Флешбеки Ван Гога

Часть 12. Январь. *** Темно. А ещё очень душно. Кажется, это амбар, потому что тонко воняет куриным помётом. Запах не был сильным, в холод вообще любые запахи притупляются. Дышать будто что-то мешало, а сам Гойя ощущал себя меньше мыши. Тьма вокруг закручивалась в спирали, переливалась, становилась то больше, то меньше, давила. Этого нельзя было увидеть, но мальчик прекрасно это ощущал. Он стремительно становился меньше по сравнению с тьмой, пока не стал нулём. "Меня не существует..." – подумал Гойя. Не существует... А он вообще был? Как же трудно дышать. Он даже не ощущал холод, хотя откуда-то знал, что вокруг морозно. Тьма ворочалась, а вялые потоки воздуха будто проходили сквозь Гойю, оно и верно: разве может ветер задеть ничто? Ничего толком не происходило, лишь бегали перед глазами невидимые вспышки, какие всегда преследуют оказавшегося в полной темноте человека, порождённые иллюзией привыкшего к хоть какому-то свету глаза. Так бы всё и оставалось тихо и противно, только где-то вдалаке вдруг зазвучал свисток поезда или визг закипающего чайника, что становился всё громче и громче, вместе с ним росло какое-то стылое и стремительное, как ветер, чувство... Ужас. ...Всепоглощающий ужас от того, что вот-вот столкнутся два совершенно разных и неправильных объекта. Один невероятно большой, настолько большой, что никогда не было, нет и не будет чего-то более массивного. Другой наоборот маленький, до такой степени ничтожный, что по сравнению с ним кварки - целые вселенные. Плоская точка в пространстве, не имеющая сторон и даже значения. Меньше любой элементарной частицы. И эти два объекта вот-вот столкнулись бы... Душа леденела от невозможности и неизбежности предстоящего. Страх насквозь пробил, уничтожил скорлупу небытия, и позволил художнику насладиться каждой ноткой, каждым мгновением и переливом этой ослепляющей первобытной эмоции. Теперь он смог явственно ощутить себя. Ничто ведь не может бояться. Гойя проснулся. Он быстро сел, тяжело дыша, а на его лбу проступил холодный пот. Кошмар. Снова. В последний год они стали частыми гостями в его обычно пустых сновидениях. Сначала промежутки были большими: несколько недель. Но со временем они сокращались, пока не стали являться каждую ночь, лишая его всякого покоя и отдыха. Тессеракт о них не знал, так как жил в другой комнате, да и при пробуждении художник не кричал, максимум скрипела кровать или слышалось тревожное дыхание. Здесь были плотные стены, так что даже если Гойя падал на пол или подскакивал, они не позволяли звуку распространиться. Хотя однажды он поведал о своей проблеме. Тессеракт лишь отмахнулся: – Да подумаешь, кошмары, мне вон тоже они постоянно снятся. Всё вижу там рыло своей бывшей, так и хочется вмазать. Кстати, надо будет сходить к цирюльнику, чтобы он проверил, не оставила ли она мне каких паразитов. Вроде приличной девушкой казалась, даже в борделе не работала, а вон как обернулось. Я слышал от своего знакомого экзиса, что какая-то рыжая бестия высосала у него всю энергию, едва не лишился способности, представляешь?- Тессеракт ещё час говорил про бывшую-сволочь, на которую он столько потратил, и которая получив достаточно денег сразу свалила в закат. Он показывал паспортную амбротипию с ней, критиковал внешность, называя жирухой, хотя на фото была запечатлена очень молодая и хрупкая девушка. Гойя пытался вновь поднять тему кошмаров, но передумал. Можно подумать, он сам в аптеку за лекарством сходить не может. Фармацевт в лавке задал пару вопросов и, услышав ответы, предложил морфий. Гойя вспомнил статью из журнала про то, что это вещество вызывает сильное привыкание, и отказался. Он знал про свою склонность к формированию привычек – как вредных, так и полезных. Например, теперь он жить не мог без чистки зубов и ежедневного принятия душа. Зато от страсти к сигаретам ему уже никогда не избавиться. Аптекарь следом порекомендовал и опиум, но художник и его