Немытый яблочный чердак, волшебное лето, такой глупый Ван Енджин и такая медовая Клякса

je te laisserai des mots playing from another room — patrick watson ― Твой? Это твой дом? Правда? Хенджин повернулся на испачканную картину и округлил глаза. Всё было, как на видео. Этот домик был на видео. Именно его снимал темноволосый и именно он стоял позади… Этого чуда чумазого. Всё было как там: яркое, но такое невкусное поле с пчёлами, собирающими приторно-кислый нектар с золотых бутонов ромашек. Величавые дубы, смотрящие с грустью на то, как белки скачут по их ветвям, царапая кожу блестящими коготками, как сосновые ёжики бегают от зайцев, так старательно пытающихся забрать у них кислую ежевику. А ещё они смотрели на своего ребёнка, стоящего неподалёку от золотых ромашек и пчёл, который грелся под лучами палящего солнца и всегда с улыбкой приветствовал приходящие перьевые облака. Они прятали малыша, чтобы того не бил по деревянным щёчкам играющий ветер, прятали, чтобы зайцы не забегали и не оставляли в нём блёстки со своих хвостов, и прятали, когда солнце ругалось с облаками и те начинали плакать, спуская на волшебный лес и его клубничные тропы хрустально-солёные капли дождя. Дубы всегда всё видели, всех защищали, кого-то ругали, а кого-то утешали, мягко поглаживая своими ветвями выступающие испачканные краской позвонки. Дубы никогда не пускали злодеев… Хотя… Каких там злодеев? Вряд ли кто-то по собственной воле полезет в их необычный лес и согласится жить с проказными белками, любящими так часто раскидываться стеклянными орехами. Да, именно так думали дубы и их соседи. Думали, пока не увидели плаксивую недотёпу, что так старательно лезла меж них, вследствие упавшую на зелёную траву, порезав ту острыми коленями. «Даже тут недотёпа…» ― тихо вздыхает дуб, покачивая обширными ветвями. «Ещё и траву поцарапал… Один красит, второй царапает… За что же вы так с ней…» ― поддерживает тихий вздох его сосед. И дубы видели всё. Видели, как к их хозяину пристаёт какое-то невкусное печенье, чуть не придавившее пятой точкой прозрачных бабочек, и из-за которого кроты перевернули банку с краской, опрокидывая ту в реку. Видели и ветер, и природа, и самый старый, но такой необычный черешневый дуб. «Мы для него ― личный немытый яблочный чердак, так что не ругайтесь на мальчонку. Пусть играет». А вот малыш, тихо прячущийся среди открытого поля, позади которого стояли обеспокоенные родители с белками на ветвях, испугался нового гостя. На нём не было ни краски, ни пятен от палящего заката, что любил заглядывать в гости с самого утра, его лицо не усажено цветами, а колени и локти не расписаны цветными мелками. Он был такой нормальный и такой необычный. Клубничная Сирень была нормальной ненормальностью, а этот… Ну точно чердачный… Маленький домик, что стоял около золотого поля, был разрисован смешными картинками и хранил около себя запасы муравьёв, которые приносили множество подарков в виде иголок сосновых ежей, блёсток, бесспросно и вежливо одолженных с хвостов зайцев, и капелек краски, которые они приносили в маленьких лапках, пытаясь очистить реку. Каждая стена пестрила приклеенными листьями клёна, хранящими на себе семьи бабочек и стрекоз, а окна были просто забрызганы краской, ведь их Клубничная Сирень всё никак не могла покрасить свои когда-то белёсые волосы, отчего начала трусить головой в разные стороны, стараясь осадить краску на все пряди. Яркие пряди стали прозрачными, а прозрачные окна покрылись яркими кляксами. «Один недотёпа, а второй неуклюжа…» ― бубнит одно из окон, рассматривая двух мальчиков, стоящих поодаль на горке. А крыша была такой скучной… Без рисунков, без листьев и краски. Крыша решила держать себя в руках и не ехать раньше времени, отчего и не подпускала к себе никого из лесных жителей и била по хрупким рукам и порезанным пальцам хозяина, когда тот пытался поселить на неё что-то необычное. ― Хватит мне тыкать! Глупый Ван Енджин… Какой же Вы глупый… ― нахмурив брови, мальчишка двигается вперёд, прямо к своему убежищу, царапая исписанные колени бархатными ромашковыми бутонами. ― Да какой же глупый, ну! Я же знаю этот дом… Я видел его! ― опустив карие очи, юноша смотрит на уходящую Сирень и в спешке двигается за ней. ― Не видели Вы ничего! Оставьте меня в покое. ― Вы сами позвали меня! ― Я? ― повернувшись, яркая Клякса смотрит на высокого парня и прищуривает фиолетовые глаза. Солнце, проказник, снова решило поиграть и побегать в чужих очах. ― Ты был на том видео, ты звал меня и ты показал этот дом. Думаешь, если бы не эта кассета, я бы пришёл в… ― медленно подняв взгляд, мальчик осматривает дубы, поле и домик. ― Сюда. ― Вам не нравится мой дом? Что за взгляд? ― Поверьте, такие картины я уже встречал и даже создавал сам. От вас буквально воняет чердаком. ― усмехается недотёпа. ― Сам создавал… ― опустив фиолетовые очи, ярковолосый начинает бегать ими по золотым ромашкам, обдумывая абсурдность сказанного. ― Вы не могли самостоятельно что-то создать. ― Почему же это? ― Если Вы даже имя себе придумать не можете, то о каких созданиях может идти речь? Да и тем более: природа и ветер ― вот, кто всё создаёт и управляет нашими ромашково-клубничными жизнями. Медленно развернувшись, юноша зашагал в сторону домика, прогоняя злым взглядом зайцев, что уже сидели около входа и ждали его, чтобы снова порисовать. Никто не был против плаксивой недотёпы. Он всех напугал своей чистотой, громким голосом и высоким ростом, но никто не был против. Это тоже их ребёнок, просто немножко другой. Такой же чудной и смешной, но пришедший от другого создателя. Никто не был, да вот кляксовой неуклюже он совсем не понравился. Она отказывалась принимать новый цветок в своём саду. Отказывалась за ним ухаживать, дружить с ним и поддерживать в нём жизнь. ― Хватит за мной идти! Слышится недовольный бас, отчего солнце устремляет жёлтые очи на хозяина и замирает, переставая дышать. Всегда плохо, когда хозяин злился. Всегда страшно, когда его настроение портили белки, когда ежи раскидывали ягоды по поляне, а он влезал в них, пачкая босые ноги. А ещё страшно, когда птицы находили в чаще леса красную голубику и, пока несли на пробу дубам и белкам, половину теряли по пути, отчего маленькие горошинки падали вниз, разбиваясь о стеклянную траву и пачкая ту своей начинкой со вкусом мандаринового попкорна. Зелёные травинки питались только хрустально-солёными слезами, а на попкорн у них была аллергия. ― Но