Часть 1
17 июля 2023 г., 13:23
sky on fire — mehro
На старом одиноком чердаке летали пыльные крупицы, отблёскивая в сочащихся через деревянные щели солнечных лучах. На потёртое стекло, сплетённое с деревянными вставками, были надеты цветные наклейки: такие обычно кладут в упаковку к жевательным резинкам, от которых зубы чуть ли пополам не ломает. Вкуса от них, на самом деле, мало, зато наслаждения от найденной наклейки или переводной татуировки… Яркие картинки, местами недокрашенные или потёртые, прикрывали собой трещинки окна, часто пропускающие через себя капли дождя, когда тот поддавался горю неба и срывался на землю. Побитое и пыльное стекло украшали ещё и стикеры, купленные на заправке в небольшом ларьке: папа идёт за сигаретами с ментоловой кнопкой, а ты бежишь за очередной черникой или цветком, позже сажая те к наклейкам. Деревянные стены, местами треснутые, местами прогнившие, держали на себе постеры каких-то музыкальных групп или артистов, а также — плакаты, вырезанные из старых журналов. Какие-то были со знаменитостями, какие-то — с кадрами из мультфильмов. Если приглядеться: слева в углу можно заметить детские носки, развешанные на леске, обрамлённой белой нитью и украшенной какими-то подвесками или найденными на асфальте старыми стразами. Наверное, отпали от дешёвой сумки, сапога или футболки. Ни у одного носка не было пары, и именно поэтому их повесили в ряд, аргументируя это простым: «Ну, прикольно же». Какие-то носки затерялись после стирки, какие-то — после похода на речку, где те удачно посеяли в кустах, а какие-то просто закинули под старый диван на пыльный пол и не захотели доставать.
Висели разного рода грампластинки и найденные на мусорках плееры, которые никогда не включались и лишь создавали атмосферу чего-то магического. Чердак освещала горящая фиолетовым цветом гирлянда, что была нагло украдена с мусорки около сувенирного магазина. Та не дотягивалась до старой, еле работающей розетки, отчего половину стены занимал ещё и удлинитель, спёртый теперь уже у отца из гаража. Белый провод держали кусочки цветного скотча, что были украшены рисунками ромашек, еловых веточек, маленьких котят или просто покрыты гуашью яркого цвета. Краска заменяла суперклей, ведь скотч старый и самостоятельно уже не мог держать провода. Глупые кусочки не хотели цепляться, вот и пришлось идти на крайние меры, оглаживая те мягкими кистями с зелёной краской и надеясь, что это действительно поможет удержать провода, когда та засохнет. В правом дальнем углу лежали картонные вырезки: цветные иероглифы вырезали из старых коробок из-под печенья; розовых щенков забрали из коробок, где раньше лежали ещё не тронутые игрушки; розы были украдены из маминой коробки из-под конфет; а несколько золотых сердец прибежали из коробочек, где раньше хранились заколки и ободки. На стене слева висела разноцветная полка, разрисованная маминой помадой и гуашью маленькой девочки, с которой когда-то встретились в песочнице и обменяли ярко-розовую краску на несколько серебристых браслетов. Правда, серебро было всего лишь фольгой из-под шоколада, а браслеты — и не браслетами вовсе: просто закрученным тонким алюминием, который надень или просто потяни не в ту сторону — порвётся. Разноцветная полка посадила на себя три комикса и четыре журнала, где были красивые картинки полевых цветов, океанов, сладостей и ягод.
В правом дальнем углу, рядом с картонными вырезками, стояла большая коробка, разрисованная фломастерами и мелками. Фломастеры старые, и для того, чтобы что-то нарисовать, их приходилось смачивать слюной, но из-за этого линии получались некрасивыми и расплывчатыми, а мелки грязные и твёрдые слишком, поэтому чёрканья рвали коробку, вдобавок осаживая на неё частички пыли и земли. Пусть единороги грязные, расплывчатые и пыльные, но всё равно красивые. Коробка хранила в себе около трёх десятков кассет: на каждой из них было прожито детство трёх мальчиков, что так активно старались изгонять из него скуку и смерть одного из них. Своим смехом, криками, плесканиями в воде, празднованиями дней рождения, подарками, конфетами и наклейками они прогоняли страшную женщину в чёрном костюме. Своими играми, журналами, картонными вырезками и однопарными носками они не давали сердцу остановиться. Этими воспоминаниями и расписным чердаком они дали понять, что пусть сердце и болит, пусть оно всё-таки когда-нибудь перестанет биться, но они не отдадут их друга в такой тяжёлый и безвозвратный бой просто так:
«Он болеет? А мы украсим его волосы смешными и яркими заколками! Его хотят положить в больницу? Мы запрём его на чердаке, усадим на плюшевый диван, сооружённый из подушек и старых пледов, всунем в руки комикс, натянем на его ноги разные носки и раскрасим его гуашью, чтобы та застыла и он не смог сдвинуться с места, и никуда его не отпустим! Его сердце может остановиться? А мы налепим много наклеек и залатаем его, как трещины в окне! Смерть не пройдёт так же, как дождь не пролезает через бумажную чернику и подсолнухи!»
Правда, к сожалению, дождь всё же проходил через подсолнухи точно так же, как и смерть добралась до сердца.
В возрасте пяти лет у Хван Хенджина обнаружили опухоль в сердце и сказали, что та доброкачественная и с ребёнком ничего не будет. Будет. Будет, когда через месяц Хенджину станет плохо. Когда его отвезут в больницу, где напичкают таблетками и отправят домой. Когда через два месяца сердце снова заболит, а голова закружится, и его наконец осмотрят. Когда через два с половиной месяца врачи найдут свою ошибку и скажут, что опухоль растёт, и не в самую благоприятную сторону. Будет, когда родители начнут пичкать таблетками и не выпускать из дома, чтобы сходить в детский сад или погулять. Будет, когда пройдёт первая операция и ему снова пообещают, что с мягкой игрушкой внутри всё хорошо. Снова солгут, ведь не увидели второе новообразование. И снова это будет, когда мальчик, пуская горькие горячие слёзы, начнёт задыхаться чуть ли не каждый день. Когда начнёт буквально мечтать о спокойном сне, быстром беге, активных играх и громком смехе. Нигде нельзя было напрягаться. Нигде нельзя было ошибиться.
Но дети на то и дети: ведь больно перестало быть тогда, когда он впервые убежал из дома в возрасте пяти лет и, перелезая через забор, упал на камень. Коленка разодрана, слёзы текут, шорты порваны, ведь словно специально зацепились о гвоздь на заборе, но больно не было. Было смешно и радостно, ведь он смог выбраться. Он сам не знал, куда бежит и как проведёт свободный день: просто выскочил и уселся попой на зелёную траву. Его смех и улыбка в ответ на падение удивляла прохожих, но также она заинтересовала соседского мальчишку, выглядывающего из окна своего чердака. С громкими охами и вздохами сосед, забрав в охапку этого пухлощёкого неуклюжу, потащил того в своё «логово», чтобы обработать рану. Мальчику было всего семь, а бурчал так, словно целых двадцать семь. Обрабатывая разодранное колено и видя улыбку незнакомца, он лишь вздыхал и сводил маленькие брови к переносице, удивляясь и негодуя от такого ребячества.
― Ты уже не маленький! Чего смеёшься со своей глупости и неосторожности?
― Я ещё маленький, и мне пять! А ещё я выбрался из дома!
― Тем более! Тебе целых пять лет! Ты уже взрослый, чтобы так пренебрегать своим здоровьем!
― Ты злой. Выведи меня обратно. Не хочу тут сидеть. Этот чердак страшный.
― Ну, знаешь, он тоже не вопит от твоей красоты. Сопли подотри сначала, а потом оценивай других, недотёпа. Ты пластыри мои потом отдай, они с рисунками, вообще-то.
― А чего же давал с рисунками, раз жалко так?
― Такой неуклюже только с рисунками и давай. Ты создан только для таких пластырей. Щас ещё наклейку на лоб влеплю, чтобы все знали, кто идёт.
― А кто идёт?
― Недотёпа сопливая! Кто ж ещё? Иди отсюда, ― мальчик даёт слабый подзатыльник младшему. ― Вот только попробуй расплачься! Я тебя ещё и плаксой называть начну! И чтобы пластыри вернул!
― А вот и не верну! ― начинает хныкать темноволосый, прижимая ладонь к голове.
― Тогда я расскажу твоим родителям, что лазаешь тут, словно куница за курами!
― Какая ещё куница? Где тут куры?
― Сопливая плаксивая глупая недотёпа. Бегом отсюда! Утомил ты меня. Столько сил на тебя потратил.
Хенджин убежал, попутно утирая нос рукой и прихрамывая на одну ногу. Жёлтый пластырь с розовыми дельфинами отлепился от одной части хрупкого колена, отчего мальчик шёл, шаркая шлёпанцами, вытирал нос и глаза, бубнил на незнакомца и чувствовал, как противный влажный лоскуточек бьётся об одну часть чашечки, то мерзко прилипая и охлаждая своим касанием, то отлипая, задевая рану и нагоняя больше боли.
― Сам ты плакса сопливая… Не отдам я тебе твоих дельфинов противных. На мусорку выкину, и будешь потом знать, как обижать меня…
Ворчал мальчишка на незнакомца, злостно оглядывая то самое ненавистное окно чердака. Но… Сколько бы ни ворчал и ни злился, пластырь всё равно не выкинул, а обижаться перестал уже через день. Через два дня смотрел из своего окна в чердачное, рассматривая прилепленные наклейки. Через три дня смотрел уже не на наклейки, а на мальчика, постоянно мелькающего там. Через четыре дня уже стоял около соседского забора, боясь зайти. И через пять дней наконец смог проникнуть во двор. Остановившись перед лестницей, ведущей с улицы на второй этаж крохотного дома, он поднял голову и долго рассматривал разукрашенную старой акварелью дверь. Заметив, что щёлочка между дверью и косяком начала стремительно расти, быстро развернулся и присел на ступеньки лестницы, скорчив недовольное выражение лица.
― Чего сидишь там?
― Тебя это не касается, ― буркает обиженно в ответ.
― Это мой двор, ― усмехается стоящий сверху. В ответ брюнет молчит и поджимает пухлые маленькие губы. ― Чего хотел?
― Ничего.
― То есть ты просто пришёл посидеть на ступеньках моей лестницы?
