По ту сторону грёз

Среди возвышающихся над необъятной, залитой солнцем поляной, деревьями проглядывали голубые кусочки неба. В золотистой траве блестели бесчисленные крошечные цветы, каких не увидишь в привычном городском парке. Часто взмахивая крыльями, с одного из пушистых соцветий вспорхнула бабочка. Как и все вокруг, она переливалась, становясь то лазурной, то сиреневой. Я протянула руку, чтобы дотронуться до нее, но тут же одернула, потому что, кружась и сверкая, прекрасное создание вдруг растаяло в воздухе, словно дым… – Просыпайся скорее! – шепчет Мэй, и я с неохотой приоткрываю глаза. Все вокруг расплывается, трудно сфокусироваться на чем-то одном: и стол, и ряды парт впереди и силуэт стоящей у доски миссис Смит – все одно для ускользающего в дымку дремы сознания. В коридоре разрывается звонок, и я слышу, как из распахнувшихся дверей выбегают с криками младшеклассники. На сегодня это для них последний урок. – Она смотрит, – настойчиво шепчет Мэй, дергая меня за руку, и я медленно поднимаю голову. Очки, по обыкновению лежавшие на столе, уже блестят на переносице миссис Смит. Приближаясь к нашему ряду, она как бы невзначай кашляет и останавливается напротив моего места. – Что ты делаешь? – спрашивает она, и от этого холодного тона хочется съежиться и исчезнуть, даже неважно куда, главное, чтобы подальше из этой тесной и душной комнаты. Впереди и сзади раздаются смешки, и миссис Смит настойчиво повторяет вопрос. Я молчу, глядя вниз, чтобы не встретиться с ней взглядом и сжимаю руки под партой. Мэй тоже молчит, но в ее глазах беспокойство. Она незаметно кивает в сторону окна, где за пеналом прячется мой блокнот. На лице миссис Смит появляется суровое выражение, но она ничего не говорит, терпеливо дожидаясь ответа. – Извините ее, – жалобно просит Мэй и поспешно замолкает, замечая мое смятение. – Я тебя не спрашивала, – обрывает ее миссис Смит, и ее рука медленно, но верно тянется к моему блокноту. Еще секунда, и… Я зажмуриваюсь, будто это поможет избежать неминуемой участи. Если она увидит, жди беды, особенно теперь, когда парни с задних парт уже хорошенько испытали ее терпение. – У нас уже перемена! – раздается недовольный возглас с третьего ряда, и скомканная бумажка пролетает мимо миссис Смит, задевая ее по уху. – Ты куда кидаешь? – кричит Питер, и несколько других голосов подхватывают его слова. Словно во время шторма, кабинет захлестывает буря ужаса и восторга. Виновник произошедшего – Майкл ныряет под парту, и к тому моменту, как миссис Смит оборачивается назад, из-под стула торчат только носки его грязных кроссовок. – Хиггинс, немедленно в коридор! – бледнея, восклицает она, и блокнот выскальзывает из ее руки с толстыми пальцами и камнями, поблескивающими на каждом. Класс захлебывается от смеха, провожая глазами Хиггинса, который покорно плетется в коридор, заложив руки в карманы. – Это был не он! – вопит Питер, но его слова теряются в хоре всеобщего ликования. Блокнот падает на пол, раскрываясь на середине, но миссис Смит, краснея до самых ушей, быстрыми шагами направляется к двери. – Можете быть свободными, – кивает она остальной части класса, что безмолвно наблюдает происходящее, и выходит, оставляя открытой дверь. До следующего звонка еще целых тринадцать минут, и, срываясь с мест, Майкл и его компания мчатся к выходу. Любопытство точит и сидящих впереди девчонок, они встают и осторожно подходят к двери. – Что ты делаешь? – оборачиваясь ко мне, Мэй глядит на пол. – Ты вообще спала вчера? Я киваю, но глаза сами собой слипаются. Мэй смешно морщит лоб. – Кого ты обманываешь? – наконец спрашивает она, наклоняясь. – Я же все вижу. Прежде, чем она успевает перелистнуть страницы, я забираю у нее блокнот и поспешно прячу его в сумку. – Она ушла, можешь не бояться, – кивает подходящий мимо Питер и тоже направляется к двери. Вскоре в опустевшем кабинете остаемся только мы с Мэй. Она хмурится и роется в своем рюкзаке, поставив его на колени. – Как ты думаешь, она видела? – спрашиваю я. Голова тяжелая и гудит, словно поезд, и рука начинает затекать под ее весом, но я продолжаю опираться на локоть. – Что видела? – спрашивает Мэй, не поднимая головы. Я перелистываю страницы тетради. – Что у меня на полях рисунки. – На полях? – восклицает она. – Нам же на проверку тетради сдавать! Уже