я хочу объяснений! ― Господи… Такой головной боли у меня ещё не было, Ван Енджин. Вы даже хуже не моих зайцев, а соседских лисов, чьи уши и хвосты сделаны из осиного мёда. ― Пчелиного? ― Осиного! Я сказал ― осиного! Клякса злилась всё сильнее, продолжая двигаться к домику. Очи солнца начинала покрывать пелена слёз, перьевые облака убегали в свои домики, а пока что маленькие тучки уже бежали посмотреть и узнать, из-за чего в очередной раз злился хозяин. Тучки были проказными малышами, любящими какие-то ссоры, разборки и драки медовых лисов с блестящими зайцами. Вот прибежали посмотреть и сейчас. Посмотреть, посмеяться и осадить на некрасиво разрисованный домик пару своих слёз. Только если у солнца слёзы были от горя, то у тучек они были от смеха. Приблизившись к домику и разогнав всю живность, юноша подошёл к двери и начал отмыкать тот ключом, который был сделан из кленового листа и украшен черешней, украденной с дуба. Белки замолчали и тихонько присели на ветки, держа в лапках стеклянные орехи, а зайцы сбежали в чащу леса к медовым лисам и карамельным волкам. Да вот не просто убежали, но ещё и собрали все свои блёстки, которые осыпались с хвостов. Договорившись с муравьями, чтобы те собрали маленькие крупицы, до которых не смогли достать пушистые лапы, они юркнули меж дубов. Маленькие пчёлки спрятались в бутонах золотых ромашек, а ежи, собрав всю опавшую ежевику и красную голубику, убежали в свои норки, что были спрятаны на глубине реки. Да ещё и кротам сказали, чтобы реку лучше мыли. ― Я сказал Вам уйти! Вы пугаете моих соседей и друзей! ― резко развернувшись, Сирень начинает тыкать кленовым ключом в грудь Печенья, злобно смотря. А тучкам веселее ― прибегало всё больше и больше, отчего смех становился громче и заливистее, перетекая в тихие раскаты грома и срываясь мелким дождём на летнюю картину. ― Вы сами пугаете всех своим криком и злостью. Присядьте и успокойтесь. Вы даже солнце испугали. Считаете это нормальным? Ничего не ответив, блондин развернулся и снова пошёл к двери, распахивая ту настежь и ступая на деревянные половицы кляксовой кроссовкой. ― Подожди! А я? Хенджин остановился около входа в дом и сначала удивлённо посмотрел на неуклюжу, а потом повернулся на смеющихся детей и увидел, что тех становилось всё больше, а вдали уже шла их мама, вероятно, несущая за собой злой ветер и страшную пыль. ― Да чтоб Вас, Ван Енджин. Я только все ромашки отстирал, только траву покрасил! А теперь всё это снова испачкается или станет прозрачным! Вы всё испортили! Оставайтесь тут и растворяйтесь в пространстве вместе с пчёлами и птицами. Мой дом ― это последнее место, куда я Вас пущу. Бросив темноволосого на улице, сирень заскочила в домик, закрывая дверь на кленовый ключ изнутри. Хенджин остался стоять один посреди пчелиных ромашек, величавых дубов, молчаливых животных и грозных-грозных облаков, смеющихся всё громче и распуская уже по всему разукрашенному масляными красками небу громоздкие и звонкие раскаты грома, на которые так радостно прибежала гроза, начав прыгать по облакам за напуганным солнцем в попытках осалить то. Только эти салки работали не так, как у людей: в этих салках если гроза коснётся солнца, то яркое жёлтое пятнышко не побежит за серебристыми заострёнными волнами в ответ ― оно столкнётся с ними и убьёт всех, кого когда-то радовало и любило. Оно заставит прилечь поспать громоздкие клёны, сосны и дубы. Примнёт под тяжёлую кору зверушек с их волшебными хвостами и ушами. Вежливо попросит поля поцеловать грунт и остаться в этом поцелуе навсегда. Не разрешит размыкать губ и подниматься обратно. А ещё убьёт черешневый дуб, из-за которого умрёт прозрачная яркая Клякса, скромный домик и плаксивая недотёпа. Солнце это понимало, почему старалось убежать от проказных молний, а тем было плевать. Тем лишь бы тучки повеселить. Стройную шею начал обдавать ледяной ветер, в тёмные волосы вплетались веточки и земляничные лепестки, а молочную кожу под рубашкой царапали пчёлки, которые не успели спрятаться в бутонах. Белоснежная рубашка злобно колыхалась, обивая свои пуговицы о слепленные из пластилина рёбра молодого парня, а штанины снова начали беспокоить щиколотки и икры, запуская под себя разбушевавшийся ветер и еловые иглы, что не смогли удержаться на медовых веточках дуба. Юноша, задрав голову, начал рассматривать быстро бегущие по небу тучи. Они были такие тёмные, такие злые и проказные. Своим смехом и чернотой они перекрыли всё небо, а своими слезами от смеха они начали осаживать хрустально-солёные капли на золотые ромашки. Злая и серая пыль летела прямо в карие плаксивые глаза, заставляя закрыть те изящной, чётко прорисованной ладонью, а ветер всё нагонял, пугая своим напором лесных жителей, и уже кого-то медленно укладывал спать, не разрешая больше просыпаться. Поднялась настоящая буря, а из облачных глаз уже полились не капли заливистого смеха, а целые океанские реки, превращая их падение на землю в ледяной ливень. Хенджин, сложив руки на груди и пригнув голову, присел на корточки, разрешая пчёлам спрятаться на его рёбрах и немножко там погреться, прижимая их к себе сильнее. Тёмные, уже сырые волосы активно бились о лоб и шею, причиняя юноше небольшой дискомфорт. Влажные пальцы, с которых стекали капли дождя, с усилием сжимали рёбра и бока, стараясь удержать мальчишку и не позволить ему поцеловать такую некрасивую траву, грунт или просто прилечь поспать. Пока в черешневой сказке творился хаос, пока поля разлетались по всей округе, пчёлы тихо засыпали, кора прилипала к кляксовым окнам, а ветви бились друг о друга, стараясь защитить соседа и своего ребёнка, ― ещё один маленький, неуклюжий, испуганный и продрогший ребёнок сидел на корточках посреди этого хаоса, стараясь сохранить жизнь пчёлкам, загоняя те дальше рёбер, прямо к яблочному больному сердцу. Пусть ему было больно, пусть еловые ветви кололи алую игрушку, пусть лапки пчёл приклеивались к нему из-за липкого мёда, но он не мог позволить этим малышкам уйти в царство Морфея. Грубая и злая Клубничная Сирень пусть уходит, а их он не хотел отпускать. ― Бегом! Хенджин чувствует прикосновение к своим плечам, а уже после — грубую хватку. Его тянут вверх, поднимая на ноги, и, хватая за влажное предплечье, тащат в сторону маленького домика. Ветер, смешиваясь с пылью, всё так же бьёт по глазам, лицу и губам. Он насильно целовал губы невкусного Ромашкового Печенья с отвратительным запахом сигарет, а