не стал брать. Пожав плечами, тот прописал отвар из тимьяна, ромашки и душицы. Всё это в изобилии водилось на местных лугах, так что достать нужное не было бы проблемой. Хотя это немного странно, ведь аптека как раз продаёт травы, зачем же лишать себя прибыли и рекомендовать что-то настолько доступное? Неужели аптекарь пожалел Гойю из-за его плачевного внешнего вида? Подглазины заметно увеличились из-за плохого сна, так что скульптор, направив взгляд вниз, мог увидеть их без зеркала на своих щеках. Волосы свалялись и потеряли блеск, согнутая спина идеально дополняла образ канцеляра-работяги. Если бы не одежда в пятнах краски, все бы думали, что этот измотанный человек в аптечной лавке – очередная жертва бюрократической системы. Гойя уже неделю регулярно употреблял отвар, но результат был скорее отрицательный. Его просто клонило в сон даже в рабочее время. Прогулки на свежем воздухе и стакан молока перед сном также не помогли. Какая-то бабка принялась читать молитву, увидев Гойю на рынке, когда он покупал охру. По дороге домой высыпалось больше половины жёлтого порошка через дырку в мешочке, и когда Гойя готовил краску, наливая льняное масло в миску с охрой, она вышла слишком жидкой из-за несоблюдения соотношения. Это стало видно лишь после десятиминутного перемешивания. Художник вздохнул. Даже не заметил изменение веса груза. Кошмары всё сильнее изматывали, так что при всём желании Гойя не мог работать так же эффективно, как раньше. Ко всему прочему, разнообразие ночных ужасов полнилось, и периодически в его сны являлась какая-то чёрная фигура с размытыми очертаниями, но чёткими намерениями – не направленными на благо Гойи. Она вызывала сильнейшие отвращение и страх, он предпочёл бы видеть более безликие и абстрактные сны, чем снова с ней сталкиваться. Пострадало качество работ, хоть те и завершались в срок. А это было очень плохо, ведь такими темпами эксперты быстро раскусят фальшивку. Ещё и раствор оказался приготовлен неправильно, так что следы кислоты стали слишком явными, непохожими на настоящую коррозию. И проблема ведь заключалась не столько в усталости – Гойе не привыкать, да и если работа увлекательная, можно позабыть даже о боли в затёкших конечностях – сколько в моральной неспособности продолжать. Физически трудно было заставить себя взять в руки молоток или кисть и продолжить, вместо этого он часами пялился либо в потолок, либо на незаконченную копию. Раньше скульптор никогда не наблюдал подобного за собой, и это оказывало разрушающий эффект. Тессеракт, само собой, тоже заметил снижение качества фальшивок и устроил выговор. – Ну вот серьёзно, у тебя же всё есть: собственная комната с высокими потолками, просторная студия, лучшие в Дольмене(и вообще во всей Спирии) материалы, хорошая еда и одежда. По сравнению с тем, что было шесть лет назад, это просто сказка. Так в чём проблема, я не понимаю? – Я же уже говорил, я не могу нормально спать. – Почему? У тебя что, в желудке урчит так, что шум не даёт сомкнуть глаз? Или, может быть, кровать недостаточно мягкая? Это же одна из лучших перин, что только есть в этом городе! – Я не знаю, почему мне снятся кошмары. – А я знаю. Ты просто с жиру бесишься, не хватает былых острых ощущений, видимо. Вот они даже снятся тебе! Думаешь, что раз у нас теперь достаточно денег, так можно не работать? Зря ты так, ведь вполне может случиться так, что ты окажешься на улице. – Ничего подобного! – Я не вижу объективных причин для твоей лени. – Да я даже в аптеку ходил, но травы не помогают. – Потому что нет болезни, очевидно, а ты обычный ипохондрик. Просто продолжай работать и не жалей себя попусту. Я видел, когда тебе было действительно плохо. Но теперь-то это в прошлом. Так что давай, не морочь мне голову, у меня и свои проблемы есть, между прочим. Ты же не думаешь, что я только твоими делами озабочен? Я тут личную жизни пытаюсь наладить, а ты своим несерьёзным отношением к обязанностям подводишь