― Да.
― Хорошо, тогда я скажу жучкам, и те прямо сейчас заползут в твои штаны, ― младший резко подрывается с места и начинает судорожно осматривать себя и лестницу, но, услышав громкий смех, поднимает голову и злобно смотрит на старшего.
― Ты соврал!
― Ты тоже.
― Я не врал.
― Да ну? Думаешь, я не видел, как несколько дней ты смотрел своими глазёнками в моё окно, а потом тёрся около забора? Чего тебе надо? У меня вообще-то дела, и ты меня отвлекаешь.
― Да какие у тебя могут быть дела… ― скрестив руки на груди и посмотрев в сторону, тихо буркает брюнет.
― Так, ладно, если ничего важного, я пошёл. Если будешь сидеть тут, не ходи по двору и не топчи мамины цветы. Оба получим, ― приказывает незнакомец, захлопывая дверь.
До самой ночи брюнет просидел на ступеньках лестницы. Сначала он просто злился на незнакомца, потом с интересом разглядывал своё окно, постепенно понимая, насколько скучно то выглядит: наклеек нет, — а ближе к вечеру наблюдал за проезжающими машинами и слушал песнь сверчков, сидящих на маминых цветах.
― Вы только не топчите их. А то все вместе получим.
И уже ближе к ночи он услышал неизвестное шипенье, а после — приятную мелодию, доносящуюся сверху. Она была такой успокаивающей и мягкой, такой пленительной и тёплой. Такой же, как июньская ночь, как ступеньки под попой, как мамины цветы и как наклейки на окнах.
― Ты долго там сидеть будешь? ― вдруг песнь нарушает голос того незнакомого парнишки.
― Сколько хочу ― столько и буду.
― Иди уже сюда, плакса сопливая.
― Я не сопливая!
― Зато плакса. Поднимайся.
Услышав, как дверь хлопнула, брюнет повернул голову направо и взглянул на множество ступенек, идущих к акварельному дереву. Шумно вздохнув и поднявшись на ноги, мальчишка повернулся и зашагал наверх. Встав на небольшом крыльце, перед собой он заметил что-то похожее на коврик, который был вырезан из картона и усыпан блёстками; сжав маленькую ладошку в кулак, брюнет пару раз стукнул по яркому солнцу.
― Ну и чего хотел? ― спустя минуту дверь открывает незнакомец и с усмешкой смотрит на смущающуюся недотёпу.
― Ты сам позвал.
― Ты ждал, когда я позову.
― Нет, не ждал, ― отведя взгляд в сторону и немного опустив голову, буркает младший.
― Хорошо. Тогда иди обратно к себе, ― старший начинает медленно прикрывать дверь, улыбаясь.
― Стой! ― выставив маленькую ручку вперёд, Хенджин упирается в подсолнух.
― Ну вот. Ещё раз спрашиваю: чего хотел?
― На, ― брюнет суёт руку в карман бежевых шорт, где красовалась всё та же дырка от гвоздя, и, достав какие-то мятые бумажки, вытягивает её вперёд, раскрывая ладошку.
― Это что?
― Я дельфинов потерял. Держи клубнику.
Да, Хенджин не терял этих дельфинов, но он так сильно не хотел возвращать их обратно, что попросил маму купить другие цветные пластыри. Он хотел оставить у себя хоть что-то, что дал этот незнакомец, и хотел подарить что-то своё.
― Ты всё помял. Ещё и криворукий.
― Не криворукий я. Они в кармане смялись. Бери давай.
― Иди сюда, недотёпа, ― смеётся старший, забирая клубничные пластыри, и проводит мальчишку на чердак.
― А что ты делаешь? ― не успев зайти, брюнет сразу же начинает оглядывать валяющиеся по всему полу журналы, коробки, ножницы, краски и наклейки.
― Даю чердаку новую жизнь.
― Что?
― Украшаю его, говорю, ― усмехается незнакомец.
― А можно я посмотрю?
― Да пожалуйста. Только не мешай.
Прыгнув на единственную подушку, лежащую на полу, брюнет уселся в позу лотоса и начал рассматривать комнату более досконально: по сути, ничего украшено ещё не было, лишь обрезки, катушки да краски валялись на полу. Старший парнишка присел в середину этого хаоса и, взяв ножницы и какой-то кусок цветной коробки в руки, начал что-то вырезать. Справа от него лежали вырезанные фигурки из той же коробки, а рядом ― обрезки, которые, скорее всего, полетят в мусорное ведро. Перед ним валялись три катушки: одна с леской, а две с красной и белой нитями. Позади виднелась большая коробка, из которой выглядывали пока что неизвестные вещицы, а слева стояла необычная, но очень интересная штука.
― Это чего такое?
― Сказал же: не отвлекай.
― Так я спросил тебя просто, а не отвлекал, ― хмыкает брюнет, задирая подбородок и складывая ручонки на груди, а незнакомец лишь недовольно смотрит исподлобья и, снова опуская взгляд, продолжает своё дело.
― Магнитофон.
― Это что такое?
― Музыку можно слушать на нём, ― до парнишки доходит, откуда звучала прекрасная мелодия.
― А где ты его достал?
― Спёр у сестры.
― А воровать же плохо.
― Когда она забирает твои бутерброды, которые мама готовит с утра, это нельзя назвать воровством. Это взаимовыгодный обмен.
― Фу, какие слова сложные. Говори на нашем языке, пожалуйста, ― старший лишь усмехается. — А можно я тоже что-нибудь поделаю? ― мальчишка ставит ноги на пол и, подхватив себя под коленями, прогибается в корпусе немного вперёд, внимательно следя за движениями пальцев рук старшего, что так старательно держал ножницы и вырезал розового кота.
― А что ты умеешь? ― не поднимая головы, спрашивает мальчик.
― Ну… ― мальчишка начинает осматривать комнату и все вещи, пытаясь найти что-то, что он может изменить. ― А вот… А вот эта леска и нити ― это зачем?
― Пока не придумал.
― А можно я?
― Ну, если знаешь, что с этим делать ― пожалуйста.
― А можно покопаться в ящике? Вон в том, ― юноша протягивает маленький пальчик вперёд, указывая за спину незнакомца.
― Вряд ли, конечно, ты там что-то найдёшь, но да, можно. Только не раскидывай ничего. Аккуратно доставай.
Слабо хлопнув в ладоши, мальчишка вскочил на короткие ножки и обежал незнакомца, становясь около коробки. Конечно, было бы удобнее доставать из картонного дома всех его жителей сидя на коленях, но, к сожалению, коробка была слишком высокой, практически равняясь с ростом мальчика, отчего только стоя получалось оттуда что-то доставать. На самом верху лежали старые подушки овальной или квадратной формы, набитые лебединым пухом — их мальчик отложил в сторону. Сразу после обнаружил много цветных журналов, раскрасок и каких-то скучных взрослых книг в твёрдом переплёте. Нырнув в короб практически с головой, брюнет начал рыскать там, словно крот: в темноте и на ощупь.
― Я всё нашел! ― спустя двадцать минут задорно вскрикивает мальчик, широко улыбаясь.
― Тю ты… Чего кричишь так? ― потирает левое ухо старший. ― Чего ты там нашёл?
― Ну, смотри…
― Сначала сложи всё ненужное обратно, а уже потом показывай, ― грозно приказывает незнакомец, не отрываясь от своего дела.
― Как мама прям… ― обиженно бубнит мальчик, начиная складывать в коробку всё, что не пришлось ему по вкусу. ― Всё, смотри, ― мягко шлёпнувшись на попу и усевшись в позу лотоса, улыбается Хенджин. ― Ну! Смотришь?
― Что там у тебя? ― слабо вздохнув и незаметно приподняв уголки губ, семилетняя особа поднимает свои карие очи на смешную недотёпу.
Его волосы наэлектризовались от трения головой о внутреннюю сторону коробки, а также растрепались, вероятно, по той же причине. Улыбка сверкала ярче лампочки, горящей прямо над ними: пусть там не было трёх передних зубов, пусть один стоял криво, потому что шатался и был подвинут вперёд разговорчивым языком, но всё равно улыбка светилась и радовала пока что незнакомое сердце. Маленькие пухлые ладошки покоились на худых бёдрах и задевали такими же пухлыми пальчиками острые колени. Тёмно-карие глаза блистали так, словно он насыпал в них красивые блёстки, которые обычно хранились в шкатулке сестры. Она дорожила этими блёстками и яростно грозилась, чтобы их не трогали и даже не подходили к её туалетному столику.
― Нуна тебя отругает, ― усмехается старший.
― Что?
― Ничего-ничего. Продолжай.
― Так вот, смотри, ― мальчик двигает все вещи, устраивая те между ними. ― Это крутые подушки! Ты вообще видел подушки, на которых нарисованы морковки? ― кареглазый незнакомец лишь улыбается. ― Вот, их тут целых пять! Правда с рисунками разными… Но от этого же круче!
― Тебе нравится это слово?
― Какое?
― «Крутой».
― О, я вычитал его в одном из журналов, пока копался в коробке. Да, оно определённо крутое! ― старший улыбается сильнее, откладывая ножницы и коробку из-под хлопьев в сторону. ― Что дальше… О! Ты тут вырезал что-то… ― ребёнок раскладывает множество журналов перед незнакомцем и, взяв в руки и открыв один из них, начинает листать его, активно что-то высматривая. ― Смотри! ― Хенджин поворачивает мягкую цветную книжку на мальчика. ― Тут постеры крутые! Группы разные есть, а ещё мужчины и женщины красивые… ― развернув журнал обратно к себе, брюнет начинает листать страницы и разглядывать каждую доскональнее. ― А ещё я нашёл комиксы: они какие-то старые и потрёпанные, поэтому из них можно что-то вырезать. Тебе, судя по всему, это нравится, ― брюнет смотрит на вырезки, бумажки и ножницы, валяющиеся вокруг старшего.
― Нравится, ― мальчик уже широко улыбается, наблюдая за маленькой забавной недотёпой.
― А ещё-ещё! Смотри! ― Хенджин снова улыбается, оголяя свои дырки вместо зубов. ― Я носки крутые нашёл! Они все такие красивые: тут уточки, тут коты, вот тут клубника, а здесь сирень. Они все такие крутые! ― брюнет поднимает вверх четыре носка и активно машет ими перед носом незнакомца.