злая и совсем не блестящая пыль залетала в сиреневые глаза, осаживая на их хрустале свои пыльные частицы и поселяя в детской разорванной душе часть чего-то неволшебного, чего-то обычного и нормального. Он был человеком, но наотрез отказывался от этого статуса и прозвища. Люди злы, алчны, эгоистичны и противны, а он не такой: он черешневый, он еловый, сиреневый, клубничный и кляксовый. Он какой угодно, но точно не человеческий. А вот тот, кого он тащил за влажное предплечье, тот, из-за которого началась гроза, ушли в тихий сон лесные жители и улетели поля. Из-за которого смылась вся краска с когда-то зелёной травы, и кто внёс сплошной хаос, придя в их дом, точно был человеком. Самым настоящим человеком. Самым настоящим Ван Енджином. ― Сядьте тут и не шевелитесь! Затащив длинноногую недотёпу в дом, сирень двинулась в сторону деревянного шкафчика. Хенджин сидел в углу домишка, трусился, шмыгал носом и тыльной стороной ладони стирал тучьи слёзы, скатывающиеся с волос на лоб, после бегущие по скулам, а в конце прыгающие на губы или челюсть. Было холодно, больно и страшно. Он не понимал, где находится, что здесь происходит, почему всё такое ненастоящее, почему такое сказочное. Почему мальчик отказывается общаться с ним? Почему отрицает их знакомство и говорит невероятно странные вещи? Это давило, пугало и сводило с ума. Он никогда не встречал чего-то подобного в своей жизни, отчего сейчас просто наотрез отказывался это принимать. Он может принять яблочный чердак, разрисованные и обклеенные футболки, цветные волосы и разбитые колени, но это… Это было не тем. Это было не то, не так и словно понарошку. Ему же нужно выбраться? Нужно убежать, забыть и никогда не вспоминать? Нужно. А что тогда делать с видео? Если он убежит, разве его не будут всю жизнь мучить вопросы и сожаления? Он будет помнить видео, определённо будет его пересматривать, а потом будет вспоминать, что он встретил этого мальчика. Да и не только его. Он встретил такую необычную красоту: пугающую, злую, блестящую, разукрашенную ― но… Всё же красоту, верно? Как он мог бы потом жить остаток жизни и понимать, что ему удалось увидеть страницу из сказки воочию и побыть в ней, услышать и почувствовать её. Это пугало, но оно не отпускало. А может, и Хенджин не хотел уходить. Всё пугало ровно до того момента, пока юноша не поднял прослезившиеся глаза и не взглянул сквозь хрустальную пелену на домик. Домик… Это был… Домик выглядел так, как чердак в детстве. Это был маленький яблочн… Черешневый чердак! Хенджин сидел на полу около входной двери, отчего ему удалось хорошо разглядеть помещение. Да его даже помещением назвать грубо… Это был действительно маленький домик, вышедший из сказки. Это был друг чердака! Сидя на деревянных половицах и прижимаясь к такой же деревянной стене спиной, справа от себя Хенджин увидел ту самую входную дверь с россыпью лепестков сирени и ромашек, на деревянной малышке было много прощелин и круглых дыр, через которые летом просачивался солнечный свет и впускал блестящую пыль в эту норку. Хенджин впервые в жизни был поражён обычной дверью! Она такая… Такая чердачная… Неизвестно, срывал ли мальчик эти лепестки или ему их принесли муравьи, но по итогу на маленьком деревянном прямоугольнике были хаотично разбросаны золотые и фиолетовые лепестки, круглая маленькая ручка тоже была деревянной, без петель, без щеколд, без… Без замочной скважины? Как же кленовый ключ тогда открывал эту малышку? А может, она никогда и не была заперта? Может быть, сама Сирень говорила всем так и всегда отворачивалась, когда открывала ту, чтобы все думали, что дверь и вправду запирается и в дом никто не может зайти без ключа? К сожалению, только клёны знали о том, что когда созданный из его листьев ключ съедали зайцы или белки, по ошибке путая его с обычным листом, то мальчик просто срывал новый, быстренько сооружал ключ уже новой формы и продолжал делать вид, что только с помощью него можно попасть в домик. А также, как и говорилось ранее, на двери были длинные прощелины остро-овальной формы, идеально ровные круги, словно дырки в бубликах, и покоцанные косяки, через которые могла легко влететь пыль, да ещё и пчёл притащить. Пыль влетала через откусанные косяки, лепестки черешни проползали через овально-острые прощелины, а пчёлы заскакивали в кружочки, тихонько садясь на них и наблюдая за излюбленной картиной, предстающей перед ними каждое утро, день, вечер и ночь. Что же наблюдали пчёлки? Мягенько садясь в кружок и устремляя глазки-пуговки внутрь дома, слева от двери они видели маленький круглый деревянный столик. На нём всегда валялись еловые иглы, сорванные с дубов, черешня, украденная у кротов, а также много ежевики. Ежи, бедные, всегда убегали от зайцев, пряча её в своих лапках, а это, оказывается, Клякса их постоянно воровала и к себе таскала. Но ягоды и листья действительно были раскиданы и не сложены в мисочку, как, например, яблоки, кислая груша и виноград. «Эх… Неуклюжа…» ― вздыхает чёрно-жёлтый комочек. «Это его порядок», ― мягко фыркает второй. Дальше столика, также около левой стены, стояло мягкое кресло, окрашенное красным закатом. На нём не было значков, но зато были посажены ростки фиалок и колокольчиков, которые уложил спать злобный ветер. Их так не хотелось отпускать, отчего Клякса создала на спинке красного заката целый полевой сад. Больше по левой стороне ничего не было, домик маленький и скромный, там не то что что-то ставить, там даже ступить негде было. Около стены напротив находился маленький коврик, сотканный из синего холодного океана и греющий своим теплом юношу, что так часто любил сидеть около маленькой печки, которую построил самолично. Да, помимо коврика, перед стеной была серая печь ― не сильно широкая, но и не совсем малышка. Сверху находилось два чугунных блина, на обугленных малышах стоял старый-старый такой же чугунный чайничек, покрашенный серебристой гуашью и облепленный парочкой золотых ромашек и еловых веточек. Крышка на том плохо держалась, поэтому, когда вода вскипала и обжигала собой серебристые края, малыш громко кричал, дуя в смешной свисток, чей писк напоминал крик мышки, а непослушная крышка сначала просто прыгала на месте, а потом и вовсе убегала, спускаясь на пол и закатываясь под столик или кровать. Убегала она, кстати, довольно часто, потому что Сирень была до ужаса медлительной и ленивой, отчего не успевала взять бирюзовую рукавичку с красивой вышивкой