меня. Не стыдно? – Но... – Гойя не нашёл, что сказать. Что-то будто резануло осколком по внутренностям, только аргументы Тессеракт приводил, кажется, весомые. Может, и правда просто не обращать внимания на выгорание и проявить силу воли? Как бы он ни старался забыть о кошмарах, часть из них будто нарочно стала преследовать его наяву. Именно начальная стадия: обезоруживающее ощущение собственного несуществования. Иногда он будто видел себя со стороны и не мог поверить, что вот этот забитый и жалкий урод это он. Гойя помнил себя сильным и благородным, возможно, немного загадочным, мрачным, и имеющим своеобразный юмор. Он был таким когда-то, но теперь умер. Фальсификатор? Преступник, по вине которого страдают сотни творцов? Звучит как полный бред. Как так вышло? Почему? Невозможно. Нет. Это не он. Жизнь вдруг стала казаться невыносимой. Ван Гог стал реально часто курить, уходя в укромное место во дворе(теперь их собственном). Чтобы хоть на время забыть об ощущениях из сна, что теперь переместились в реальность, он стал помаленьку выпивать. "Это дорогой спирт, а не какая-то бодяга. Говорят, бокал хорошего вина или шампанского раз в день даже полезен для здоровья." – размышлял он. Дозы неумолимо увеличивались, и скульптор старался не думать об этом. Тессеракт сейчас пытался через каких-то подставных лиц подать в суд на бывшую, дабы отвоевать те деньги с подарков, так что ему было вообще не до товарища. Сознание притуплялось, и интеллект будто откатился на несколько пунктов назад. Кажется, это было влияние постоянного курения и употребления спиртного, но Гойя уже не мог остановиться, ибо только это обеспечивало так называемый укол амнезии для психики. Он повесил ткань на зеркало, чтобы не видеть своё отражение, потому как оное слишком сильно расходилось с его представлениями о себе. Иногда ему казалось, что он занял чужое тело и потерял память о прошлой жизни, и что именно поэтому он страдает – от тоски по старой родной реальности. Старые комплексы по поводу отсутствия индивидуального стиля переросли в сомнения в своём собственном бытие. Гойя не любил вспоминать прошлое, возможно, именно поэтому теперь он не мог мысленно отправиться в детство. В голове находились лишь размытые обрывки зимних пейзажей и звёздное небо – тоже нечёткое. Пропали имена и лица, лишь только один образ остался с ним, как жирное чернильное пятно на мокрой бумаге. Кажется, он и являлся в кошмарах, что обретали подробности со временем. Вот бы вспомнить, с чем этот образ связан... Естественно, качество подделок падало ещё ниже, и Тессеракт, смотря на новую сданную работу, лишь громче возмущался. Однажды Гойя допустил асимметрию, причём настолько заметную, что даже неопытный глаз уловил это. Тессеракт был в ярости. – Это... Это что? Я тебя прямо не узнаю. Амбротипия и твоя работа – совершенно разные вещи. Ты даже в пятнадцать лет делал копии лучше... У меня нет слов. Это ужасно. Гойя не нашёл, что ответить. Он молча выслушивал упрёки, прекрасно понимая, что заслужил их. – Такое стыдно показать даже необразованным крестьянам, не то что перекупщикам. Ты прямо превзошёл себя по уродству. Или ты пытался изобразить результат деятельности скучающего первоклассника на уроке лепки? Ты знаешь, я уже давно заметил, что вместо работы ты сидишь и ловишь ртом мух. Честное слово, я уже, наверное, месяц не видел тебя с долотом или палитрой в руках. Я ведь уже столько раз предупреждал, но нет, ты продолжаешь наглеть и подставлять меня. Что я скажу и покажу на следующем собрании коллегам? Инсталляцию говна мамонта? – я не специально. – Ага, и вот этот яд ты тоже не специально купил, да? – Тессеракт махнул рукой в сторону студии, где через полураспахнутую дверь виднелась на столе бутылка. – Я в курсе обо всех твоих тратах, просто у меня нет ни сил, ни времени с этим разбираться. Кажется, даже семилетнего ребёнка проще оставить без тщательного присмотра, чем тебя. Ты алкоголик, ты это