― Вот и чего ты с этим старьём собрался делать? ― старший сводит брови к переносице и отводит голову немного назад, словно брезгуя неприятным запахом и видом.
― Какой же ты скучный… Только воровать магнитофоны и вырезать картинки можешь… Да их же повесить можно! Вот на эту леску!
― И где же это красиво?
― А ты попробуй украсить леску белой ниточкой, какими-нибудь подвесками и в конце повесь эти носки. А ещё гирляндой обмотай! Вот тогда и будет красиво. Никакой фантазии… ― мальчик наклоняет голову, начиная качать ею в разные стороны, и тяжело вздыхает, попутно копаясь среди других найденных вещиц. ― Смотри, ещё нашёл вот такую штуку. Не знаю, что это, но она цветная и это круто!
― Это скотч, ― усмехается старший и, забрав тот из рук мальчишки, начинает разглядывать его рисунки.
― Пусть скотч. Не знаю, правда, что это, но пусть будет скотч. И последнее, что нашёл ― фломастеры и мелки!
― Так они ж старые и засохшие. Что ты ими делать собрался?
― Ты меня поражаешь. Вроде взрослый, а такой скучный и глупый. Это тебе на фто? ― Хенджин высовывает язык и указывает на него пальчиком. Незнакомец лишь смеётся в ответ, начиная трепать и так разлохмаченные волосы.
― Вот насобирал ты всё это, молодец, но ты же понимаешь, что сам будешь со всем возиться?
― А то! Здесь круто! Не то что дома… ― паренёк тяжело вздыхает и опускает голову.
― А дом тебе чего не нравится?
― Я там как птица в клетке: выходить нельзя, вечно под присмотром, и развлекаться приходится самому, ― незнакомец лишь поджимает губы и печально смотрит на тёмную макушку. Отчего-то не хотелось спрашивать парнишку об этом. Сейчас уж точно.
― Ладно, плакса. Давай иди домой. Мне спать пора, а тут я тебя не оставлю. Завтра придёшь и всё сделаешь.
Вот так и пробегала всё лето беззубая плаксивая недотёпа в гости к незнакомцу: каждый день Хенджин выскакивал из своей комнаты, тихо сбегал из дома, лез через забор, обязательно падал и сразу же бежал к лестнице. Каждую неделю приносил сладости и фрукты. Если находил что-то крутое, и неважно, где находил — на дороге, на мусорке, у мамы в сумке или у папы в машине, ― обязательно нёс на чердак, украшая этим деревянные стены, пыльные стёкла и леску с носками. Каждую ночь ребята сидели на подушках с морковками или сердечками, вырезали красивые картинки из журналов, комиксов или картонных коробок, ели немытые яблоки, черешню или виноград и слушали музыку на магнитофоне.
Немытый яблочный чердак был пропитан детским заливистым смехом, цветными наклейками, однопарными носками и крутым украденным магнитофоном.
На следующее лето его стены украшали рисунки, ловцы снов и карточки, найденные в пачке из-под чипсов: те до сих пор хранили на себе жирный блеск, крошки и солоноватый вкус. Под носками, что висели в углу, находились DVD-диски, вежливо и бесспросно одолженные у родителей, сестры или друзей. Каждый день новая музыка, каждый день новая коробка из-под шоколадных шариков, подушечек или хлопьев, каждый день новая наклейка или переводная помятая татуировка из обёртки жевательной резинки.
― Ты шмотри, что я нашёл! ― Хенджин влетает на чердак, цепляясь новой сандалией за выступающую ступеньку, к которой он до сих пор не привык и постоянно отбивал пальцы.
― Что?
Бан Чан, тот самый незнакомец, насаживал DVD-диски на верёвку, продевая красную нить через круглые отверстия, и крепил неровно отрезанные куски к стене на суперклей.
― Глянь, какие блештяшки крутые! ― брюнет засовывает руку в карман комбинезона и, схватив блёстки, вытаскивает маленькую ладошку, раскрывая ту и демонстрируя старшему красивые, переливающиеся на свету маленькие искажённые кружочки.
― Так это же стразы. Ты где их нашёл? Где опять спёр?
― Я не шпёр. Я шидел на жаборе и увидел тётеньку с блештяшей шумкой: она оштупилась и уронила её на ашфальт, но, шражу же подняв и оглядевшись, пошла дальше. Я жаметил, как пароцька этих блештяшек отлетела от шумки, но не побежал шражу: я подождал, пока тётя уйдёт и, удоштоверившись, что она не вожвращается жа ними, быштренько шиганул череж жабор и аккуратно шобрал. Так что я ницего не шпёр. Это она их потеряла и не вернулашь, ― довольно хмыкнув и приподняв подбородок, заканчивает свою шепелявую речь брюнет.
К этому лету и к его шести годам три несчастных зуба так и не выросли, так ещё и отвалились два, отчего он походил на шепелявую уточку с маленькими пухлыми губами. Бан Чан лишь усмехнулся и ещё раз взглянул на восемь стразов, лежащих на пухлой ладошке.
― Ну и что ты с ними делать будешь?
― Как что? Можно их к ношкам прикрепить! Тоцьнее: к лешке. Там и так вишят подвешки, цьи-то шерьги и картинки на нити, так поцему блештяшкам нельжя?
― Ну иди вешай, беззубый творец.
― Я не бежжубый!
― Да-да, ― уже отвернувшись, смеётся Чан, снова берясь за нить и диски и начиная создавать похожую композицию, позже вешая ту ниже и немного правее первой. Только нить была зелёной, а эти диски отсвечивали солнечные лучи сильнее, иногда покачиваясь и ослепляя две пары карих глаз.
Хенджин, взяв суперклей, принялся сажать блестящие кнопки на белую нить, картинки и подвески. Теперь немытый яблочный чердак украшали вечно ослепляющие карие очи DVD-диски, зелёная и красная нити, запах суперклея и стразы-кнопки, отблескивающие на свету и привлекающие внимание к носкам.
lightning — mehro
Прошло восемь лет. Каждое лето и весну чердак заполнял сначала детский, а потом уже взрослый смех, украшенный низким тембром. Каждый год в него приносилось всё больше и больше барахла, что так необычно интерпретировалось под крутые украшения. Вот Хенджину уже четырнадцать, а Бан Чану шестнадцать лет. Вот на чердак поселили телевизор, на котором можно смотреть мультфильмы со старых видеокассет. Вот вместо принесённых пледов персикового и коричневого цвета поставили зелёный диван. Вот на изумрудную ткань посадили острые иглы, держащие на себе различные значки: синяя вишня с жёлтыми листьями, радуга с кислотными цветами, стоящими не по порядку, персонаж из комикса, мятное мороженое с тремя шариками и розовой присыпкой. Вот на блестящую нить с носками приклеили ещё больше найденных страз и подвесок. И вот Хенджин до сих пор не рассказал лучшему другу об опухоли, которая всё ещё сидела внутри яблочного сердца, усыпанного блёстками.
― Как давно пользовались этими фломастерами?
Брюнет сидел около той самой коробки и разгребал всё, что положил около неё ещё в детстве: сальная чёлка спадала на глаза, майка-безрукавка демонстрировала прыщи на спине и плечах, а пухлые потрескавшиеся губы тянулись в лёгкой улыбке.
flashback
В один из вечеров юноши решили украсить не только чердак, но и что-то из своих вещей. «Своей вещью» стали новые синие джинсы Хенджина, которые мама принесла из какого-то модного и дорогого магазина. ― Эх, а стоили ведь немало. ― Они ничего не понимают в моде. Мы щас такое искусство создадим, не дрейфь. Бан Чан сидел около коленей брюнета, колдуя розовым мелком на синей джинсе в районе колен. Взяв ножницы и прослушав песнь охов и вздохов где-то сверху, русоволосый начал отрезать ненужную ткань: резал криво, косо, иногда проходил по одному месту два раза, отчего создавал порезы выше намеченного, а иногда уже сами ножницы путались в нитках и местами рвали ткань. Спустя десять минут на полу валялись два куска неровно отрезанной джинсы, а чердак лицезрел острые хрустальные колени Хенджина. ― Мало. Недовольно хмыкнув, Бан Чан закусил губу и начал рыскать глазами по чердаку. Откопав среди стопки DVD-дисков жёлтую и розовую гуашь, он принялся рисовать на синей ткани цветы, звёзды и яблоки. Сощурив глаза и повернув голову набок, юноша долго рассматривал своё творение, сведя брови к переносице, а потом, молча поднявшись с морковной подушки, пошёл к носкам, в которых хранились неиспользованные значки. Снова усевшись на колени, он прицепил значок в виде зелёной малины на карман, жёлтую канарейку посадил на бедро, а ниже неё прицепил ромашку. Теперь на одной отрезанной штанине красовались некрасиво нарисованные яблоки, цветы и звёзды, а на второй — криво повешенные значки.the end the flashback