в виде зелёных синиц и жёлтой клюквы и снять кричащую мышку с огня. А на втором чугунном блинчике стояла маленькая оранжевая кастрюлька с жёлтыми расписными бабочками и красными лютиками, которые нарисовали ёжики, пока зайцы были заняты рисованием на острых хрустальных коленях. Слева и немного выше от печки висела маленькая деревянная полочка. На её краях ютились гроздья черешни и кусочки сот, которые одолжили осы. Полочек было немного: всего две ― на нижней стояли три хрустальных стакана, которые Клякса смогла раздобыть зимой. Тогда был солнечный, но такой холодный зимний день, Сирень, завязав зелёный шарф на хрупкой шее и прикрыв половину миниатюрного лица, надев стеклянные, но такие тёплые и меховые варежки нежно-розового цвета, накинув пушистую белую шубку, которые подарили ему белки, и прыгнув в кленовые валенки, выскочила на улицу. Приветливый мороз сразу поцеловал нос-кнопку, а кристально чистый снег озарил фиолетовые очи, отчего Клякса слегка сощурилась и пошатнулась на ступеньке, ведущей в домик. Оглядев белоснежную поляну, ромашки, укрытые тёплым молочным одеялом, дома белок и зайцев на деревьях, которые были закрыты на замочек, и норки ежиков, прикрытые дубовыми листьями, юноша широко улыбнулся и вдохнул свежий морозный воздух. Несколько снежинок осадил на лёгкие, вежливо прогоняя оттуда еловые иголочки. «Вы летом вернётесь, сейчас нам хочется погреться тут». Осадил на свои рёбра зимнюю пыль, которая поселила на них по одной снежинке, а кристальные малышки, в свою очередь, начали расписывать каждую кость, создавая из мальчика картинку из сказки не только снаружи, но ещё и внутри. А вместо черешневого сердца в груди ютился горячий комочек сугроба, пропуская синюю кровь по венам и артериям и создавая из летней осени весеннюю зиму. ― Они опять плакали вчера? Юноша с улыбкой взглянул на солнце, интересуясь о продрогших облаках, сбившихся в маленькие кучки, и стараясь согреться в эту сказочную, но непростую пору. Солнышко, блеснув лучом в сиреневые очи, радостно улыбнулось и кивнуло звёздной головой. ― А ты чего тут? Почему не на дереве? Клякса, почувствовал мягкое прикосновение к кленовому валенку, взглянула вниз и увидела снежного зайца, сверкающего своими изумрудными глазами и тёмно-розовыми усами и носом. ― Что случилось? Заяц, прыгнув на месте, резко развернулся и побежал в чащу леса. Сирень не стала бежать за ним: знала, что если зайцы что-то делают, то либо из-за ребячества, либо стараясь дать что-то полезное. ― Это что? Из леса выскочили три зайца: лиловый, изумрудный и алый, — подбежали к юноше, уселись на мягкие попки и протянули ему неизвестные вещицы своими испачканными краской лапками. Блондин увидел перед собой три хрустальных полукруглых стакана. ― Это из-за них? ― Клякса, повернувшись на солнце и сощурив один глаз, громко крикнула ему. ― Конечно, из-за них… Спасибо большое. А теперь давайте обратно на деревья, нечего хвосты да уши морозить! Три зайца аккуратно поставили хрусталь на снег и умчались к белкам, запрыгивая к их домикам по спящим дубовым ветвям. Сирень, медленно присев на корточки, взяла один из стаканов и ухмыльнулась. Мальчик понял, что вчера был сильный мороз, облака расплакались, а на утро около речушки слёзы, которые набрались в формочки, созданные розовыми пауками, замёрзли. С этих пор стаканы не таяли и всегда спокойно принимали на себя горячие слёзы мышки, которая вежливо одалживала их из своего чугунно-серебристого носика. Помимо стаканов, на полочке лежали две деревянных ложки ― маленькая и большая ― и одна пара палочек для еды. На верхней полочке было три мисочки: все деревянные, разного размера и стоящие друг на друге. Черешневый дуб одолжил маленький кусочек себя и позволил юнцу сотворить для себя посудёнку. Около стены с правой стороны в самом дальнем углу стояла маленькая одноместная кровать на пружинах. Те вечно неприятно скрипели от каждого движения, порою выскакивали, упираясь железными завитушками в деревянные половицы, но зато всегда были в тепле и комфорте из-за старой печки, греющей их бока, и толстого слоя вещей, находящихся сверху. Пружины укрывал местами старый, порванный матрас ― из него вечно сыпались пух, вата и блёстки, отчего в домике постоянно приходилось подметать веником, сооружённым из кленовых веточек и перевязанным ростком ромашки. Старый матрас укрывало сначала одеяло молочного цвета, потом — простынь нежно-зелёного оттенка, а уже после сверху прыгали подушки, подаренные ежами. Были зелёными, с красивой вышивкой жёлтой моркови, но они так часто кололи яркую макушку или затылок, что почти каждую ночь приходилось просыпаться и под светом керосиновой лампы вытаскивать еловые иглы из мягкой ткани, а потом звать муравьёв, чтобы они выпутали их из прозрачных прядей. Весь этот мягкий, старый, пропитанный еловыми ветвями и кляксами от краски комок укрывало тёплое большой одеяло нежно-голубого цвета с рисунками белоснежной земляники. А уже сверху ютилось и прикрывало собой пушистую семью покрывало светло-бежевого цвета, которое осы и пчёлы слепили из ромашковых сот на день рождения Кляксы. Также на правой стене было маленькое деревянное окошко, которое как раз испачкала неуклюжа, и открывало вид на часть дубового леса и зелёную опушку, где так сильно любили резвиться зайцы и ежи. Около окна стоял ещё один, но немного больший по размерам столик и четыре стульчика вокруг. На столике была заполненная земляникой деревянная миска, а вокруг валялась красная голубика, которую птицам удавалось донести в своих лапах до хозяина. Зачем четыре стульчика? Обедать и ужинать Кляксе всегда было одиноко, отчего она, помимо приготовления своей пищи, нарезала морковь, яблоки и находила малину, звала зайца, белку и ежа и кушала с ними в тишине, рассматривая через окно лужайку, покрывающуюся фиолетовым рассветом, смотрела на уходящие лучи солнца и мягко улыбалась этому спокойствию и умиротворению. Что было заключающим и самым важным элементом в домике? Справа от двери было ещё одно окно, которое выводило фиолетовые очи на ромашковое поле и звёздное небо, а около окна стояла старая кресло-качалка. На её деревянные плечи было накинуто красное клетчатое одеяло, а на себе она держала такую же клетчатую, но уже зелёную подушку. Над самим креслом висела последняя, но такая драгоценная полка. Полка со сказками. Все книги были старыми, слегка потрёпанными временем, с пожелтевшими и невкусными страницами, чьи буквы