Флешбеки Ван Гога

Поначалу было тяжело. Он, как и хотел, уехал в одно отдалённое местечко в более тёплой климатической зоне. Ещё дальше начинались земли великих семей, а за ними Алпания. При въезде на территорию семьи документы проверяют более тщательно, и это кажется опасным. Чтобы максимально снизить риски, скульптор изменил цвет волос с голубого на более светлый серый, как в паспорте. Половина взятой у Тессеракта суммы ушла на дорогу. Надо было придумать, где достать денег. Гойя взял из принадлежностей для рисования только любимую кисть да троянку, которой придавал вторичную форму мрамору. Впрочем, о скульптурах не хотелось и думать. Определённо следовало взять перерыв в этом ремесле. К тому же мрамор довольно дорогой, даже если бы он сильно захотел, не смог бы позволить себе создавать из него что-то. Боясь тратить много, Гойя снял до крайности захолустную и дешёвую комнатку на чердаке общежития. У него были варианты получше, попросторнее и потеплее, но тогда пришлось бы делить с кем-то одно помещение. А этого он не выносил, поэтому довольствовался протекающим потолком, мхом под кроватью и обваливающимся слоем штукатурки на стене. Однако вид из окна был довольно интересным: снизу простирался район из таких же аварийных построек, поросших плющом, снующие по крышам коты, бедные семьи с кучей детишек и пьющими отцами. Глядя на последних, Гойя понял, что примерно так и выглядел со стороны. Ну и убожество. Даже смешно немного. И страшно. Художник отыскал на рынке какое-то тряпьё, что продавали за пару медяков, и скупил побольше. Но нет, он не собирался носить это на себе. Прошерстив мусорки, он вернулся в комнатушку с парой выброшенных оконных рам, одна из которых нуждалась в починке. Закрепив ткань на раме, Гойя развёл порошок охры старым прогорклым маслом, найденным за местным трактиром. Распределив краску по небольшим баночкам, он прибегнул к своей способности – придал густой массе из каждого сосуда нужные ему цвета. Уже всё было готово для работы, однако творец почему-то замер с занесённой над холстом кистью. Ну уж нет, теперь он не станет повторять стиль мастеров прошлого. Надо попробовать найти другой выход. Художник крепко задумался и через некоторое время сделал первый мазок. Смотря на завершённую работу, Гойя подумал: "Что за франкенштейн..." – здесь сочетались стили сразу трёх, а то и четырёх авторов. Края изображения были размыты лёгким сиреневатым туманом, подчёркивающим композиционный центр, прямо как у Капитолины Вайс. Краска нанесена аккуратно, но обильно и мягко – так делал Риа Эрнст. Цвета естественно приглушены, и только красное солнце выбивалось из общего ряда – контрастный приём Виллэйна. Несмотря на нелестный комментарий создателя, картина выглядела хорошо, разве только алый шар посреди неба мог быть непонят местными жителями. Световые лучи преломляются таким образом только в определённой климатической полосе. И если для северянина это смотрелось естественно, кто-то другой посчитал бы, что картину испортил хулиган. *** Гойя понимал, как глупо выглядит со всего двумя картинами на барахолке(вторую, с подсолнухами, нарисовал на следующий же день, и у неё был сломанный подрамник), но финансовый вопрос стоял слишком остро. Просидев там весь день, он ничего не заработал. Вернувшись домой с этими же двумя картинами, он почти с порога упал на колени в приступе беззвучного смеха. Его охватило настолько сильной судорогой, что аж мышцы живота заболели. Чем больше он думал об этой ситуации, тем смешнее ему становилось: великий фальсификатор, обрёкший тысячи художников по всей стране на нищую жизнь, теперь сам сполна страдал от неё, причём из-за своих же решений. "За все плохие поступки человеку воздастся," – говорила ему мать. Что же, в его кармане ни копейки, а дома ни крошки, зато есть две абсолютно никому не нужные картины. Замечательно. За месяц получилось продать лишь пять самых банальных холстов мещанам за гроши. Кажется, собирать милостыню на паперти и то было бы более прибыльно. В сумме не набралось и двух ониксов. Гойя сильно исхудал и ослаб. Удивительно, как он умудрился не заболеть. Если бы это случилось, он бы, вероятно, не выжил. Возможно, всё благодаря щадящему тёплому климату – температура в здешних землях не скакала на десяток градусов день ото дня. Были у художника мысли о том, чтобы найти другую работу. Но какую? У него не имелось даже базового свидетельства об образовании, а для тяжёлого физического труда он не был приспособлен. Фактически кроме рисования и ваяния ничего полезного он не умел. Конечно, можно заработать в парикмахерской на своей способности, но, если быть откровенным, Гойя до дрожи боялся, что Тессеракт его найдёт таким образом. Он был уверен, что бывший товарищ сейчас прилагает все возможные усилия, чтобы отыскать его. Умение перекрасить голову в абсолютно любой цвет за мгновение привлекло бы лишнее внимание к обычному скромному художнику Ван Гогу. Так его теперь звали по документам. Что-ж, неплохо. Оригинал являлся первооткрывателем импрессионизма – техники, которая легла в основу современной цветовой теории. Без его вклада Пиловская бы никогда не придумала свою дробь. Настоящий Ван Гог был тем ещё бухариком, а ещё его подозревали в нескольких жутких убийствах. Почти коллеги, чёрт