понимаешь? И ведь я даже твою долю убавил, чтобы ты не покупал эту дрянь, чтобы оставалось только на краски, но похоже, спирт и табак для тебя всё-таки важнее. Смотреть противно. Гойя продолжал выслушивать, потупившись. Тессеракт сделал глубокий вдох и помассировал виски. – Мне придётся временно лишить тебя процента с выручки, пока ты не исправишься. Такой результат, – он показал на свежеиспечённую фальшивку, – Меня не устраивает. Начнёшь делать нормально, тогда подумаю о том, чтобы снова назначить гонорар. Гойя был слишком уставшим, чтобы спорить. Больше всего ему сейчас хотелось уйти подальше от упрёков, чтобы снова забыться, израсходовав остатки спирта. Через некоторое время Тессеракт ушёл, а он уснул прямо на полу. Снова сон. В этот раз здесь душно и тепло, а также воняет протёкшими соленьями. Мягкая и шёлковая темнота скользит по коже Гойи, пока тот смотрит на яркий прямоугольник дверного проёма. В нём появляется человеческая фигура, в этот раз её контуры даже не плывут. Она довольно высокая и определённо мужская, не то тонкая, не то широкая, несколько лохматая, и в одежде, которая будто бы постоянно изменяется на силуэте. Больше ничего примечательного сказать было нельзя помимо того, что её глаза... Глаза фигуры горели ядрёным лимонно-жёлтым. К горлу подкатило, внутри всё скручивало от омерзения, как и всегда в подобных снах. Гойя пытался подвинуться назад, но лишь скользил по бархату тьмы и увязал в ней, так что всё, что оставалось – это смириться с чувством отвращения и страха, с ужасом ожидая, что будет. Внезапно в голову пришла мысль, что редко для снов, особенно кошмаров: если бы фигуры не стало, Гойя снова начал бы существовать. Художнику это показалось настолько значимым и гениальным, что превратилось в идею фикс. Сценарий происходящего сна не стал развиваться дальше благодаря горничной(храни её матерь Аполлинария). Она случайно задела спящего человека тряпкой, пока мыла полы. Стоило ему открыть глаза, как женщина рассыпалась в извинениях. Он молча встал и стремительно направился в свою комнату с решимостью найти корень всех своих бед, определить личность фигуры. Наступили тёмные времена. Попробовав обдумать свою жизнь вместо того, чтобы снова забыться, позволив себе упасть в бездну притупляющего опьянения, Гойя обнаружил, что сейчас переживает самое худшее время в своей жизни. Последние пару месяцев он совершенно не мог работать, вдобавок недавно его лишили дохода. Можно сказать, он опустился на самое дно. Вот и решил наконец всерьёз поразмыслить над своими чувствами. Скудный, однако, материал для анализа. Но каждый раз, начиная погружаться в недра сознания, он засыпал. И, конечно же, видел кошмары и те лимонные глаза, что почему-то казались подозрительно знакомыми... Почему-то у него в упор не получалось вспомнить хоть что-то из детства – всё было настолько серьёзно, что художник не мог сказать, ходил ли он в школу или учился на дому. Да что там, лица собственных родителей куда-то испарились из его памяти. Его мать была блондинкой или брюнеткой...? А отец... Носил ли он очки? Какого был роста? Зато люстра – люстру он помнил замечательно, каждый её миллиметр. *** Однажды Гойя услышал какой-то звон на кухне и вышел проверить. Там он застал Тессеракта, который кинул об пол уже вторую тарелку. На столе лежала смятая газета с изображением трупа под главным заголовком, а также распечатанное письмо. – Они убили моего друга детства! – прорычал Тессеракт, его лицо было жутко потемневшим. Гойя пробежался глазами по статье. Несчастный случай. – Это тот, что давал нам списки проверенных контрабандистов? – Да, – ответил Тессеракт, отвернувшись. Гойе показалось, что голос его дрогнул, – А ещё это он слал мне деньги, когда мы были на дне. Если бы не он, я бы никогда не начал разбираться в механизмах рынка. Гойя достал из заначки абсент. Довольно дешёвый и дрянной, полынью там даже не пахло. Тессеракт сначала послал его на три буквы, но спустя