Из-под краёв самодельных шорт выглядывали побитые колени, усыпанные царапинами, синяками и ранками. Кататься на скейте ― это не круто и больно. Шершавые пальцы перебирали яркие палочки, попутно снимая колпачки. Брюнет рассматривал стрежни, пытаясь понять: можно ли ещё рисовать этими старыми и потерявшимися фломастерами, или они все уже мертвы. Это была не цельная пачка палочек, что идеально стояли в ряд по цветам, нет. Это был голубой пакетик, хранящий в себе разного вида, размера и формы фломастеры. Их собирали так же, как значки, наклейки и носки: что-то с дома, что-то с улицы, а что-то с песочницы. ― Что ты ими делать собрался? ― оторвавшись от починки телевизора, поворачивается второй юноша. Широкий нос и впалые щёки украшали прыщи, распустившиеся в период переходного возраста; раскрасневшиеся из-за жары уши демонстрировали красную серьгу; предплечья, не укрытые тканью бежевой футболки, демонстрировали чердаку переводные татуировки и рисунки, созданные наспех синей шариковой ручкой. Колени, выглядывающие из-под ткани чёрных хлопковых шорт, не были такими острыми, но тоже умещали на себе кучу царапин и шрамов. Лазить по деревьям ― это не круто и больно. ― Хочу коробку разрисовать. Она единственная осталась нетронутой. Тут мелки ещё есть… Насчёт них не знаешь, случаем? ― Брекеты свои лучше разрисуй, они тоже ещё целые. ― Чтобы потом от мамы получить? Я и так за шорты хорошенько отхватил. ― Тогда разрисую я, мне ничего не будет, твоя мама меня любит. Они все найденные или спёртые, поэтому не знаю: давно ли ими пользовались или пользовались ли вообще, ― юноша отворачивается и продолжает копаться в видеомагнитофоне, прочищая там пыль и пытаясь соединить провода, чтобы мультики можно было смотреть. Из нескольких десятков разноцветных палочек идеально рисовали только голубой, розовый и красный цвет. А среди мелков выживших не осталось, поэтому приходилось пользоваться тем, что есть: грязными, пыльными, но всё ещё дающими бледный цвет. Три рисующих фломастера Хенджин вежливо и бесспросно одолжил у своей одноклассницы из пенала, пока та выбежала на обед. Остальные палочки либо просто плохо рисовали, либо не рисовали и вовсе. Спустя пятнадцать минут на картонной коробке бежевого цвета красовался пыльный розовый единорог с красным рогом, оранжево-грязными крыльями и голубыми копытами. Над ним сияли расплывчатые зелёные и оранжевые звёзды, а под ним ― жёлтые и фиолетовые ромашки. ― Какие хорошо рисуют? ― Голубой, розовый и красный. ― Какой нравится больше? ― Ну… Красный, наверное. ― Ну, иди сюда. Резко вскочив на ноги, Чан побежал к брюнету и свалил того на пол: улёгшись на Хенджина, юноша просунул жилистые руки парня меж их животов и надавил весом сильнее, чтобы не было возможности выпутаться, а ногами придавил ноги друга, чтобы не дёргался. ― Покажи мне свою металлическую улыбку, плаксивая недотёпа! ― смеётся Чан, хватая Хенджина за щёки и поворачивая его лицо на себя. В ответ брюнет смеётся лишь сильнее, пытается отвести лицо и дрыгает зажатыми ногами и руками. ― Давай-давай! Ты же сам выбрал красный! ― широко улыбается русоволосый, уже стягивая колпачок с палочки. ― Я же не сказал, что согласен на такое украшение! ― Хенджин заливисто смеётся, пытаясь прикрыть рот. ― А ты же помнишь правило? ― Чан резко замирает и смотрит в карие глаза, всё ещё сжимая двумя пальцами припухлые щёки. ― Правило? ― брюнет приподнимает одну бровь. ― Да! Всё, что находится на этом чердаке, автоматически даёт согласие на украшение себя! ― смеётся сильнее Чан и начинает лезть фломастером в рот младшего, окрашивая пухлые губы. ― Такого правила не было! ― Хенджин всё ещё пытается сопротивляться. ― Было! Я его только что придумал! Давай-давай, покажи мне свои зубки-и-и, ― широко улыбается Чан, высматривая ортодонтические скобы во рту друга. И да, Хенджин сдался: он просто шумно выдохнул, выпуская запах шоколадного печенья, которое ел на завтрак, и широко улыбнулся, преподнося другу «холст» для творений. Вот так немытый яблочный чердак приобрел единорога с расплывчатыми звёздами и ромашками, плаксивую недотёпу с окрашенными губами и красными брекетами и работающий телевизор с починенным видеомагнитофоном. Ещё две весны и два лета чердак украшали заливистый смех, новые наклейки, рисунки и подушки. Ещё две весны и два лета на чердаке летали жучки, мошки, бабочки и блестящая пыль. Часть окна, где стекло было целым, всегда была открыта, благодаря чему живность могла ночевать на зелёном диване, морковных подушках, в порванных носках, на ловцах снов и распечатанных совместных фотографиях друзей, висящих на стенах. И вот Бан Чан поступил в университет, а Хенджин до сих пор ходил в школу. В последнее лето перед отъездом старшего Хенджин всё же решил рассказать о своей болезни: в тот день чердак впервые увидел и почувствовал грусть и боль хозяина, впервые сверчки не перетирали ножками, а жучки — не играли в догонялки с блестящей пылью. Опухоль была в яблочном сердце, но разбилось, почему-то, морковное. В ту ночь ребята долго говорили. Говорили о будущем, о проблемах, о болезни, о мечтах, о чердаке. Впервые они говорили о жизни, не украшая ту наклейками, не облепливая стразами и не перетягивая гирляндами. За все одиннадцать лет с опухолью не смогли что-либо сделать: она словно замерла в мягком алом комочке, выжидая своего часа. Естественно, Хенджин принимал лекарства, каждый месяц ходил на обследования и следил за здоровьем, но изменений как не было, так и нет. Хенджин настоятельно попросил своего друга не переживать так сильно и вести себя так же, как и раньше: не спрашивать о сердце, не переживать об излишних физических нагрузках, не говорить о таблетках и приёмах пищи. Пусть они просто останутся плаксивой недотёпой и морковным хозяином немытого яблочного чердака. На следующее лето Бан Чан, приехав на каникулы, привёз с собой нового друга: парнишка был ему очень близок по мышлению и мировоззрению, отчего лишь с ним у русоволосого сложились прекрасные отношения. Весь год ребята, живя в одной квартире, делились историями из жизни, знакомились с повадками, особенностями и привычками друг друга, украшали квартиру и всегда были в ладу. Именно поэтому Бан Чан привёз в родной дом Ли Минхо. Он хотел познакомить юношу с Хенджином и их чердаком. ― Знакомься, это та самая плаксивая недотёпа. ― Ты же говорил, что он меньше тебя, ― Минхо сдвигает брови к переносице и скептично смотрит на Чана. ― Я вытянулся за этот год, ― ухмыляется пухлогубый. ― Имя у длинноногой красавицы есть? Или вы как с детства дали друг другу прозвища, так и забыли обо всём? ― усмехается рыжеволосый парень. ― Хенджин. Хван Хенджин. А это — Ли Минхо, ― Чан мягко улыбается, в душе радуясь тому, что наконец познакомил двух близких сердцу людей. ― И эта рыжеволосая бестия будет с нами на чердаке? ― А ты против? ― Минхо ступает на шаг вперёд и сощуривает глаза. ― А ты украшать умеешь? И себя украсить позволишь? Хотя второй вопрос, скорее, риторический. Конечно, риторический, ведь как только Минхо споткнулся о ступеньку, о которую Хенджин вечно обивал пальцы и сандалии, все сразу поняли, что чердак рад этой рыжеволосой бестии. Правда, рыжеволосой она была недолго. ― Иди сюда, ― брюнет усаживает Минхо на малиновую подушку, начиная копаться в какой-то неизвестной коробочке, стоя позади. ― Есть резинки? ― Обычно ношу с собой только маленькие и резиновые, мало ли к чему пригодятся… ― юноша тянется к барсетке и достаёт оттуда прозрачный пакетик с маленькими резиновыми кружочками. ― Идеально. Хочешь не хочешь ― терпеть придётся. А ещё обычно тут жарко, так что советую оставить пару футболок и шорт на той полке. Только подпиши, что это твои, иначе мы одолжим их бесспросно и не будем слушать твои препирания. Вот так и началось новое лето с малиновой бестией. Хенджин, взяв пару прядок с разных частей головы, завязал те резинками и, приказав новому другу держать баночку с гуашью, принялся красить его рыжие волосы в фиолетовый цвет, в конце посыпая блёстками. Вот так на яблочном чердаке появилось ещё больше украшений, ведь Минхо притащил туда купленный по большой скидке разноцветный пушистый круглый коврик, уложив его посередине комнаты. В переходе он увидел школьника, продающего грампластинки, но, так как денег с собой не было, он просто обменял свой плеер на пять пластинок и сразу же рванул домой. Теперь прогнившие деревянные стены были увешаны чёрными грампластинками, теперь музыку можно было не только слышать, но и видеть. А через несколько дней Минхо притащил старую гирлянду, которую нашёл на мусорке около магазина с сувенирами. ― Её можно починить! Не смей выбрасывать! ― И кто же её чинить будет, умник? ― Как кто? Ты. Вон, телевизор починил, видеомагнитофон — тоже, даже лампочку сам меняешь. Чем не мастер? ― А работать она как будет? Она до розетки не достаёт. ― Я из папиного гаража бесспросно одолжу удлинитель, ― усмехается Хенджин, пережёвывая недоспевшую и немытую грушу. Было так кисло: желваки и зубы сводило, глаза щурились, а губы вязало. Но это было так вкусно. Детство, сорванная у соседей недоспевшая груша, обтёртая о футболку с кляксами от краски, с кусочками прозрачного или цветного скотча и с хаотично рассыпанными по всей ткани блёстками, ― это было очень вкусно. Теперь яблочный чердак светился фиолетовым цветом, где тонкая нить с круглыми огоньками шла по стене от окна. Теперь чердак был готов. Теперь все были дома. Вот так и получилось: немытый яблочный чердак хранил в себе троих мальчиков, где плаксивая недотёпа сидела на радужном коврике, перебирая цветные палочки; где малиновая бестия сидела на круглой белой подушке с усыпанными ягодами, копаясь в видеокассетах и перебирая DVD-диски. Волосы были уже не полностью рыжими, теперь там красовались засохшие блестящие фиолетовые прядки, стоящие колом из-за того, что Хенджин покрасил, усыпал и забыл снять резинку. Гуашь застыла и оставила шелковистые волосы в положении стоя. И где морковный хозяин с красной серьгой в ухе сидел на квадратной морковной подушке, разглядывая комиксы и журналы и ища какие-то крутые картинки, чтобы позже вырезать их и прилепить на стену. При входе на немытый яблочный чердак с левой стороны можно было увидеть уголок с носками и сложенными под ними DVD-дисками, а рядом — зелёный диван с прикреплёнными значками. На широкой деревянной стене напротив висели сотни стразов, картинок, вырезок из комиксов и журналов и фотографии не только двоих, но теперь уже и троих ребят. А ещё: блестящие DVD-диски на красной и зелёной нитях, приклеенные чёрные грампластинки, ловцы снов и смешные наклейки. На стене справа находилась фиолетовая гирлянда, прилепленная цветным скотчем и хранящая под собой постеры разных групп. Рядом со стеной стоял деревянный круглый столик, держащий пластмассовую миску с немытой черешней, яблоками и грушей. В правом дальнем углу стояла картонная коробка с единорогом и расплывчатыми звёздами, а одинокое окно, находящееся справа от двери, распахивало форточку от лёгкого ветерка, запуская жучков, бабочек и блестящую пыль, а ночью — ещё и сверчков. Было пыльным, грязным, треснутым с одной стороны, но всё равно таким красивым. Трещины украшали наклейки клубники и жирафов, переводные татуировки и акварельные рисунки. Теперь было уютно и тепло. Теперь на немытом яблочном чердаке всю жизнь была поздняя весна и вечное лето.***