возьми! Единственное их отличие в том, что давно умерший тёзка слыл большим охотником до женщин. Гойю же бывший товарищ называл импотентом и евнухом. Ну и что с того, что он не дрочит? Можно подумать, единственный такой. И вообще, вся эта тема какая-то противная и низкая. Отойдя от насущных проблем, можно сказать, что к Гойе будто бы начало возвращаться душевное здоровье: кошмары почти прекратились, а если и снились, то были бесформенными и быстро забывались, оставляя после себя лишь горькое послевкусие. Смена обстановки пошла на пользу – можно сказать, первая за несколько лет. Раньше менялась лишь локация, а условия и быт оставались прежними. Узнай кто-то из обычных скульпторов условия труда Гойи(сроки выполнения работы и требования к качеству) - упал бы в обморок. Как показывает практика, даже наш выносливый фальсификатор от такой жизни постепенно сходил с ума. Конечно же, постоянный стресс не единственная причина. Ноги проблемы растут из мрачных глубин бессознательного... Однажды ему посчастливилось наблюдать из окна, как один папаша, допившись до белой горячки, принялся избивать ребёнка лет восьми. Мать с ужасом наблюдала за всем этим, крепко-крепко прижимая к себе остальных троих детей. А их, кажется, было ещё больше дома... В конце-концов, малыш перестал дёргаться. Художник надеялся, что тот просто потерял сознание. Он всё пытался придумать, чем бы ему кинуть сверху в тирана, но подоспели соседи. Кто-то кому-то врезал, слышались нецензурная брань и женский плач. Ван Гог решил, что он больше никогда не позволит себе опуститься на дно бутылки. Даже если тоска будет разъедать его душу, словно серная кислота. *** Он всё пытался сообразить, что же ему нарисовать, чтобы это купили. Конечно же обнажённые натуры, цветы и портреты военачальников. Салонная живопись, которую Гойя всегда презирал. Бурление в желудке заткнуло внутри него маленького злого сноба, и он взялся за кисть. Три оникса приятно грели карман, а только что купленный хлеб пах лучше шедевра от шеф-повара. Несмотря на это, ему было гадко от того, до чего он опустился. Увидь юный Гойя себя сейчас, повесился бы заранее, чтобы никогда не докатиться до такого убожества. А ведь вся родня пророчила ему светлое будущее и звёздную карьеру. Они ничуть не сомневались, что пятилетний гений, умеющий по амбротипии нарисовать похожий точь-в-точь портрет, в будущем прославится на всю Спирию. И что же теперь? Оказывается, одного таланта мало. Сложно сказать, что хуже: копировать скульптуры высшей школы под крылом педофила(ещё и в нереально короткие сроки) или рисовать пошлые картины за три копейки, живя в клоповнике. Вот оно – его светлое будущее и его гремящая слава. Наслаждайся, да смотри не обляпайся. Шёл третий месяц его изолированного и нищего существования. Пару раз удалось угадать вкусы потребителя, но то, что Ван Гог рисовал впоследствии, оставалось невостребованным и не приносило существенного дохода. Зато ему почему-то совершенно не хотелось более пить и курить. То есть, несмотря на голод, полное одиночество и несостоятельность как творца, он совершенно не испытывал тяги к любимым ранее вещам, помогавшим расслабиться. Один лишь мел продолжал грызть, но это скорее на пользу шло(источник кальция). Вместе с этим исчез страх. Стало плевать и на Тессеракта, и на голодную смерть, и на вкусы необразованных покупателей. Вообще, его искусство могло бы стоить дорого, умей он его продать где надо и кому надо. А ведь бывший товарищ пытался научить его хитростям, но художнику было неинтересно, и он всё пропустил мимо ушей. Теперь даже пожалел об этом. Ну и катись всё к чертям. Ван Гог проснулся от голода одной промозглой ночью. На дворе стоял конец ноября, и ветер проникал во все щели. Художник лежал, подобрав ноги, и чуть дрожал – одеяло не спасало от холода, больше согреться было нечем. Сам не понял, когда, но в один момент он ощутил под щекой влагу. Приподнявшись и дотронувшись лица, он удостоверился в том, что источником её были его глаза, а не протекающая крыша. "Гной что ли..." – подумал он, – "Руками занёс инфекцию?" Это определённо была солёная вода, а не что-то другое. И она продолжала идти, будто кто-то не до конца закрыл кран. "Странные ощущения." – заключил художник и вытер рукавом глаза, – "Наверное, это тоска." Сквозь уголь и пепел выжженной почвы смогли пробиться ростки нетронутых семян, и распустились первоцветы. Дрожь почему-то усилилась, а крупные капли всё чаще падали на его ладони. Он с удивлением и любопытством наблюдал за процессом: отмечал, что веки распухли, и что из носа тоже почему-то течёт, хотя он не болен – в книгах никогда не упоминалось, что слёзы могут идти не только из глаз. Хоть ему было неловко, потому что плачут только слабаки, с каждой секундой внутри становилось непривычно спокойно. Говорят, слезами делу не поможешь, но теперь Ван Гог видел, что это не так. Отчего-то ему казалось, что в эту сырую и синюю ночь он вовсе не один сидит на холодной постели под самой крышей. Рядом с ним будто присутствовал кто-то ещё, кто-то подавленный и слабый, жалкий, но бесконечно верный художнику. И он разделял с ним этот редкий момент вырвавшейся наружу боли, какую испытывал сам же. Незримо обнимал и утешал, вместе с этим навсегда прощаясь... ...он больше не вернётся.