завтра! Я вздыхаю и закрываю тетрадь, пряча свои каракули. – Знаю. Но я сотру. Мэй вздыхает и поднимается из-за парты: – Ты неисправима! Может, сходим в столовую? Мэй – единственная, кто со мной разговаривает и на переменах, и после школы. У нее длинные золотистые волосы, и она всегда носит с собой косметичку и зеркальце. Она разговорчивая, и со многими в классе болтает на переменах, будто знает их сотню лет. Мы учились вместе с начальной школы, и хотя с тех пор многое изменилось, я не только не обзавелась новыми знакомствами, но лишь еще больше замкнулась в себе. «Чем ты занимаешься?» – фраза, что я в последнее время стала все чаще слышать на уроках от миссис Смит, относилась к моим художествам. Сначала она не обращала внимания, но к концу года напряжение в классе достигло своего пика, и ее терпение лопнуло. Хуже всего дела обстояли с поведением Майкла, который терпеть не мог географию, и придумывал все более и более изощренные способы подействовать виновнице всех своих бед – миссис Смит – на нервы. В столовой даже более шумно, чем в классе, но от острого взгляда Мэй не ускользают места за дальними столиками в углу. Она ставит рюкзак на один стул и опускается на соседний, поправляя складки на юбке. На подносе два стакана яблочного сока полные лишь наполовину – едва хватило, когда нам наконец удалось пробиться к прилавку в очереди. – Ты не будешь есть? – с недоумением спрашивает Мэй и подвигает ко мне поднос. – Мне не хочется. В горле пересохло, но чувства голода нет, несмотря на то, что уже далеко за полдень. Шум вокруг только усиливает пульсацию в висках. Начинает клонить в сон, но я стараюсь держаться. – Во сколько ты ложишься? – спрашивает вдруг Мэй. Врать не хочется, но тень недоверия пробегает по ее лицу еще до того, как я успеваю ответить. – У тебя под глазами синяки, – замечает она и опускает трубочку в свой стакан. – Поздно ложиться – вредно для кожи. Может, ты поэтому такая бледная? Я мотаю головой и медленно отпиваю сок из стакана. – Я сплю, правда. Только вчера засиделась допоздна. Я очень сильно хочу попасть туда, понимаешь? – Ты имеешь в виду в журнал? – скептически произносит она, но ее удивление кажется мне нелепым, ведь в прошлом году все было точно так же. Неужели она забыла? – Тебе уже дважды отказывали, – продолжает Мэй тем же голосом, и мне кажется, будто я когда-то уже слышала то же самое, только тон и повод были другими. – Когда-нибудь у меня должно получиться… – тихо отвечаю я, но прежней уверенности в этих словах нет, и приходится оборвать их на полуфразе. – Получится ли? Это от них зависит, – задумчиво произносит Мэй. Ее стакан стремительно пустеет, и она приступает к салату. Глядя на блестящие в соусе ломтики помидоров и зеленые листья шпината, я молчу, соглашаясь с ней. Может, она права: надежда попасть в журнал появилась у меня еще в седьмом классе, но редакторы, долго присматриваясь к моим неумелым попыткам рисовать людей в полный рост, развели руками и отправили учить основы базовой анатомии. С того дня прошло достаточно времени, и я решила вновь попытать счастье в прошлом году. Уровень рисунка до сих пор оставлял желать лучшего, но месяцы бессонных ночей сделали свое дело, и мою стилизацию наконец одобрили. И вот, когда все шло как нельзя лучше, камнем преткновения оказалось совсем другое – сюжет, с которым пришлось повозиться дольше и мучительнее всего. Даже несмотря на то, что я старалась учесть каждое замечание, высказанное на собрании в редакции, это не спасло ситуацию и меня вновь ожидал отказ. Приближается конец перемены, и нестройной вереницей классы покидают столовую. На столах тут и там остаются скомканные салфетки, пустые блюдца и стаканы недопитого сока, и рассерженная повариха бросает косые взгляды на хохочущих старшеклассников. Мэй достает расческу, но, также получив косой взгляд, сразу прячет ее обратно. – Выйдем в коридор, – предлагает она, делая кислое лицо. – Здесь нельзя причесываться. Я иду за ней, и в глазах у меня темнеет, как после бега на длительные дистанции. Поспать, определенно, стоило, но теперь уже ничего не поделаешь. В главном холле Мэй вертится перед зеркалом, и в свете ламп на потолке, ее вьющиеся волосы переливаются золотистым блеском. – Я не пойду на математику, – вдруг говорит она, оборачиваясь. – Скука