некоторое время всё-таки притронулся к напитку. – Я это просто так не оставлю. – пообещал Тессеракт. Гойя смотрел на него, прислонившись спиной к шкафу и скрестив руки на груди. Он подумал, что если бы он сейчас существовал, то, наверное, тоже бы сожалел о смерти, и может, даже сочувствовал бы Тессеракту. Однако внутри у него было лишь пустое серое поле, на котором не могло расти ничего, кроме семян апатии. Кажется, он видел однажды мертвеца из газеты, правда очень давно, ещё когда ходил на встречи с союзниками. Друг Тессеракта происходил из богатой семьи, но поругался с родителями. Вроде, чем-то позорил семью. После разрыва у него сохранились активы, подаренные на совершеннолетие, и тот отлично ими управлял, однако не брезговал и нелегальными способами заработка, которые порой приносили намного больше дохода. Только при такой жизни у каждого неизбежно появляется масса врагов. Очередная смерть никого не удивит в преступном сообществе. *** Гойе было плохо. И физически, и морально. Несмотря на это, он сел за работу. С новости о смерти друга детства прошёл месяц. Всё продолжалось так же, как и раньше, только Тессеракт перестал отчитывать. Он вообще не обращал внимания на скульптора, будучи с головой в бумажках, а ещё он большую часть времени отсутствовал дома. Процесс работы с мрамором шёл очень тяжело и муторно. Волшебство, которое шептало Гойе на ушко, где поставить точку и какой угол для удара выбрать, словно бы улетучилось. Раньше его руки были будто совершенной машиной по высеканию статуй, они скользили по воздуху, как по маслу, вселяя в мёртвый камень жизнь, а теперь он не мог сделать ни удара, боясь всё испортить. С усилием воли и монотонным страданием, день за днём он подводил скульптуру к заключительной стадии. Ещё немного, и можно будет опустить её в раствор, закопать на недельку, да постучать в нужных местах для образования трещин. Руки забились от усталости. Камень – очень неподатливая стихия. Почувствовав жажду, уставший фальсификатор направился к лестнице, чтобы подняться с цокольного этажа, где находилась студия, наверх. Он сам попросил выделить себе подвальную комнату для работы, так ему было привычнее. Уже когда он, напившись, спускался обратно вниз, издалека стало видно странную картину. Гойя всегда ходил бесшумно, вот и теперь он недоверчиво подбирался ближе, и сердце его леденело с каждым шагом, потому что то, что он видел, приобретало чёткие очертания. Скульптор притаился и замер, как мышь. Внизу стояли вплотную две фигуры, одной из которых был Тессеракт... ...который зажимал рот ребёнку лет шести. Второй рукой он прижимал вырывающегося малыша к себе. Гойя застыл в ужасе. В следующую секунду его захлестнула волна дикого отвращения и липкого страха. В голову словно ударили кувалдой. Какого чёрта..? Маленький мальчик изо всех сил боролся с Тессерактом, видимо, поэтому тому понадобилось остановиться – изначально он куда-то вёл или нёс дитя. От отчаяния по детским щекам струились слёзы. Товарищ Гойи был слишком сосредоточен на борьбе, поэтому никак не мог заметить наблюдателя сверху, а вот ребёнок, вскинув пушистую голову, наткнулся взглядом на художника, и в отчаянном выражении его глаз ясно проследилась мольба о помощи. Но Гойя чувствовал себя, пожалуй, ещё более беспомощно, чем этот малыш. Сердце бешенно колотилось в груди, и дышать стало трудно. Он сам не понимал, почему его тело так бурно реагирует на это зрелище. Было в этом что-то глубоко-мерзкое и извращённое, ни один другой вид насилия не вызывал внутри него такой же реакции отторжения, как насилие мужчины над ребёнком. Несомненно, любое причинение вреда против воли ужасно, однако то, что он сейчас видел, будто стояло особняком от всего остального. Что-то лениво зашевелилось в затуманенной памяти, но выходить наружу оно никак не спешило. К горлу подкатил ком. Гойя почувствовал головокружение, так что попытался поскорее убраться куда-нибудь. Внутренности отчего-то