периодически убегали поиграть с муравьями. Избитые временем и любовью прозрачные страницы, что были в мягком переплёте, не разрешали сажать на себя картинки, а обложки — делать яркими и жизнерадостными. Пусть эта радость, покой и любовь будут в них, но не на них. Они были жадными и всю прелесть мечт и фантазий хотели удержать только в себе и в голове Кляксы, не выпуская ничего наружу. Сказку «Красавица и Чудовище» Сирень не очень любила, поэтому перечитывала её очень редко. «Русалочку» трогала только в яркий и палящий летний день, ведь тут даже не Сирень любила эту сказку, а солнце, которое приближалось ближе к окну и садилось читать вместе с ним. «Золушку» блондин читал только зимой, встречая вместе с ней каждый Новый год пятого декабря. «Белоснежку» перечитывал тогда, когда облака плакали и домик не пускал на улицу поиграть. «Принцессу и лягушку» любил читать, когда солнышко убегало в закат. Когда оно опаляло своими красными лучами золотое поле, когда дул тёплый ветерок, пробегая в приоткрытое окошко и путаясь в светлых волосах, птички сидели на деревьях и тихонько чирикали, зайцы, белки и ежи не шумели, а пчёлы тихо жужжали, собирая золотой ромашковый нектар, и относили его осам, меняя на мёд. Перечитывал «Покахонтас», когда было грустно и отчего-то печально на душе. В такие дни облака не плакали, но ветер не по-доброму бушевал, разнося дубовые веточки по еловой опушке. Но было у Кляксы две сказки, которые она любила всем сердцем и душой до боли и слёз. В которые каждый раз при прочтении вкладывала кусочек души и взамен получала вроде старые, но всё равно новые эмоции. Мальчик хотел дружить с этими сказками, хотел согревать вечерами, завтракать прохладным утром, плескаться жаркими днями в реке, сидеть на синем коврике вечерами около тёплой печи и слушать их истории. Две сказки, так полюбившиеся Клубничной Сирени, которые она ценила больше, чем свою неуклюжую жизнь: «Спящая Красавица» и «Перестань пугать меня» ― это были два его ребёнка, две любви, две боли и две жизни. Ночью, когда птицы ложились спать, зайцы убегали в чащу, а белки и ежи кушали буквы из других сказок, юноша сидел в кресле-качалке, медленно отталкиваясь обнажённой ступнёй от пола, и слушал тихое шипение серебристой мышки, ведь та услужливо согласилась приготовить ему чай. Пока смесь созвездий, сказок, лепестков сирени и кусочков печенья осаживалась на иссиня-чёрном небе, пока сверчки рокотали, сидя на плече мальчика, белёсые волосы становились всё более прозрачными, а колени ― хрустальными, юноша читал свои сказки, каждый раз чередуя их, и проживал историю вместе с Авророй или жильцами из старого дома со страшным чудовищем и потерянным мальчиком. Он проживал, влюблялся, плакал, но был так поражён. Поражён задумками, историями любви, персонажами, их чувствами, эмоциями и мыслями. Он был поражён сказками. Они давали ему желание жить и надежду на то, что если его мир похож на сказку, то и его жизнь, возможно, когда-нибудь станет такой же сказочной. С самого тридцать второго июля, со дня рождения Кляксы, домик пропитывает медовый запах черешни, тихий писк серебристой мышки, пушистая землянично-ромашковая гора, тихий треск деревянных щелей, тёплая печь, полка с книгами, старое кресло-качалка и две сказки со смесью мечт и любви. ― Чего уселись? Живо переодевайтесь и уходите отсюда! Хенджин вроде слышал чей-то голос слева от себя, но он не мог оторвать взгляда от изучения этой черешнево-медовой сказки, в которой ему стало так тепло и комфортно. Которая напомнила детство, чердак и счастье. В домике хотелось оставаться, хотелось жить здесь, дышать еловыми ветвями и вынимать те уже не из волос, а из лёгких. Он хотел покинуть сказку, хотел убежать, но, увидев домик, понял, что сказка только началась. Домик был самым обычным, но как раз именно это отличало его от всего, что было снаружи. Как раз его обычная деревянная жизнь создавала что-то сказочное и необычное среди всего кляксового мира. Он не мог уйти. Он не хотел. ― Вы слышите?! Сирень кричала на темноволосого, пока бродила по домику и пыталась успокоиться, чтобы наладить погоду и выкинуть этого наглеца. Бродила, бубнила, злилась, но как только повернулась на эту недотёпу, то увидела в нём не взрослого глупого юношу, который принёс кучу проблем. Она увидела маленького ребёнка, что поджал колени к груди и трясся от холода, чьи волосы обжигали диким холодом стройную шею, а карие глаза… Глаза восторженно бегали по домику, разглядывая каждую его деталь. Опустив взгляд и тихо выдохнув, Сирень взяла одно из своих неиспользованных одеял, что тихонько хранились под кроватью, и кинула персиковую сказку прямо в лицо юноше. ― Нате. ― Запомню, что вежливость в вашем мире выглядит именно так. ― усмехается брюнет, раскрывая полотно и вдыхая запах словно настоящего персика. ― Грейтесь и уходите. ― присев на кровать, блондин свешивает ноги и опускает голову. ― Вы что делаете?! Какой стыд! Заметив, что незнакомец начинает расстёгивать верхние пуговицы, Клякса сначала расширила глаза, удивляясь такому распутству, а потом резко прикрыла их искусанной ладонью. ― Да успокойтесь. Забирайте своё чадо. ― Что? Раздвинув пальцы около глаз, Сирень взглянула на Печенье и увидела, что тот слегка оттопырил рубашку и наклонился, а оттуда вылетели пчёлки, сразу же прыгая на кружочки в двери. ― Вы что, пытались украсть моих пчёл?! ― Часть я спас, вообще-то, а часть уже сидит на моих рёбрах. Они лапками приклеились, не могу достать. ― Ещё и вор… Какой срам… Вы согрелись? ― А куда мне идти? ― Что? ― Идти… Мне некуда идти. Предлагаете жить на улице? ― Зайцы с белками живут, и Вы поживёте. ― Я же не животное… ― Ну так и они не люди. ― усмехается прозрачноволосый. ― Можно я останусь? ― Что? ― Я хотел бы остаться. Вы позволите? ― Если позволю, то совершу самую большую ошибку в своей чайной жизни. Поэтому ― нет. Уходите. Спите под лопухами подсолнухов, спите между лапок лягушек, забирайтесь на… Нет, на дубы не забирайтесь, Вы своими цапельными ногами всё поломаете. ― А есть что ломать? И мои ноги не как у цапли. ― Верно. Ваши ноги такие же отвратительные, как и ваши губы. ― Такие же сигаретные? ― Такие же приторно-кислые. Такие же… Кукольные. ― Кукольные? ― Именно. Кукольный самодовольный пейзаж, что хранится на одной из пыльных полок одинокого печального мира. Его заполонили экстраверты и их одиночество, интроверты и их вечная болтовня и тактильность. Мир переполнен запахом