смертная, да еще и тест сегодня. Может, ты тоже не пойдешь? Я пожимаю плечами и киваю с натянутой улыбкой. Если не идти, то лучше вместе, к тому же, я едва ли смогу в таком состоянии написать хоть что-нибудь вразумительное. Сильно ругать за это вряд ли будут, но вот неприятный осадок останется надолго, да и Мэй не хочется бросать одну. Весь последний год, начиная с прошлого мая, она преданно держалась подле меня, несмотря на неодобрительные взгляды одноклассников, но в компании парней ей прощалось все за одну улыбку. Девчонки прекрасно знали об этом и поэтому не трогали ее. – …Ты слушаешь меня? – бодро спрашивает она, выдергивая меня из хаотично скачущих мыслей. – Ты домой пойдешь? – Думаю, да, – киваю, улыбаясь виновато. – А ты? – Я тоже домой. Пританцовывая, она поворачивается в сторону выхода из холла. Я слежу взглядом за ее порывистыми движениями, и смутное подозрение закрадывается мне в голову, но я молчу. – Меня сегодня пригласили погулять, – внезапно сообщает она. – Я так долго ждала! Удивительно, как быстро она преобразилась. Еще утром даже не улыбалась мне, а сейчас уже на седьмом небе от счастья. – Это… кто-то другой? – осторожно уточняю я, и сосредоточенное выражение набегает тенью на лицо подруги. – Нет. То есть да… смотря, кого ты имеешь в виду, – отвечает она, подходя к турникету на выходе. Охранника нет на месте, и мы выбегаем на крыльцо, толкая друг друга в спину. – А у тебя разве планов на вечер нет? – смеясь, она обгоняет меня, и я резко торможу, запинаясь о щель между плитами. – Аккуратнее! – она резко отпрыгивает в сторону. – Если я расшибусь, заставлю тебя платить за ущерб. – Ты бы лучше обо мне подумала, – смеюсь, и мы обе, воровато озираясь, ускоряем шаг до калитки. – Значит, планов нет? – повторяет Мэй, и мне становится не по себе от ее вопроса. Каждый раз это заканчивается одним и тем же: я говорю «никаких», и она с сожалением вздыхает: – Как же так! Чтобы у девушки в шестнадцать лет и не было планов? Такого просто не может быть! Поэтому на этот раз я решаю ответить иначе: – Конечно, мне есть чем заняться, – заявляю уверенно, даже слишком, чтобы сдержать улыбку. Мэй идет впереди по бортику тротуара и, кажется, так увлечена тем, чтобы не потерять равновесие, что не замечает подвоха. – Да ну? Тоже идешь гулять? – Неа. – Рисовать будешь? Я мотаю головой. Она оборачивается. – Только не говори, что готовиться к тесту, – картинно умоляет она и спрыгивает с тротуара на край дороги. – А вот и не угадала, – догоняю ее, и мы возвращаемся на тротуар, заслышав позади шуршание колес автомобиля. – Вовсе не к тесту. Я буду… спать. – Спать? – глаза Мэй округляются, она внимательно всматривается в мое лицо, но тут же кивает. – Знаешь, а тебе с такими синяками под глазами не помешало бы. Завтра чтобы не было их, идет? – Идет, – просто соглашаюсь я, и мы бьем по рукам по старой привычке с детства. – До утра еще целых восемнадцать часов. – Ого, вот это ты математик, – иронично хихикает Мэй. На углу она берет правее, и мы обнимаемся на прощание. – Удачи на свидании! – кричу вслед, и она оборачивается, чтобы показать мне язык и тряхнуть золотистыми волосами. Даже неудивительно, почему все взгляды прикованы к нашей парте на уроках и когда мы вместе идем по улице. Когда-то давно мне казалось, что во всем виноват мой невзрачный нелепый вид, но вскоре поняла, что все это – полные глупости, потому что все дело в Мэй. С этой девушкой едва могли потягаться другие красавицы класса, и она гордилась этим, не скрывая своего очевидного превосходства. Пересекая мост, я останавливаюсь ненадолго и, подняв голову, смотрю в небо. После стольких месяцев пробирающих насквозь холодов и моросящего серого дождя, горизонт наконец прояснился, и восточный ветер несет с далекого побережья долгожданный запах лета, и хотя сейчас еще стоит май, воздух утром пахнет совсем иначе. Он наполнен ароматом неизвестных цветов и свежестью трав, взошедших на полях. Совсем скоро отзвенят звонки в школах и начнется совершенно другая жизнь, полная свободы, прогулок и радости. Я невольно улыбаюсь этим мыслям, но на душе неспокойно: приближаются переводные тесты, а, значит, и неизвестное будущее, в котором мне придется все решать самой за себя. Спускаюсь с моста и иду по тротуару, медленно, выверяя каждый шаг, будто именно от