Einaudi: Experience — Ludovico Einaudi, Daniel Hope, I Virtuosi Italiani ― Ты чего здесь? Прошло ещё три лета. Теперь Хенджину двадцать лет, а Чану и Минхо — двадцать два. Каждый год чердак навещали три мальчика, заполняя его заливистым смехом, красками, украшениями, просмотром всё тех же мультфильмов на всё том же старом телевизоре. ― Да вот… Снова наступило лето, каникулы только начались, и три мальчика снова приехали в родной дом и снова пришли на родной чердак. Хенджин, сидя в углу и упираясь всё теми же острыми, но уже не побитыми коленями в деревянный пол, копался в излюбленной коробке: он пытался найти ещё какое-нибудь украшение для чердака, но, к сожалению, кроме маминых книг в твёрдом переплёте и видеокассет там ничего не осталось. ― На них что-то есть? ― брюнет, поправив чёрную кепку на голове и зачесав пару прядей за ухо, вытаскивает одну из кассет и вертит ею перед другом, стоящим у входа. ― Не знаю. Не должно. Они тут были ещё с самого нашего прихода, периодически пополняясь. ― Пополняясь? ― Ну… Там то мама чего подкладывала, то сестра, то Минхо чего привозил. Вон, даже повесил пару штук на стену, ― Хенджин поворачивает голову налево и осматривает гирляндовую стену, где на белых нитях, окрашенных блёстками, висело несколько кассет. ― А почему на этой наклейка клубники? Остальные пустые, ― встав у стены, юноша аккуратно приподнимает пальцами одну из кассет. ― Она и чище остальных… ― Ой, да может, Минхо прилепил. Может, деть некуда было. ― Хорошо… Бан Чан вышел из помещения, оставляя Хвана наедине с клубничной кассетой и жучками. До самого вечера брюнет просидел на чердаке, наводя в том порядок, перебирая старые журналы или продолжая что-то выискивать в коробке. Чан и Минхо сегодня не смогли посетить яблочную комнату, отчего весь день, вечер и ночь были посвящены исключительно Хенджину и украшениям. Солнце уже скрылось за горизонтом, а пыль перестала влетать в открытую форточку, но её заменили сверчки, выпускающие песни наружу. Свет и гирлянду включать не хотелось, помещение освещал лишь еле видный свет фонаря с улицы. Лёгкий и тёплый ветерок влетал в окно, покачивая DVD-диски, пробегая под постерами, колыша носки и переплетаясь в тёмных волосах, что выглядывали из-под кепки. Тихий летний вечер был невероятно прекрасен и спокоен. Хенджин осторожно присел на изумрудный диван, отодвигая подушки в сторону, и, включив магнитофон, прикрыл глаза, откинув голову на спинку. Всё та же приятная мелодия из детства расслабляла яблочное полуживое сердце, успокаивая его и давая каплю надежды на хорошее будущее. В принципе ― на будущее. Медленно приоткрыв глаза, Хенджин начал рассматривать потолок. «Эх, его ещё не украсили. Как же это мы. Надо будет заняться этим делом». Приподняв голову и всё ещё слушая мелодию, Хенджин начал устало осматривать уже лунное свечение, осаживающееся на гирлянде, наклейках, постерах, картинках и кассетах. Кассета. Клубничная. Хвана снова заинтересовала эта кассета, колышущаяся на блестящей нити. Он долго разглядывал её: каждый край, царапину, светлую, вложенную внутрь ленту и яркую наклейку на ней. ― Ну, а что мне мешает? Медленно поднявшись с дивана, брюнет подошёл к стене и осторожно снял интересующую вещь. Взяв подушку с бирюзовым виноградом, он уселся на пол перед телевизором и вставил кассету в видеомагнитофон. Поначалу была темнота и шипение, которое длилось около пяти минут. Хенджину уже начало казаться, что вещица действительно непригодная и Минхо действительно нашёл её на мусорке. Как только он потянул палец к большой кнопке, чтобы выключить так и не заигравший мультик, на экране белыми полосами пошли шумы, а уже после появилась яркая картинка леса. Хван, приподняв брови, медленно убрал руку от телевизора и выпрямился в спине, начиная смотреть этот необычный фильм: краткими перебежками и с лёгким шумом на фоне на телевизоре мелькали цветочные поля, дубы, реки и маленький домик, живущий среди деревьев. Неожиданно кадр переключается, и на фоне ромашкового поля появляется незнакомый молодой человек: волосы светлые, вероятно, крашеные, а густая чёлка небрежно спадает на глаза; глаза большие, словно пуговки, такие коричневые, хрустальные пуговки; губы припухлые, а нос аккуратный и маленький. Он весь аккуратный и маленький. А ещё на миниатюрном лице россыпь ромашек: нет, правда, там, вероятнее всего, должны быть веснушки или просто чистая кожа, но эта кнопка нарисовала себе ромашки на лице. Зелёный жилет открывал вид на белую рубашку, окутывающую хрупкие плечи и руки, а бежевые шорты перетягивал тонкий чёрный ремень. Это был маленький цветок, распустившийся из бутона хвойного леса. Это был лесной ромашковый ребёнок. ― Зачем ты меня снимаешь? ― звучит бархатный голос, и камеру озаряет прекрасная улыбка. ― Ты красивый, ― слышится знакомый смех, отчего Хенджин сводит брови к переносице. ― Джинни… Плёнка закончилась. Жучки присели на гирлянду, а сверчок затих. Еле заметная улыбка спадает с лица, глаза начинают бегать по тёмному экрану, а брови — сильнее хмуриться. Хенджин не понял, что сейчас было и откуда эта кассета с незнакомым мальчиком. Брюнет подсаживается ближе, стаскивая пятую точку с винограда, и начинает перематывать плёнку, чтобы посмотреть ещё раз. А потом ещё. И ещё. Он смотрел тридцатисекундное видео около десяти раз, каждый раз всё больше убеждаясь в том, что смех за кадром и само обращение принадлежат ему. Он снимал незнакомого мальчика, называя того красивым. Хван опускает голову и начинает бегать глазами по полу, пытаясь понять, что он только что посмотрел. Какие леса? Какие реки и поля? Какие ромашки и глаза-пуговки? Какой «красивый»? Хенджин просто не понимал, что увидел и что всё это значит. Такого ведь не было в его жизни, он не знает парня с кассеты и никогда не был в тех местах. Чёрт, да он даже камерой пользоваться не умеет. Что за бред? Вскочив на ноги, Хенджин побежал ко второй висящей кассете, но ни на ней, ни на десятках других ничего не нашёл. Всю ночь он пересматривал видеокассеты, всю ночь думал и вспоминал. Снова смотрел те тридцать секунд, пытаясь высмотреть или услышать что-то, чего не заметил ранее, но в итоге всё оказалось безуспешным. Брюнет уснул, сидя пятой точкой на винограде и лёжа головой на диване. Вокруг валялись видеокассеты, другие подушки, и шипел телевизор. Чердак грустно вздохнул, а жучки вылетели из помещения, давая юноше больше пространства.***
― Эй, Хенджин… Парень просыпается от тряски плеча. Медленно и с тяжестью приоткрыв глаза, брюнет видит перед собой обеспокоенного Чана, что сидит около него на коленях. Минхо собирал кассеты, развешивая те на места или складывая в коробку. ― Ты чего, не уходил отсюда? ― Да… ― юноша хотел рассказать друзьям о произошедшем, но что-то внутри настоятельно просило пока что придержать язык за зубами и попробовать разобраться самому. ― Просто уснул. Видимо, вымотался. ― Ты все их пересмотрел, что ли? ― малиновая бестия стоит около коробки, держа в руках ту самую клубничную кассету. ― Не знаю… ― Хван переводит взгляд на наклейку и сглатывает ком в горле. ― Просто стало интересно, что они хранят на себе. ― Что нашёл? ― Ничего. Все были пусты или повреждены, ― вытянув ноги и выпрямившись в спине, проговаривает брюнет, опуская взгляд к полу. ― Хенджин… А таблетки? ― Чан поджимает губы, ведь нарушил обещание: «не говорить о болезни». ― Помню. Домой пойду и выпью. А вы чего так рано пришли? И почему оба так нормально одеты? Где старые подранные шорты и разрисованные майки? ― юноша осматривает двух друзей, что были одеты в классические, идеально выглаженные шорты и рубашки. ― А, ну мы как раз хотели сказать. Сначала звонили — ты не брал, потом приехали к тебе — никто не открыл. Ну, мы решили подождать тут, пока ты проснёшься и перезвонишь. ― Ну, дождались, получается, ― усмехается Минхо, подпирая спиной стену и складывая руки на груди. ― Так… А чего от меня хотели? ― Моя мама вернулась с командировки и попросила забрать её. Она сейчас на вокзале. Вот, хотел предложить: поехали с нами? ― Есть пятнадцать минут? ― Да. Бегом переодевайся, ешь и приходи, ― второй раз Чан не рискнул зарекаться про таблетки. Спустя тринадцать минут Хенджин выбегал из дома, поправляя ворот белой рубашки, вправленной в чёрные брюки, перетянутые тонким ремнём. На ногах высокие конверсы, а волосы аккуратно завязаны в небольшой хвост, где нижние пряди и чёлка выпущены из цепкой хватки резинки. Завидев друзей уже около своего двора, юноша, ускорив шаг, направился к машине, прыгая на заднее сиденье. ― Всё сделал? ― «выпил таблетки?» ― Да. ― Ехать минут двадцать, вам музыку или тишину? ― Тихую музыку, ― молвит Минхо, поворачиваясь к окну. У них всегда так было: просто музыка ― значит, громкая, значит, подпевание и пританцовывание. Тишина ― значит, все сидят молча и не мешают личным мыслям и раздумьям других. А тихая музыка ― значит, какая-то спокойная мелодия и никаких голосов. Просто слушать и думать. Это и нужно было Хенджину. Ведь он не забыл вчерашнее видео, не забыл мальчика и себя. Он просто сидел на заднем сидении автомобиля, прокручивал в голове сотни мыслей и идей, но всё равно не приходил к логическому объяснению. Всё не то, всё не так и словно понарошку. Проезжая аккуратные домики, большие многоэтажные здания, магазины, светофоры и толпы людей, Хенджин просто смотрел в окно и крутил в голове те тридцать секунд, которые выучил уже наизусть. Как только перед глазами появились деревья, стоящие в ровные ряды, Хван выскочил из своих мыслей и сел на середину сиденья, начиная смотреть в лобовое стекло. ― Десять минут, и приедем. Вокзал находится поодаль от города, отчего нужно проехать несколько десятков километров по этой трассе, чтобы добраться, ― говорит Чан, не отвлекаясь от наблюдения за дорогой. ― Хоро… Ай… ― шипит Хенджин и хватается за сердце. У него и до этого кружилась и болела голова, но он считал, что это всё из-за того чёртового видео и плохого сна. Не думал, что это сердце начало шалить и кружить и без того взбаламученную голову. ― Хенджин? ― Минхо поворачивается на Хвана, а Чан смотрит в зеркало заднего вида. ― Хенджин! — Хван держится за сердце, жмуря глаза и поджимая губы. Было очень больно. Никогда ещё так не кололо, как решило сделать это сегодня. Разыгралось, яблочное. ― Хенджин? ― Чан останавливается, съезжая на обочину, и выскакивает из машины, залетая на заднее сиденье. Минхо делает то же самое. ― Эй, ты как? ― рыжеволосый кладёт руку на плечо друга, начиная бегать глазами от лица до груди младшего. ― Джинни… Прошу, скажи, чем помочь, ― Чан держит Хвана за руку, пока тот стонет, держась за грудь и сжимая рубашку на той, пока вытягивает ноги, а потом снова сгибает в коленях, пытаясь унять боль, и пока откидывает голову назад, сжимая зубы и выпуская слёзы из карих очей. Сердце рвано колотилось, периодически увеличивая силу биения или уменьшая её. Словно на рёбрах была тысяча еловых веточек, которые прижимались к яблочному сердцу, обкалывая то со всех сторон и протыкая мягкую плоть. Не было понятно, от чего больно и страшно сильнее: от быстрых и рваных движений, ведь ещё чуть-чуть — и оно выскочит из груди, сломав рёбра и разорвав грудную клетку; от медленных движений, ведь ещё капля — и оно просто остановится; или от сильного жжения, давления и колкости, словно ещё секунда ― и оно просто лопнет. Было просто больно и страшно. ― Вызывай врача, ― Минхо серьёзно смотрит на Чана, а тот сразу тянется в карман шорт. ― Стой-стой… ― еле слышно шепчет брюнет и прикрывает глаза, не с первого раза перехватывая жилистое и горячее предплечье. ― Мне легче… ― рвано выдыхает Хван. А легче правда становилось: боль унималась, а биение успокаивалось, возвращаясь в прежний ритм. ― Можно я выйду ненадолго? ― Хенджин, опершись кулаками о сиденье, приподнимается и устало смотрит на дорогу через лобовое стекло. ― Уверен? Нам пойти с тобой? ― Чан встревоженно смотрит сначала на недотёпу, а потом переводит взгляд на бестию, что смотрела с такой же тревогой, а может, даже с большей. ― Ну, вы выйти можете, но не из-за меня. Со мной правда всё хорошо. Мне просто нужен свежий воздух. Чан, открыв заднюю дверь, вылез из автомобиля, выходя на проезжую часть, и пропустил брюнета. Минхо вышел с другой стороны, внимательно наблюдая за другом. ― Далеко не уходи! Мы будем тут, ― бестия провожает взглядом высокую фигуру, что шла по пустой трассе и смотрела то на небо, то на лес, и тяжело вздыхает, иногда посматривая на такого же обеспокоенного и печального друга, стоящего у водительской двери. А Хенджину больше ничего и не надо было. Он вышел на сухой асфальт, ветер обдал тёплым воздухом, солнце скрылось за тучами, переставая слепить карие глаза, птицы замолчали, жучки перестали летать, а машины не ехали мимо парней, отчего не было лишнего шума. Именно от этой тишины и спокойствия было хорошо. Запах, исходящий от еловых деревьев, проникал в ноздри, осаживался на лёгких и словно превращал их в старый диван на чердаке. Тоже зелёные и тоже утыканы иголками. Только на диване — значки, а на лёгких — еловые иглы. Медленно перебирая тёмные волосы, ветерок пробирался меж застёгнутых пуговиц на рубашке, целуя рельефную грудь приятной прохладой, штаны колыхались, мягко обиваясь о стройные щиколотки и икры, а чёлка вечно лезла в глаза, не в силах усидеть на месте. Хенджин просто шёл вперед с прикрытыми глазами и поднятой головой. Он просто двигался за ветерком и приятным запахом, просто наслаждался тишиной, лёгкой прохладой и спокойным сердцем: то больше не болело и билось в размеренном темпе. Возможно, заболело оно вовсе не из-за болезни, пропуска таблеток или из-за излишних переживаний, а из-за того, что ему просто не хватало такого спокойствия. Городской шум, суматоха, большое количество людей и машин, отравляющий воздух и сильное давление — всё это не давало спокойствия сердцу. Именно поэтому Хенджин шёл по дороге и даже не думал о том: куда он идёт, насколько далеко друзья или есть ли какая-то опасность находиться здесь в одиночку. Ничего не волновало. Было просто хорошо. Неизвестно, сколько прошло времени, но из мыслей Хвана выдернул хруст веточки, донёсшийся из-под чёрного конверса с высокой белой подошвой. Юноша, открыв глаза, увидел перед собой длинную пустую трассу, а с обеих сторон ― тихий и зелёный лес, и, повернувшись назад, увидел всё ту же пустую дорогу. Не было машины Чана, птички не начали петь, жучки — летать, автомобили всё так же не проезжали, а солнце не выходило из-за туч. Ничего не изменилось. А Хенджин ушёл, сам не зная куда. Развернувшись, юноша побрёл назад: нетрудно было понять, откуда он пришёл, ведь трасса была прямой и без поворотов, поэтому нужно было всего лишь идти прямо. Просто идти вперёд… Просто идти… Насколько же далеко ушёл Хенджин, раз уже полчаса не мог дойти до друзей? Пусть он потерялся во времени, но не мог же он уйти настолько далеко и не могли же друзья не остановить его, когда тот скрывался за горизонтом? Не могли ведь? Хенджина начинает накрывать лёгкий мандраж, а желудок неприятно скручивает. Он начал бояться. Никого и ничего нет. Связь не ловит, вокруг тишина, и, казалось, даже ветер остановился. Всё словно замерло. Хван судорожно начинает кружиться вокруг своей оси, пытаясь понять, что происходит. Пытаясь найти друзей или увидеть хоть одну живую душу. Дышать стало труднее, голова начала кружиться, поднимался сильный ветер, а лёгкие облака сменяли тёмные тучи. Брюнет не понимал, что ему делать. Он просто впадал в панику, кружился вокруг, звал на помощь, бегал по дороге, но всё было безуспешно. Никто не приходил и не отзывался. ― Джинни… Хенджин, сидя на корточках, уткнувшись носом в колени и прижимая голову к тем, слышит уже выученный голос. Это не было чётким произношением, не было рядом, но и далеко тоже не было. Было словно эхом, находящимся где-то сверху. Или сбоку. Или снизу. Оно было такое тихое, такое нечёткое, словно его и не было вовсе. Но Хенджин услышал. Услышал и медленно поднял голову, щуря глаза от летящей в них пыли. Тут она не блестящая, тут она злая и серая. ― Джинни… Снова он. Снова непонятно. Хван медленно поднимается на ноги, начиная медленно осматривать пробелы меж колышущихся деревьев, пустую дорогу и, в конце концов, сами деревья. Никого не было. Здесь уж точно. Медленно повернув голову вправо, юноша понял, что если откуда-то идёт звук, то, вероятнее всего, именно из леса. Из его сердцевины, а может, и самого ядра, находящегося под землёй и ало тлеющего меж громоздких корней величавых дубов и сосен. Положив руку на снова разбушевавшееся сердце, брюнет осторожно повернулся и ступил на обочину, приминая молодые ростки цветов и травинок. Голова словно затуманилась: он просто шёл вперёд, держа руку на груди, ступал на камни, проваливался в ямки, получал по лицу от тонких веточек, не убирал чёлку с лица, когда ветер подкидывал ту прямо на глаза, и, казалось, даже не дышал. Просто шёл вперёд, смотря на деревья. Тучи сгущались, ветер поднимался всё сильнее, срывались капли дождя. Кожу морозило под тонкой тканью, штанины бились о стройные ноги, а подол рубашки уже выпрыгивал из ремня, давая ещё больше холода снизу, когда ткань отходила от кожи и больше не укрывала ту. Ещё пара шагов, и юноша подходит к ряду величавых дубов: более пяти деревьев стояли практически вплотную друг к другу, словно не давая обойти себя и ступить в другой мир. Словно они единственные, кто знал суть всего происходящего, знал, что ждёт гостей за их спинами, и знал, к каким последствиям это приведёт. Но, к сожалению, дубы не умели разговаривать, а Хенджина слишком манили этот голос и эта неизвестность. Осторожно пробираясь меж толстых стволов, держась за грубую кору, ступая в грунтовые влажные ямки и пачкая когда-то белую подошву, Хенджин на секунду прикрывает глаза, протискивается меж двух последних деревьев, стоявших друг к другу ближе, чем предыдущие, и буквально вываливается из леса, падая на колени.***