ванильных сигарет, пухлых ног и длинных кукольных губ. ― В вашей… ― В моей фразе нет ошибки. Если я так сказал, значит, вязаное сердце внутри меня хотело сказать именно это. ― У вас вязаное сердце? ― Да. А у вас нет? Или у вас вообще его нет? ― К сожалению… Оно яблочное. ― Гнилое? ― Без сомнений. Гниль протискивается через зелёную твёрдую кожуру, выжимает все соки, окатывая пчелиные рёбра, и… ― И теперь вместо сигаретной крови там течёт яблочный гнилой сок? ― Лучше бы это был он. Лучше бы это был сок, чай, кофе, или… ― По ним могут плыть медовые реки? ― Мёд и яблоки ― невкусно. ― Прямо как и Вы. Поэтому медовые реки ― это про Вас. Вашу кожу клевали колибри, оставляя после себя ромашковые родинки, Ваши губы цапали осы, создавая из них пухлую виноградную вишню, в прозрачные глаза просочился запах печенья с шоколадной крошкой, отчего радужки окрасились в такой же шоколадный цвет. А Вашу личность продолжают держать две буквы «Х», не разрешая познать все границы своего бескрайнего сознания. Вы — самое невкусное, самое сгоревшее и гнилое ромашковое печенье, Ван Енджин. Вы найдены, и у Вас нет возможности потеряться. ― Вы… ― «ваше вязаное сердце снова не ошиблось» — хотелось ответить юноше. ― Ветер утих. Пора траву красить. Сидите тут и никуда не выходите. Медведи не заметят и наступят. Hear Me Now Acoustic — Zeeba Домик остался наедине с плаксивой недотёпой, а Клякса, схватив банку с краской, кисти, стиральный порошок и тряпочки, выскочила на улицу и побежала красить прозрачный луг, стирать золотые ромашки, вытирать с дубов слёзы облаков и раскапывать норки ежей. Домик был не рад Хенджину, а Хенджин… Хенджин был влюблён. Домик дал возможность окунуться в детство и ощутить мягкий чердачный поцелуй в лоб. Так и не поднимаясь на ноги, укутавшись в персиковое одеяло, лепестки которого до сих пор осыпались с краёв, а запах проникал в тёмные пушистые волосы, юноша откинул голову к стене и прикрыл глаза. Было так тихо, так спокойно. Домик пах шоколадной мятой, пах персиковым чаем, медовой черешней и хрустальными книгами. Домик боялся, прижимая печку ближе к себе. Домик пугался, не выпуская буквы из потрёпанных страниц. Домик был насторожен, запрещая креслу покачиваться, а пчёлам — летать по небесному потолку. А Хенджин был спокоен. Он чувствовал, что сейчас гнилому яблочку внутри хорошо, чувствовал, что ему не больно, не страшно, не тревожно и не смертельно. Оно было дома. Оно было на своём месте. ― Я действительно настолько невкусный?.. Всё ещё не открывая глаз, тихо прошептал мальчик. Он слышал крики белок за дверью, писк зайцев, ругань Сирени и шебуршание медвежьих лап, помогающих ставить упавшие сосны на место. Он слышал, как сказку строили заново, но ему даже не было интересно, почему она не живёт своей жизнью, почему её нужно чинить и красить заново. Ему было хорошо, и это самое главное. ― Всё сделано. Можете уходить. Мне пора на прогулку, одного я Вас тут не оставлю. ― Я пойду с вами. ― Я скину Вас в овраг. ― Не скинете. Вы не такой. ― Вы не знаете, какой я. ― Вы вкусный, неуклюжий, перепачканный и слишком грубый. Хмыкнув, блондин молча вышел на улицу и остановился около двери, направив лиловые очи на незнакомца. Тяжело вздохнув и поднявшись, Хенджин вышел из домика и осмотрел новый луг и ромашковое поле. ― А куда ты собираешься? ― И снова тыканья… Вы невыносимый… Тихо фыркнув, клякса молча разворачивается и бредёт за домик, направляясь к тропинке, спрятанной меж дубов и клёнов. Хенджин понял, что брать его с собой не хотят, но и оставаться в одиночестве в этом пусть и красивом, но незнакомом месте у него не было особого желания. Тихо шмыгнув носом, Печенье снимает резинку с волос, замечает, что оттуда вылетает пара пчёлок, а после, расчесав волосы пальцами, вновь создаёт излюбленную причёску, пачкая голову небольшим количеством блёсток. Видимо, прилипли к пальцам, пока тот сидел на полу. Получается, зайцам всё же удавалось пару раз проникнуть в дом? Кто же тогда искусный лжец, а кто глупец? Сирень, делающая вид, что отмыкает дом кленовым ключом, или зайцы, поддающиеся этой лжи и ночью забегающие поспать около дверцы? Ложь в этом лесу так же необъяснима и неизведанна, как морозное июльское утро с грубыми метелями и декабрьское палящее солнце, от которого у ромашек даже остаётся небольшой загар на золотых росточках. Последний раз взглянув на солнышко, Печенье поворачивается к лесу и медленно ступает в сторону дорожки, словно в новую главу книги. И ведь это… Это правда была сказка. Хенджин, прикрыв сгибом локтя лицо, медленно пробирается сквозь нагло лезущие в лицо веточки и листья, но как только чувствует, что молочную кожу больше ничего не дерёт и не обжигает, медленно убирает руку, открывает глаза и поднимает голову. Этого было достаточно. Достаточно, потому что взор сразу же окатило бесчисленное количество зелени, деревьев, сломанных веточек, мягкого грунта и бешено носящихся птиц. Это была сказка. Хенджин, задрав голову, видит стройные одинокие сосны с осевшим на коре мхом, еловые веточки, тихонько колышущиеся из-за тёплого летнего ветерка, пробегающегося и одаривающего своими нежными поцелуями каждую. Сосны же в ответ дарили еловый запах со своих иголочек и позволяли одурманить этим ароматом всех и каждого в лесной сказке. Ветер, забирая немыслимый аромат в еловый мешочек, тихонько кланялся одиноким девушкам и бежал дальше ― к старым дубам, не тронутым даже самой Кляксой. Это были другие, не очень дружелюбные деревья. Они специально поселились в чаще леса, чтобы не терпеть криков юноши, беготни зайцев, ежей и белок, а также чтобы не подвергать свою кору опасности от распылившихся красок. Ветерок, мягко осаживая на толстых старичков еловый запах, обменивался с ними зелёными широкими листьями и кусочками коры. Некоторые дубы окутывали лианы роз или серебристых колокольчиков, какие-то деревья были просто в своей натуральной оболочке, но именно они заполняли большую часть леса, сохраняя в нём тишь, гладь и порядок. Кинув в еловый мешочек часть коры и листьев, ветерок бежит к клёнам, что так радостно принимали его, одаривая шелестом листьев и яркими улыбками. Им нечего было дать ветерку, но и они не просили чего-то от него. Он просто друг, с которым приятно сесть в осенний холодный вечер около окна, укрыться мягким клетчатым пледом, взять две чашки мятного чая и, тихонько испивая дурманящий напиток, наблюдать за опечаленной погодой. Вот какими друзьями