скрутило. Он едва успел доковылять до порога своей комнаты, находящейся на втором этаже, как его стошнило, а потом сознание покинуло тело. *** Эти большие отчаянные глаза клеймом въелись в сознание Гойи. И теперь он смотрел на них, уже пустые и покрасневшие, мерно и безвольно покачивающиеся в рассеянном полумраке. Когда картинка обрела чёткие очертания, художник увидел позади ребёнка желтоглазого дьявола, что поглаживал мальчика по бедру своими длинными костлявыми пальцами, вбиваясь внутрь него. Маленькое тельце казалось безжизненным и вялым, в нём не осталось и следа прежней борьбы или каких-либо эмоций. С подбородка свисала вязкая нить слюны, слегка розоватая от крови. Мягкие светлые волосы были так сильно растрёпаны, словно его за них постоянно таскали. А два жёлтых огня позади походили на свет, просачивающийся сквозь прорези в топливном отсеке бака – такие же навязчиво-ядрёные и провонявшие машинным маслом. Они пристально смотрели на Гойю и будто получали удовольствие от того, что он за всем этим наблюдает. Каждый новый раздающийся в помещении шлепок был будто очередным гвоздем в гроб психики Гойи. Вместо того, чтобы что-то предпринять, фальсификатор трусливо забился в угол, закрыв руками уши, зажмурившись и дрожа. Кровь шумела в ушах, и кожу покалывало от холода, хотя в комнате без дверей и окон стояла духота. Это было невыносимо. Однако теперь он всё понял. Та фигура, что являлась ему во снах. Это же был Тессеракт! Причина всех бед! Эта мысль засияла невероятно ярко в сознании Гойи, заняла большую его часть, и не отпускала. Теперь всё ясно, всё понятно... Ядро проблемы всё это время находилось прямо у него под носом. Надо просто убрать его, и всё наладится, и он снова будет существовать и станет прежним, таким благородным и уверенным в своих силах. Гордым и красивым, как раньше. Правда ведь..? А этот безвольный слабый трус, что сейчас завладел его телом, что не имел стиля, и что появлялся в зеркале вместо Гойи, сдохнет навсегда. *** Очнулся он поздно ночью в своей постели. От мысли, что Тессеракт трогал его своими грязными руками, чтобы перетащить с пола на кровать, скульптор едва не блеванул опять. Всё наработанное годами доверие куда-то испарилось. Пожалуйста, лишь бы его перенесла горничная... Прикосновение женщины априори менее отвратительное, но всё равно неприятное. Гойя сразу вспомнил всё, что видел: и сопротивляющегося ребёнка, и ту душную каморку с эхом шлепков, и горящие глаза, и свои мысли(их в первую очередь). Что будет делать Тессеракт, узнав о свидетеле? В лучшем случае его ждёт неприятное откровение, а в худшем... Лучше не думать об этом. Теперь-то всё сходилось... Ему всегда казалось, что девушки Тессеракта выглядели уж слишком молодо, но он не придавал этому значения, ну мода сейчас такая на хрупкость и нежность, подумаешь. Сейчас он ясно понимал, что был сознательный выбор. Той самой бывшей, с которой судился этот грёбаный педофил, на вид можно было дать не более четырнадцати лет. А ещё когда-то давно Тессеракт упоминал, что думает о том, чтобы пойти работать учителем. Было до тошноты мерзко узнать, что друг и напарник, с которым вы пережили столько приключений, оказался самым низким из людей. Он хоть и ранее не блистал альтруизмом или высокими нравственными принципами, это был уже перебор. Если бы Гойя сейчас существовал, он определённо почувствовал бы боль, словно от предательства. Но это не так, поэтому всё, что оставалось – брезгливая ненависть к растлителю. А ведь скорее всего этот мальчик не единственная жертва... Гойя и ранее слышал подозрительную возню, но не выходил из студии, так как был либо очень увлечён работой, либо валялся на полу в пьяной апатии. Господи, даже мысли об этом вызывают омерзение. Сколько детей в итоге пострадало? И где они все..? После увиденного легко верилось, что Тессеракт мог расчленить и закопать или скормить собакам части невинных тел. Ну не возвращал же он похищенных и