Медиум

На работе у Эрвина Ривай не появлялся с тех пор, как уволился оттуда. Там всё осталось по-прежнему. Шторки на окнах, конечно, со временем поменялись, но их цвет остался прежним. Да и внутри чисто до такой степени, будто бы кто-то специально проверял выполнение уборки. Ривай обвёл взглядом пустое помещение. Всё-таки порой Эрвин оказывался предсказуемым донельзя. — Извините, но мы уже закрыты! Ривай обернулся на звук голоса и, как только узнал человека, стоявшего неподалёку, повёл плечами, ощущая себя так, словно вернулся назад на несколько лет. Майк, похоже, тоже не был рад подобной встрече, поэтому рабочая улыбка тут же сползла с его лица, сменившись угрюмым выражением. — Что ты тут забыл? — недружелюбно спросил он, протирая руки белым полотенцем. — Заблудился? Впрочем, неважно. Мы закрыты. — Эрвин ещё здесь? — не обратил внимания на грубости Ривай. — Тебе-то какая разница? Насколько я знаю, Эрвин с тобой больше не общается. — Много ты знаешь. Так он здесь или нет? Майк колебался. А раз он колебался, значит, Эрвин здесь, и проблема лишь в том, сообщать ему о госте или нет. — Сейчас позову его. Разбирайтесь сами, — Майк скрылся за дверью служебного помещения. Когда Эрвин наконец явился, ему не удалось скрыть напряжения. Конечно, Майк сказал, кто его ждёт. Удивительно, что он вообще согласился выйти, ведь в последнее время он даже не пробовал позвонить и извиниться. Принял бы Ривай его извинения или нет — уже другой вопрос. — Ривай, — тихо выдохнул Эрвин, будто бы заново узнавал его имя на вкус. — Сразу скажу, что хотел лишь убедиться, что ты ещё живой. Эрвин закрыл за собой дверь служебного помещения, но не отошёл от неё. — Убедился? — Ты говоришь так, словно это я тебя завалил на стол и попытался овладеть против твоей воли. — Ривай понял, что ожесточившийся голос выдал его — сохранить полное спокойствие не удалось. — Жаль, я не смог увидеть твою скрытую сторону с самого начала. А Эрвин молчал, словно эта встреча была для него нежеланной. Лишней. — Я тебя выдумал, Эрвин, — сказал Ривай и закрыл глаза, дыша глубоко и медленно. Тьма окружила его мгновенно, а тишина, повисшая после произнесённой фразы, заставила поверить, что он действительно разговаривал сам с собой. — Выдумал для себя, чтобы не было совсем скучно. Создал тебе тот образ, который хотел видеть, и пытался стереть то, что мне не нравилось. Но, увы, ты настоящий с моей выдумкой не смог стать одним целым. Когда Ривай открыл глаза, Эрвин всё ещё смотрел на него, не мигая. — Не боишься, что и Эрена ты выдумал? Для себя, — эхом повторил последнюю фразу Эрвин. — Не боюсь. Он слабее тебя в некотором смысле. Зачем мне выдумывать кого-то слабее? — Ривай помолчал, сначала мысленно отвечая на вопрос, а потом повторил ответ вслух. — Поэтому он настоящий. — Он знает про твою боязнь темноты? — Возможно, — Ривай серьёзно посмотрел на него. — Моя темнота — это ты. Но в то же время в тебе было моё спасение. До определённого момента. — Не быть тебе положительным героем сказки. — Это не сказка. Это жизнь. Здесь нет чёрного и белого, поэтому я не могу осуждать твои поступки. В жизни для всего есть причины, но я понимаю, что тобой двигало. Теперь понимаю. — Уверен, что справишься? Тебе придётся вести за собой. — Не уверен. Но и стоять на месте я больше не хочу. Ривай заметил разочарование на лице Эрвина. Он пропал, потому что был слишком гордым человеком, привыкшим получать всё, что хотел. Возможно, та ситуация с Эреном заставила даже его понять, что недостаточно всего лишь хотеть. Бывают рамки, переступать которые нельзя, иначе всё разрушится. Спрашивать о том, искренне ли было признание в ту злосчастную ночь, когда погибла Петра, Ривай не стал. Даже если и так, во второй раз Эрвин ни за что не признается и лучше соврёт, но уйдёт с поднятой головой, не показав слабость. Ривай это знал, поэтому больше ничего не спросил. Вместо него разговор продолжил Эрвин. — Я переезжаю. — Переезжаешь? — В Берлин. Раз ты остаёшься здесь, то уеду я. Эрвину не пришлось ничего объяснять. Он был неглуп, поэтому трезво оценивал свой поступок, прощение для которого нельзя заработать словами — лишь временем. — А как же работа? Снова всё бросаешь? — Оставляю пивоварню Майку, а там начну всё заново. Забавно, что он сдался только сейчас. Это ведь длилось не год и не два. Целых восемь лет, потраченных практически впустую. Однако как бы плохо ни поступал порой Эрвин, были и те поступки, за которые его можно благодарить. — Быть может, мы ещё встретимся, — бросил Эрвин перед тем, как Ривай переступил порог паба. Ривай на мгновение остановился, но быстро сообразил, что так делать не стоит, и оставил порог позади себя. — Когда-нибудь, Эрвин. Когда-нибудь, — сказал он и хотел было закрыть дверь. — Ривай! Дверь осталась незакрытой. В проёме Ривай видел наконец-то изменившее лицо Эрвина. Настоящие эмоции подменить сложно, особенно если они такие. Если из-за них больно. Даже Эрвину Смиту порой не под силу удерживать себя в руках. Это осознание позволило Риваю считать, что присутствие Эрвина в его жизни всё-таки имело огромный смысл. — Прости. Ривай не смог ничего ему ответить. Сейчас ответа не было, а когда он появится, Эрвин будет далеко. — Когда-нибудь, — повторил Ривай и закрыл за собой дверь.

* * *

Поздним вечером около реки было холодно. Дул резкий ветер, заставляя кутаться в пальто. Город погружался в ещё большую тишину, чем днём. Ривай долго держал фотографию в руках. У Петры была красивая улыбка — такая же, как и на этом фото. Петра была настоящей… живой. Тёплой. За тот год, проведённый без неё, Ривай успел забыть, что находящийся рядом человек может вызывать целый водоворот чувств, от которых нельзя спрятаться и которые нельзя забыть по своему желанию. Он любил её — вот то, что нельзя было передавать через Эрена. Эрен — это новая страница, новая глава. Эрен — это всё заново, это вторая попытка. Эрен — связующее звено между людьми и призраками. Для Ривая же способность Эрена невольно стала мостом в прошлое, который мог перерубить только он сам. Эрен сказал, что в его силах отпустить прошлое и идти дальше. То, чего так долго добивался и Эрвин. Дождавшись порыва ветра, Ривай расслабил пальцы, выпуская фотографию из рук. И ветер, радостно и отчасти тоскливо засвистев рядом, подхватил важную часть его прошлого, унося вместе с собой прочь, последовав за течением реки.