него зависит, что произойдет дальше, и прохожие странно косятся на меня. Вот идет мужчина лет сорока в старомодной черной шляпе, как из другой эпохи, а его плащ развевается на ветру. Вскоре он скрывается за углом переулка. Женщина с коляской и двое детей, догоняющие ее, быстрым шагом проходят мимо и также исчезают за поворотом. Я смотрю им вслед, и мне кажется, будто я уже где-то видела их, но они исчезают так быстро, что я едва успеваю заметить их лица. Солнце стоит в зените и уже начинает припекать в спину. Я ускоряю шаг и, подходя к своему подъезду, отпираю дверь. В квартире пусто и как-то непривычно безмолвно; только крошечные пылинки кружат в длинной косом луче, пересекающем коридор. Я оставляю рюкзак на полке у двери и в одних носках прохожу в комнату. Стол, заваленный бумагами и сотней всевозможных безделушек: заколок, карандашей, ластиков, скрепок – все в беспорядке, и страшно даже подумать о том, чтобы подступиться к уборке. Игнорируя навязчивое желание смести все это со стола на пол, отбрасываю в сторону стопки исчерканных листов и осторожно вынимаю из столешницы новые. В кармане пиджака надрывается телефон, и приходится достать его, чтобы снять трубку. На экранчике розовыми буквами загорается «Мэй», и я сбрасываю. Только берусь за карандаш, и вновь раздается резкая трель. На этот раз звонит мама. – Алло. Где ты сейчас? – спрашиваю, стараясь голосом не выдать беспокойство. – Я еще в школе. – Я на работе, – отвечают на другом конце провода. – Ты через два часа дома будешь? – Да, – киваю, но внутри чувствую напряжение. Она может попросить что угодно, даже если мне ради этого придется провозиться на кухне три часа или съездить на другой конец города, но на этот раз все обходится единственной просьбой: – Зайди в магазин по пути, купи что-нибудь к ужину, ладно? – Конечно, – снова киваю и вешаю трубку. Она всегда так занята, что едва бывает дома даже на выходных. Когда они с отцом разошлись, все стало намного запутаннее, чем когда они жили вместе, и хотя она уверяла меня, что так будет лучше для всех нас, она почти перестала появляться дома сначала только по понедельникам, но потом все чаще и чаще, до тех пор, пока обязанности по работе не захлестнули ее с головой. Временами мне начинало казаться, что она нарочно обманывала меня, чтобы подольше не возвращаться, но проверить это все равно было невозможно. Опершись подбородком о ладонь, несмело провожу первую линию. Карандаш лишь царапает бумагу, но полноценная картинка никак не вырисовывается. Переворачиваю лист, чтобы начать заново – тот же результат. Это уже пятая попытка за последние пару дней. Откладываю карандаш и беру кисть с самым тонким кончиком. В конце концов, если не получается так, наверняка должно выйти иначе? Воды в стакане едва хватает на то, чтобы обмакнуть кисть один раз, она мутная и пачкает краски в палитре, но я продолжаю возить ею по листу, в попытках нарисовать ровный контур. Карандаш неудачно попадает под локоть, и рисунок смазывается. Я отбрасываю кисть, молча смотрю на очередной испорченный лист, и неприятное осознание подбирается ближе – ничего не выйдет. Лучше бросить. Мэй права, и то, что она не была на моем месте, только делает ее более объективным наблюдателем: в позапрошлом году было то же самое. Похожее повторилось и год спустя, и уже тогда какой-то голос настойчиво шептал мне, что мои жалкие попытки никогда не дадут плодов. Ничего не выйдет, если повторять то же самое – ошибаться, чувствуя, что идешь не туда и упрямо бить по тем же клавишам, в ожидая услышать другую мелодию, выбирать те же краски, отчаянно желая получить новые цвета. Скрываясь за шатром занавесок, солнце бросает прощальный луч на запылившийся мольберт в углу комнаты, и плывет на запад. Отставляя в сторону палитру, я отодвигаю листы, и опускаю голову на руки. Думать совсем не хочется. Мысли вяло текут сами собой, но ни одна из них не задерживается надолго. Все вокруг замирает, будто, скрывшись за шторой, солнечная улыбка унесла с собой то оживленное удивление, в которое пришли все предметы, неделями не видевшие света. Замерли пылинки, замерла, лишь слегка подергиваясь, стрелка часов. Дрема, опускаясь на комнату, как прозрачное покрывало, убаюкивающе поет понятную только ей одной колыбельную. Глаза начинают закрываться сами собой…