были ветерок и клёны. Убегая от друзей, прозрачное дубово-еловое дитя бежало по тропинке и распыляло на него кусочки коры, а на неосторожно срезанные пни осаживало пару листиков и давало капельку манящего аромата. После ветер бежал на край леса, где ютились большие булыжники, покрытые пылью, мхом и семейством бабочек. Нет, правда, именно семейством. Взглянув на булыжник, вы не увидите там серый или чёрный камень, не увидите его царапин, слёз и глубоких ран, вы увидите… Королевство. Большой, крепкий и старый дедушка был окрашен во все цвета радуги, как бы не более, и держал на себе более двадцати видов разных бабочек. Каждая сидела на своём месте, медленно потирая усиками и упираясь в крылья соседки. Весь камень был облеплен прекрасными существами, и на нём не было даже маленькой щели. Бабочки никогда не улетали со своего места, ведь хранили там что-то или кого-то запретного. Его нельзя было видеть, слышать, потрогать, понюхать или просто почувствовать. И бабочек нельзя согнать. Зайцы пытались, но ветер всегда защищал юных помощниц и, буквально ударяя проказников по лапам, прогонял их прочь с горы. Ветерок всегда приносил капли росы цветному королевству, а также маленькие цветочки, пыльцу, еловый аромат и кусочки листьев, чтобы те не скучали, не голодали и не засыпали от жажды. Ветерок ухаживал за королевством со спрятанным внутри сокровищем. Так он поступил и сейчас: принеся бабочкам достаточное количество пропитания, он быстренько ушмыгнул, даже не успев попрощаться с подругами, и полетел к молочному озеру со стрекозами. Дубы никогда не пускали прозрачных фей и стрекоз в свои места, отчего ветерку приходилось приносить им еловый аромат и кусочки коры, за что взамен он получал росу с красных лилий, что росли на самом дне молочного царства. Роса с красных лилий была самой излюбленной едой для бабочек и муравьёв, отчего, чтобы получить её, ветерку приходилось приносить как можно больше полезностей из леса. Вот таким было лесное царство. Вот такой была новая глава Хенджина. Где дубы, сосны и клёны окутывали своими объятиями, где еловый запах пробивался в ноздри и затуманивал сердце, позволяя расслабиться и окунуться в это волшебство. Где лёгкий ветерок тормошил волосы и одежду, одаривая прохладными поцелуями каждый сантиметр. Бабочки охраняли на неведанной горе неведанное сокровище, спрятанное в радужном булыжнике, стрекозы кружили на молочном озере, играли с феями и охраняли красные лилии. Тёмные пни держали на себе комки мха и живущих внутри жучков, а лианы роз и серебристых колокольчиков окутывали толстые стволы. ― Не смотрите так долго: можете влюбиться. А Хенджин уже влюбился. Это не назвать яблочным чердаком, вишнёвым дубом или кляксовым домиком. Это… Зелёное королевство. Он влюбился. Он не мог отвести взгляда, не мог перестать дышать, слушать, чувствовать и… Он не мог перестать жить. Свежий, чистейший воздух дарил ему новое дыхание, он расслаблял сердце, позволял прикрыть глаза и не бояться. Лес был волшебным. А может быть, Хенджин сделал его волшебным? Может быть, он слишком влюбился и просто начал видеть всё как что-то волшебное? ― Я запретил Вам идти со мной. ― Ты не скинешь меня в овраг. ― Боже… Просто уйдите. ― Не могу. ― Не хотите. ― Не хочу. ― Вы забавный. И настырный. И глупый. Вас тяжело любить. ― Так не любите. Просто латайте мои колени клубничными пластырями, просто позволяйте украшать домик, читать книги, гулять по лесу, и… ― Позволить Вам остаться? ― Пожалуйста. Тихо вздохнув, юноша разворачивается и бредёт дальше, слушая тихие шаги позади. Ему не нравилось, что это прокуренное Печенье пришло в их дом, он не хотел любить, лепить чёртовы пластыри и позволять трогать его дом. Ван Енджин всё испортит. Ван Енджин всех убьёт. Юноши шли, казалось, бесчисленное количество часов. Лес всё не заканчивался, а сказка лишь повторялась, кутая в своих зелёных ветвях. Но, честно, Хенджин даже не устал. Количество ударов его сердца не увеличивалось, ноги не болели, а лёгкие были наполнены еловыми иголочками. Ему было хорошо и спокойно. Хван всё время смотрел на чужую испачканную спину, не озираясь по сторонам, но как только заметил, что спереди идущий начал спускаться ниже, то наконец остановился и поднял взгляд. Его взор упал на небольшую поляну, усаженную всё теми же деревьями и зеленью, но… Тут всё было немного иначе. Деревья не притирались друг к другу, а словно двигались и расчищали место для неширокой зелёной полянки, слева Хенджин увидел маленькую дорожку, ведущую… К озеру? Хенджин увидел озеро! А ещё на поляне были большие-большие качели. Такие, что сотканы из лиан роз и двух слепленных толстых деревяшек. Розы крепились к самой высокой сосне и тепло обнимали деревяшки. ― Откуда это здесь? ― кричит темноволосый, всё ещё стоя на горе. ― Я сам слепил. ― Слепил? ― Именно. Розы не поддаются швейным нитям, пришлось лепить. ― Это невероятно, Сирень! Яркий смех и громкий голос озаряют всю поляну, озеро и деревья, отчего птицы взмывают в небо, поддерживая радость и удивление юноши своими чириканьями. Листва зашелестела, ветерок разыгрался сильнее, а солнышко прибежало к ребятам и направило свои лучи прямо на качели. ― Ты самая невероятная Клубничная Сирень, которую я встречал! Поставив ладони у рта, создавая эдакий рупор, Хенджин кричит сильнее, за что получает яркий смех птичек и плескающихся рыб. Озеро взбаламутили, отчего по воде пошли цветочные круги, деревья смеялись так громко, что с некоторых даже опадали листья, ветерок распылял еловый запах во всей округе, а солнышко светило ярче, заставляя Кляксу сощурить глаза. ― Не кричите! ― Я буду громко молчать. Буду молча кричать. Буду слушать с закрытыми ушами, смотреть с закрытыми глазами и чувствовать неживым сердцем! Позвольте прокатиться на качелях. Прошу! Позвольте! Темноволосый спускается с горы, спотыкается о ямки и кочки, дерётся с ветками, прикрывает глаза от яркого света, убирает растрепавшиеся волосы с лица и улыбается. Он так широко и ярко улыбается! Он греет всех улыбкой, детским смехом, сломанным сердцем, распахнутыми в стороны руками и радостью, сочащейся прямо из яблочного чердака. Он был в детстве, был на чердаке, был с кассетами, носками и гирляндой. Не хватало лишь малиновой бестии и морковного хозяина. ― Я познакомлю вас с ними! Познакомлю с чердаком! Познакомлю их с лесом! С птицами, деревьями, домиком, ветром и солнцем! Они разрешат зайцам осыпать блёстки на нашем чердаке, они