изнасилованных детей в семью. Доложить жандармам? Бред. Его самого казнят или кинут в темницу до конца дней. Об убийстве Гойя даже не думал – во-первых, это неправильно, а во-вторых, он бы физически не смог победить напарника. Лучшим решением казался побег. Скульптор предпочёл бы сдохнуть от голода в нищете, нежели жить под одной крышей с насильником и помогать ему зарабатывать. Решив не откладывать в долгий ящик, Гойя тихо встал, положил в поясную сумку всё самое необходимое и прокрался в коридор. Порывшись в вещах Тессеракта, он выудил оттуда несколько ониксов. Его уже бывший товарищ никогда не прятал от него деньги, потому что Гойя никогда не воровал и даже не мыслил об этом. На первое время должно хватить. А от владельца не убудет: фактически тот и так ему должен за недавно законченную копию. Гойя вышел через запасной выход для отступления, чтобы не шуметь замком на извилистых воротах. Он ничуть не сомневался в своём решении, даже чувствовал облегчение. И как ему в голову раньше не пришёл такой простой способ выбраться из ловушки? Он ведь никогда не планировал заниматься фальсификацией дольше пары лет, и неоднократно говорил Тессеракту об этом, только тот, похоже, забыл. Теперь-то всё стало просто. Давно стоило послать всех к чёрту и уйти. Как ни странно, Гойя был даже немного благодарен тому, что увидел ту сцену. Если б этого не произошло, вряд ли бы у него сейчас нашлась решимость для побега. Несомненно, мальчика жалко, но что он вообще может сделать? Напарник превосходит его и по физическим, и по интеллектуальным параметрам, особенно сейчас, когда художник перешагнул почти все стадии деградации. У него нет ни шанса. В последний год мышление скульптора действительно ослабло, а сознание походило на туманное облако со слепыми птицами-мыслями, что никак не могли собраться в клин, дабы наконец сдвинуться с места и полететь в едином направлении. Он даже не осознавал, как сильно ухудшились его когнитивные способности. Не то чтобы, выйдя на спящую улицу, он почувствовал себя значительно лучше, просто свежий воздух, предвкушение трудностей и обретённая свобода заставляли покрывшиеся пылью извилины шевелиться, а также пробуждали давно забытое чувство риска. Ощутив лицом предрассветную прохладу леса, Гойя с колотящимся сердцем шагнул в неизвестность. Лесная почва, вся в перегнившей листве, приятно пружинила под ногами. Ветки хлестали по рукам и лицу, оставляя небольшие царапины, пока он рысью бежал сквозь голубоватую дымку. Жаль, что не взял с собой никакой тёплой одежды, но сейчас это было совершенно не важно. Ах, он даже не знал, куда несут его ноги – просто надеялся выйти к какой-нибудь деревушке, а оттуда уже уехать как можно дальше, и лучше на юг, потому что в северной части Спирии у Тессеракта очень много знакомых. Дорога оказалась длинной, и когда солнце касалось горизонта, Гойя взошёл на какую-то гору. Сам не ожидал от себя такой прыти, потому что все называли его слабым. Хотя, он же и не общался ни с кем, кроме своего бывшего напарника и госпожи луны, которая всегда снисходительно молчала. Подняв взгляд вверх от неровной земли, Гойя застыл, поражённый открывшейся ему красотой: ярко-розовое небо сияло ярче всех ночных огней, а красное, как кровь, солнце окрашивало кромку горизонта почти во все цвета радуги. Утренняя звезда прощально сверкала в нежно-голубой вышине. С такого высокого места можно было увидеть простирающийся до горизонта лес и Дольменские озёра, в каждом из которых, как в зеркале, отражался восход. Ветерок встрепал его волосы и принёс с собой запах ранней осени. Гойя решил там остаться ненадолго, передохнуть. Он наблюдал за медленно плывущим и увеличивающимся красным шаром, что постепенно становился ярче и белел, будто раскаляясь. Однако надолго задерживаться нельзя, иначе поклонит в сон, и его могут догнать. Запомнив вид, он встал с травы, рассыпав росу, и направился в сторону какого-то городка, что заметил вдалеке с горы.