Je te laisserai des mots (piano) — Patrick Watson Тело резко окутывает тепло, колени и ладони чувствуют приятную мягкость, ноздри окутывает дурманящий запах цветов, ещё закрытые очи слепит яркий свет, а ветерок снова тёплый и спокойный. Медленно приоткрыв глаза, перед собой Хенджин видит свежую зелёную траву, осторожно скользя пальцами по живности, сжимает руки в кулаки, вырывая пару ростков, и снова расправляет ладони, сильнее упираясь в прикрытый зелёным одеялом грунт. Не показалось. Проморгавшись, юноша поднимает голову и перед собой видит яркие поля с цветами, чистую свежую зелёную траву, высокие деревья, на которых прыгают белки, и укрывает всю эту сказочную картину нежно-голубое небо и яркое жёлтое солнце. Пухлые губы слегка приоткрываются, а глаза, несмотря на яркий свет, расширяются. Брюнет медленно оглядывает пейзаж, не веря, что видит подобное наяву. Такие виды только в сказках показывают или на картинах рисуют. Он не понимал, как рядом с обычной трассой находится такая красота, и как он добрался до неё. Встав на ноги, Хенджин не может оторвать взгляда от цветочного поля, расстилающегося чуть ли не от его ног и до самого леса, идя по левой стороне вниз с горки, на которой как раз стоял Хван. Внизу с правой стороны была земляничная поляна, такой маленький кружок красных ягод, прячущихся за тёмно-зелёными листьями. А посередине, между полями, были деревья и узкая тропинка. Хенджин, смотря на дорожку вдалеке, начал медленно спускаться с небольшой горки, уходя всё дальше от печальных дубов, проходя мимо цветочных и земляничных полей и приближаясь тропинке. Входя в пространство высоких расписных клёнов и дубов, брюнет шёл по извилистой тропинке, рассматривая птичек, что были голубого и розового цвета, сидящих в своих гнёздах или играющих в догонялки, летая меж ветвей. Рассматривал ютящихся в своей норке ежей, зайцев или прыгающих по деревьям белок. Никого не смущал человек, находящийся так близко, для всех словно никого или ничего и не было, либо было всё так, как и обычно. Будто этот мальчик не что-то новое и незнакомое. Наконец, дойдя до конца тропинки, юноша выходит в ещё одно необычайно красивое место. Перед ним предстаёт более уютная и спокойная атмосфера: напротив тихонько бежит широкая река, обиваясь о камни или края, за ней — всё тот же лес, а перед рекой стоит ещё один дуб. Только не такой обычный, как ранее: часть коры покрывает жёлтый цвет, словно на тот распылили краску, ветви большие, а вот листья не только зелёные, но ещё и розовые. Кто-то очень любил рисовать, а также был очень неосторожным. Вокруг дуба расстилается зелёный ковер из свежих и душистых травинок. Всё вроде было обычным, да вот если приглядеться, на зелёном ковре увидишь всё те же жёлтые пятна с примесью фиолетового и красного цвета, а слева от дуба снова поле, и снова необычное: это было ежевичное поле с тюльпанами. Серебряными тюльпанами. Всё было как на немытом яблочном чердаке, только плаксивой недотёпой, малиновой бестией и морковным хозяином была природа. Она украшала своих детей, создавая новшества и меняя все правила. Возможно, здесь тоже есть DVD-диски, наклейки, пластинки и гирлянды, просто нужно повнимательнее посмотреть. Тут есть блестящие камни, как блестящая пыль, есть прозрачные бабочки, как выцветшие волосы малиновой бестии, а ещё есть некрасиво покрашенный дуб с черешней на ветвях. Есть старая коробка из-под печенья у его подножья. Есть крашеные зайцы с красными серьгами, и есть ёжики с еловыми иглами на спине вместо своих. Всё есть. Ты просто присмотрись. Это немытая черешневая сказка. Вот и всё. Всё же так просто. ― Джинни… И снова этот голос. Хван словно просыпается, отвлекаясь от черешневой живописи, и начинает смотреть по сторонам, выискивая говорящего. Конечно, Хенджин глупый, ведь сказка не станет показывать того, чего показывать не захочет. Если она не хочет показывать золотую гирлянду из белоснежных сердец, обрамляющих дуб, ― она не будет её показывать. Она не захочет показывать хрустального клубничного мальчика, сидящего на фиолетовой ветви на самом верху черешневого дуба, ― она тоже не будет это показывать. ― Кто здесь? ― Здесь я. И Вы. И Дуб. Хенджин начинает крутиться вокруг своей оси, пытаясь отыскать говорящего. Это он. Этот тот самый голос с тридцатисекундного видео с клубничной кассеты. ― «Я» ― это кто? Где ты? ― Фу, как некультурно. Мы, вообще-то, не знакомы, а Вы смеете обращаться на «ты»? Фу, ― на голову Хвана падает кусочек жёлтой коры, отчего тот сразу поднимает голову, но солнце, проказник, слепит карие очи. ― Ты наверху? ― протирая глаза, продолжает кричать Хенджин. ― Если глупый и глухой Вы, не нужно считать таковым меня и кричать тут направо и налево. Если хотите кричать ― кричите в себя. А вообще: лучше замолчите. Вы не нравитесь зайцам. ― Каким зайцам? Где мы вообще находимся? ― Я ― у себя дома, а Вы ― нежеланный гость. ― У тебя голос знакомый… Я… Я слышал его уже. ― И что? ― Мы знакомы? Мы встречались раньше? ― Хенджин смотрит на реку, продолжая говорить с незнакомцем. ― Я бы никогда в жизни не познакомился с такой невежей. ― Я недотёпа, а не невежа… ― бубнит Хван себе под нос. ― Тогда откуда я знаю твой голос? ― снова повышает тон юноша. ― Мне почём знать? ― Но твой голос… Ты звал меня! Да! Ты звал меня на видео! Там были поля и деревья, а ещё жилетка зелёная и ромашки на лице! Я сказал, что ты красивый, а ты позвал меня! ― Во-первых, хватит мне тыкать, во-вторых, Вы не видели меня, чтобы звать красивым, а в-третьих… А в-третьих, мы с вами не встречались. Вы всё придумали. ― У меня есть доказательства! ― Да? Предоставьте, пожалуйста, ― Хенджин резко прикрывает рот, вспоминая, что кассета на чердаке и доказать он ничего не сможет. ― Да что ж такое… Мы же виделись с тобой… Ты же звал меня… Это же бред, ― шумно выдыхает брюнет, опуская голову к кляксам. ― Успокойтесь и присядьте. Не нужно беспокоить нашу сказку своими негодованиями и эмоциями. ― Тут трава грязная. ― Я потом её постираю. Возьмите коробку из-под печенья, она лежит около дуба. Только берите розовую, мятную не трожьте, там живут бабочки. Не хватало ещё, чтобы Вы своим задом их придавили. Хенджин свёл брови к переносице и начал бегать карими очами по кляксам и реке. Он не понимал, какого чёрта происходит. Не понимал, кто является его собеседником, что за странные вещи этот «некто» говорит, почему всё отрицает, почему не объясняет. Юноша помнит дорогу обратно, помнит, как выйти на проезжую часть, всё помнит, но просто не может. Он нашёл незнакомца с видео. Пусть тот не признаётся, но это определённо он, и поля и деревья тоже его. На секунду прикрыв глаза и убрав тонкими пальцами чёлку с лица, Хенджин взглянул на две пустые коробки из-под печенья и наклонился к розовой. На мятную тоже посмотрел, но никаких бабочек там не было. «Просто жалко стало», ― думает Хван. «Просто бабочки прозрачные», ― отвечает природа. Усевшись на коробку, юноша подогнул колени, положил на них руки, свешивая кисти, и шумно вздохнул, молча смотря на реку. ― Мы поговорим или… ― Тише. Давайте насладимся тишиной. Вы и так тут шума навели. Дайте всем успокоиться, и тогда поговорим. Тихо хмыкнув и кратко кивнув, Хенджин закусил губу и снова поднял голову, пытаясь рассмотреть говорящего. Солнце снова было не согласно, противное. Неизвестно, сколько юноши так просидели, но Хенджина даже начинала очаровывать эта тишина, что лишь иногда нарушалась всплесками золотых рыб в воде, начинал дурманить запах черешни, исходящий слева от величавого дерева, и он, сам того не замечая, просто начинал расслабляться. ― Как Вас зовут? ― доносится сверху. ― Хван Хенджин, ― сидящий на ветке усмехается. И этого правда было достаточно, чтобы усмехнуться. Чтобы придумать что-то своё и сделать выводы. Мальчики снова замолчали. Снова погрузились в яблочные и черешневые мысли, лицезрея украшения природы. Лицезрели, как вода медленно окрашивалась в оранжевый цвет — наверное, кроты перевернули банку с краской. Снова. Снова отмывать всю реку, перетаскивая рыбок в коробки из-под шоколадных шариков. Лицезрели, как ветер гоняет непослушных розовых птиц, что таскали из нор ежей кислую ежевику. Лицезрели, как зайцы с блестящими хвостами скачут по поляне за белками, смотря на них злыми глазами персикового или изумрудного цвета. А также видели, как тот же ветер гоняет клубничные лепестки сирени. Вот оно. Вот новое украшение. Ветер дружил с природой и помогал ей с украшениями. К сожалению, природа не морковная, ветер не плаксивый, а река не малиновая. Действительно, к сожалению. Два мальчика наблюдали за летающими лепестками, и сердце каждого приятно расслаблялось. Они были как лепестки сирени и клубничное молоко. О, вы никогда не пробовали сирень и клубничное молоко? Забавно. Ведь у вас могла быть личная клубничная сирень! Они такие разные, разные даже потому, что одно из них нельзя есть, но это и делало их сочетание идеальным! Несъедобное молоко и съедобная сирень. Он был сиренью, чьи лепестки окутывали миниатюрное лицо, осаживаясь на скулах, носу и ушах. Они создавали личный сорт клубничной сирени. Такой сладкой и вяжущей. И Сирень снова громко рассмеялась, бросая ещё один кусочек жёлтой коры на тёмную макушку. ― Хван Хенджин? Вас зовут именно так? Вы забавный, Хван Хенджин. Ваше имя забавно. Оно такое сложное, но… Но первые буквы так идеально сочетаются друг с другом. Они словно создают клетку, в которую засовывают Вашу личность и сверху добавляют «Ван Енджин». Я могу называть Вас Ван Енджином? Это звучит ещё забавнее. Только Вы Енджин или Ёнджин? ― Нет, вы не можете меня так называть. Прекратите это ребячество и отстаньте от моего имени. И да, произносится оно через «ё». ― А если написать? Тоже «ё»? ― Нет, писать можно с «е». Смысл не меняется. Но это всё равно моё имя, и вы не можете его коверкать. ― Абсурд! Если я смог назвать себя Клубничной Сиренью, то почему не могу звать Вас Ван Енджином? ― Потому что это не моё имя, глупый. ― Глупец здесь лишь один. И это Ван Енджин, который считает, что не может дать себе новое имя лишь из-за того, что первые буквы его фамилии и имени заточили его в клетку. Глупый, потому что не позволяет называть себя так, как нравится. Кем ты хочешь быть? И когда мы вообще успели перейти на «ты»? Я же говорил обращаться на «Вы»! Когда наша дискуссия переросла до такого абсурда, что мы имеем право обращаться друг к другу на «ты»? ― Обращение на «ты» ― это абсурд? ― Когда я не знаю Вашего настоящего имени ― да. ― Вы его знаете. ― Оно мне не нравится. ― Не нравится? Что же мне делать? ― Создайте новое имя. Или это могу сделать я. Даже не буду вас дослушивать, я просто это сделаю. Вы будете… Будете ромашковым печеньем! ― Ромашковым печеньем? ― Вы не слышали о ромашковом печенье? Такое печенье создаётся из лепестков ромашки и её невкусного нектара, который даже и нектаром назвать сложно… Нектар там ужасный, просто отвратительный. ― Откуда вы знаете? Вы его пробовали? ― Мне нужно было попробовать своего нового гостя на вкус, чтобы понять, насколько он хорош. ― И как я вам? ― Вы невкусный, Ван Енджин. Ваши лепестки пропитались отвратительными сигаретами и вашими пухлыми губами. ― Моими губами? ― Да, уверен, Ваши губы такие же отвратительные, как чёртовы сигареты, сотканные из лепестков лотоса и шипов розы, а табак Ваш пропитан ванильными реками, где плещутся вишнёвые гроздья винограда. Но… Всё же у Вас остался шанс на спасение. ― И что же это за шанс? Что меня спасло? ― Вас спасла только начинка. Она Вас спасла и подарила возможность общаться со мной. ― И какова моя начинка на вкус? ― Как же? Конечно же ― клубничная сирень! Вы не только невкусный, но ещё и глупый. ― Значит… По-вашему, я невкусное ромашковое печенье с отвратительным запахом сигарет, сотканным из цветка лотоса и шипов розы, а табак мой пропитан ванильными реками, где плещутся вишнёвые гроздья винограда? ― Именно! ― Вы запутали меня. ― Вы сами запутались. Вы пользуетесь данным вам именем и даже не думаете о том, что оно вам не нравится. ― Но оно мне нравится! ― Вам кажется. Придумайте себе своё имя. ― Вы уже сделали это за меня. ― Именно. Я и не собирался давать Вам шанс на то, чтобы Вы придумали себе имя. Я блефовал. Эдакий черешневый блеф. Я и вправду сделал это за Вас уже давным-давно. Вы ― ромашковое печенье. ― Вот именно всё это ― абсурд, понимаете? ― Определённо. ― Кто же мы тогда на самом деле? ― Вы ― никто, и я ― никто. Вместе мы почти пейзаж. ― Пейзаж будет окутан раскатами грома, самолюбованием, изобилием отвратительных родинок и сигарет, а также — мармеладными до жути кислыми мишками, от которых челюсть сводит. ― Ваши родинки не отвратительны. Ваши родинки ― это поле из подсолнухов, на которых живут зайцы и колибри. ― Зайцы и колибри не могут жить на подсолнухах. ― Именно поэтому Вы необычное ромашковое печенье, Ван Енджин. На Вас не должно быть чего-то обычного и нормального. А Ваше самолюбование, которое создаёт раскаты грома на приторно-сладких мармеладных мишках… ― Я не так выразился. ― Именно так. Именно так, и никак иначе. ― Каков тогда ваш пейзаж? ― Мой пейзаж ― это раскалённый до красна зелёный закат, в котором я теряюсь и не могу найтись. А также мой пейзаж ― это ледяной фиолетовый рассвет, где солнце уходит спать, оставляя меня наедине с кофейными вкусными зёрнами, изобилием леденцов на моих лепестках сирени и гордым одиночеством, в котором я, кстати говоря, самый настоящий экстраверт. ― Два странных пейзажа… Не находите? ― А Вы не находите, что печенье и сирень ― это невкусно? ― А как же клубничное молоко и ромашки? ― Именно, глупый Ван Енджин. Именно до изобилия вкусные ромашки дополняют Ваше отвратительное печенье, а моя сирень делает из до ужаса приторного клубничного молока приятную сладость. Мы два пейзажа, которые не могут быть вместе, но, разрушая границы своего разума и давая душе больше свободы, мы становимся такими вкусными совместимо-несовместимыми отвратительными натюрмортами. ― Вы хотели сказать ― пейзажами? ― Ну, Вы будьте пейзажем, я захотел стать натюрмортом. Глупый Ван Енджин, Ваши буквы «Х» так и сдерживают границы Вашего разума. Юноша, чьи волосы окутывал тёплый ветер, опавшая с дерева кора, заколки в форме цветов и клубники, а также — которые были залиты жёлтой гуашью, — сидел на ветке толстого дуба, слегка покачивал хрустальной ногой и смотрел на ежевичное поле с тюльпанами. Клубничная сирень была словно нелепым миражом или выдуманной сказкой с выдуманным персонажами. Его острые колени были разрисованы цветными мелками, потому что зайцев нужно было занять хоть чем-то; теперь жёлтые, словно солнечные волосы он залил тремя баночками гуаши, потому что хотел перемен и не хотел ждать, пока краска приживётся; а клубничные пальцы были изрезаны временем и зубами сказочных белок. Хенджин сидел снизу на коробке от розового печенья: он не хотел пачкать новые брюки, протирая пятую точку о зелёную траву с пятнами от порошка и краски. Глупая Сирень красила свои волосы прямо под дубом и, наляпав краской, очень плохо постирала траву. ― Почему ты говоришь со мной такими загадками? ― Ван Енджин… Вы всё ещё обращаетесь ко мне на «ты». Как же Вы… Некультурны. На самом деле, мне просто нравится олицетворение. Я люблю олицетворять всё вокруг, в этом есть свой некий шарм, загадка и шутка. ― Когда я общаюсь с незнакомцем, это не кажется чем-то смешным. Я же говорю, что знаю те… Вас. ― Да с каким же незнакомцем?! Я представился, вообще-то. И представился настоящим именем, а не придуманным. ― Моё имя не придумано! ― А вот и придумано. ― А вот и нет! ― А вот и да, ― усмехается сидящий сверху. ― А вот спуститесь и докажите, что моё имя придумано! ― Доказать так же, как вы доказали нашу встречу на клубничной кассете? ― Хенджин снова прикрывает рот и опускает голову. Неожиданно сверху снова летят кусочки коры, а слева слышится тихий стук. Медленно подняв голову и повернув её, Хенджин видит расписные кроссовки на высокой подошве и такие же расписные коленки. Идя взглядом выше, он видит изрезанные пальцы и белую заляпанную рубашку, а вот лицо снова не удалось разглядеть. Чёртово солнце. Поднявшись на ноги, брюнет начинает всматриваться в пейзажный натюрморт и понимает, что перед ним стоит тот самый парень с видеокассеты, но… Он вроде тот, а вроде и другой совсем. Миниатюрное лицо украшали не ромашки, а нарисованная сирень с живыми лепестками, прилипшими к краске, припухлые персиковые губы ярко отблескивали на солнце, нос был всё той же кнопкой, а глаза… Глаза уже были фиолетовыми. Не карими. ― Для таких случаев всегда нужно держать рядом старую разрисованную футболку и такие же старые, обклеенные наклейками шорты. Посмотрите, что вы сделали с рубашкой и шортами. ― Это всё зайцы. ― Вы слишком много им позволяете. ― Да, возможно, Вы правы. Что ж… Печенье, я тут, как видите, ― молодой юноша разводит тонкие руки в стороны и приподнимает подбородок, словно говоря: «Вот он — я. Вот, смотри». ― Вижу я, вижу. Весь перепачканный и неуклюжий. Смотрите, как волосы стоят некрасиво, а лепестки усажены неровно, а ещё персик стёрся с губ. Про рубашку и шорты вообще молчу. ― Это моя мода. И мода белок с зайцами. ― Это ваша неуклюжесть. И их тоже, ― хмыкнув, Хван снова смотрит на реку. ― Тогда уходите отсюда, раз не нравится. Я, значит, спускался к Вам с этих противных шоколадных веток, отбивал осколки от хрустальных коленей, а Вы… Вот точно Ван Енджин. Никакое Вы не Печенье. Вы не достойны быть невкусным печеньем, ― обиженно сдвинув брови к переносице и сложив руки на груди, блондин поворачивается к реке, но, увидев, что Печенье тоже смотрит на неё, сразу же отворачивается к дубу. ― У вас ещё и спина перепачкана… О Боже. Пойдёмте на наш чердак, и я дам вам одну из футболок. ― Не нужны мне Ваши футболки и чердаки. Вы и так много наговорили сегодня, уходите уже, а, ― всё ещё не поворачиваясь, обиженно говорит Сирень. ― Не могу. ― Можете. ― Сказал же ― нет. Меня беспокоит то видео. А ещё я забыл дорогу. Вот так вот. ― Дорогу я и сам не знаю, поэтому помочь не могу, выбирайтесь наугад. А с видео… Да и с ним помогать не стану. Я Вас не знаю и не знал никогда. Топнув ногой, блондин пошёл к ежевичным тюльпанам, начиная аккуратно пробираться через плетения и протискиваться вглубь. ― Вы куда? ― От Вас куда подальше… ― всё ещё обиженно бубнит блондин. ― Я с вами! ― Только попробуйте потоптать тут хоть что-то, я Вас на съедение ежам отдам! ― резко повернувшись, блондин тыкает пальцем в юношу, что остановился перед полем. ― Поверьте, топтать цветы я разучился ещё в детстве. Морковно-яблочные цветы, ― усмехается брюнет, начиная пробираться за Сиренью. ― Морковно-яблочные… Никогда не ел такие, ― говорит блондин, смотря вперёд и всё ещё пробираясь через цветы. ― Вы едите цветы? ― А чем мне ещё питаться? Смешной такой. Хенджин ничего не ответил и лишь продолжил брести за знакомым незнакомцем, уходя всё дальше от черешневого дуба, непостиранной травы и зайцев с блестящими хвостами. Когда серебристое поле закончилось, юноши вышли на бугор, усыпанный зелёными травинками. ― Это же дом с клубничной кассеты… ― Хенджин встаёт как вкопанный, смотря вниз и разглядывая аккуратный деревянный домик, живущий среди деревьев. ― Это мой дом, глупый Ван Енджин.