засунут ежей в носки, усадят белок на диван и дадут лисам кислую грушу! Продолжает смеяться Хенджин, запрыгивая на качели и весело болтая ногами. Юноша задирал голову, откидывался назад, ложась поясницей на деревяшки, держался за бархатные красные розы и заливисто смеялся. Солнце светило в карие глаза, перед взором представало молочное озеро, феи и стрекозы летали над кувшинками, белыми лилиями и также веселились. Ему было так хорошо. Ему было так живо. ― Господи… Прошу, пусть чердак познакомится с вами, пусть друзья придут сюда… Это волшебно, Сирень! ― Сначала шнурки завяжите, а потом бегите хвастаться. ― усмехнувшись, Клякса присаживается около ног юноши, начиная вязать белые нити. ― А можно? Можно их привести? ― Они не смогут попасть сюда. ― Почему? ― Они слишком обычные. ― А я такой же! ― Нет, Ван Енджин, они ― человеческие, а Вы — пейзажный. Вы лесной, невкусный и глупый. Чердачным тут не место. ― Но я ведь тоже… ― Вы уже не чердачный, Ван Енджин. Помните об этом, сколько вам захочется, но теперь, если Вы захотите, Ваш дом здесь. ― Дом? ― Да, если найдёте его себе. ― усмехнувшись, Клякса поднимается на ноги и начинает уходить обратно на горку. ― Стойте! Как это найду? А ваш дом? А как… А я? А вы куда уходите? А я с вами! ― Нет, ищите себе дом в лесу. Может, если повезёт, какой-нибудь пень примет Вас. ― Не хочу я на пне жить. ― Не обесценивайте пни. В них чувств и жизни больше, чем в нас с Вами. ― Но они ведь мертвы. ― В этом и суть. Забравшись на горку, Клякса уходит в лес, зазывая птиц за собой. Хенджин молча плетётся за юношей, продолжая разглядывать высокие деревья. Опустив голову, он резко останавливается и видит большую поляну с кустарниками и маленькими полянками ягод. ― Что вы делаете? ― Мне нужно питаться. Цветы не всегда спасают. ― Вы, наверное, от ягод такой худой. ― Нарисованные персонажи не могут быть худыми или толстыми. Какими их нарисовал художник, таковыми они и остаются всю жизнь. ― А если лист вырвут или сожгут? ― Меня защитит ветер. ― Могу я помочь? ― Смысл? ― Чтобы вы поели. ― Вы ведь тоже голодны. Набирайте себе и отправляйтесь искать жильё. Не став слушать темноволосого, Клякса оттянула подол рубашки и начала класть в неё ягоды, собирая их с кустарников и полянок, попутно закидывая пару штучек в рот. Но нет, не думайте, Клякса не питалась одними ягодами, как сказал Хенджин. У блондина была кастрюлька, в которой он часто любил варить кашу, варенье или тёплый бульон из ромашек. А ещё любил кушать хлопья и печенье, коробки которых птицы приносили… Неведомо откуда. Возможно, они обменивались с теми же волками или осами, но факт того, что у юнца было пропитание, радовал Кляксовое сердце. Хлопья и печенье едят с молоком, отчего он часто отправлял зайцев на молочное озеро, откуда они, зачерпывая лапками немного жидкости, несли хозяину полный бидончик молока. Ну как полный, половину разливали по пути, но сам факт того, что они старались, очень много значил для юноши. А ещё он любил пить чай с печеньем. Чай приходилось варить самостоятельно, точнее, мятную воду с примесью лавандовой голубики. Он сам собирал все ингредиенты, сам говорил с медведями, белками и осами, меняя что-то своё на ценные вещицы, из которых позже варил вкусный напиток. В такие дни, когда запах, исходящий из серебристой мышки, одаривал всё пространство, домик становился мятно-медовым, отчего ежи начинали чихать, а зайцы засыпали около домишка, одурманенные ароматом. До самого вечера, когда солнышко уже начало зевать и клевать носом, юноши лазили на полянке, собирая ягоды и съедобные листья, чтобы позже отнести всё в домик и сделать вкусное варенье. ― Вы нашли себе дом? Клякса, прижимающая подол рубашки к себе и держащая в той ягоды, быстро шла в сторону дома. А Хенджин, чьи карманы и руки были наполнены листьями и всё теми же ягодами, бежал позади, порою засматриваясь на закатное солнце, что опаляло раскалёнными лучами тёмную кору и листья. ― Я… Хотел продолжить юноша, но, выскочив на полянку, он увидел их поле, их поляну и… Он увидел красоту. Солнце садилось на горизонте, красно-оранжевые лучи освещали всё небо, окрашивая ромашковый золотой сад. Он был действительно золотым. Лучи мягко целовали каждый бутон, окрашивая тот в более яркий цвет, а зелёная, такая нежная и мягкая трава сейчас была насыщенного тёмно-зелёного оттенка. Погода была такой невероятной, такой тёплой, дурманящей и… Волшебной. Зайцы играли с белками на поляне, ежи тихонько таскали ежевику с тюльпанового поля, муравьи ровным строем бегали по грунту, собирая опадающие с пушистых хвостов блёстки, а домик… Домик был таким закатным. Рассветным, метельным, майским и декабрьским. Домик переливался в лучах солнца, в окнах отблёскивал волшебный свет, ветерок заносил на крышу веточки или листву, а перьевые облака тихонечко спали, наслаждаясь мягкими прикосновениями кистей, окрашивающих их в розовые и оранжевые цвета. ― Клякса… Я не хочу отсюда уходить. ― Вам нужно. ― Кто так сказал? ― Ваше гнилое сердце. ― Оно… Ему здесь хорошо, Клякса. Мне здесь хорошо. Прошу, позволь мне остаться. Хотя бы на одну ночь. Завтра я пойду на поиски жилья, а потом… ― Не беспокойте моё сердце, Ван Енджин. Не делайте мне больно. ― Никогда и не думал. ― Но Вы его уже разбили. ― Так было задумано. ― Вы хотели этого. ― Хотел. Медленно прикрыв глаза, Клякса вздыхает и, поджав персиковые губы, медленно разворачивается и бредёт к домику. ― Вот же ж… ― Я помогу! ― Но… ― Мы им не расскажем. Только подойдя к домику, Сирень понимает, что ключ лежит в кармане, а руки заняты. Печенье, быстро подбежав и показав новый ключик, сделало вид, что открывает дверь, заслоняя спиной ручку и дверной замок, которого, по сути, и не было. Блондин, пару раз моргнув, молча проходит в дом и высыпает на стол ягоды, которые скороспешно катятся на пол. ― Я соберу! ― Держите. Промойте всё и приходите. Юноша протягивает Хенджину деревянную мисочку и указывает взглядом на ягоды и листья. ― Промыть? Где? ― Я вчера набирал воду. На улице стоит небольшой кувшин, зачерпните немного и промойте всё. Только много воды не тратьте, моих сил не всегда хватает тащить эту тару с самой чащи. ― тихонько кивнув, Хенджин выскакивает на улицу и, найдя справа от двери небольшой кувшин, подставляет к тому мисочку, наполненную ягодами и листьями, и зачерпывает пятернёй воду, переливая немного в тарелку. Усевшись на пятую точку около ступенек, Хенджин начал водить пальцами в тарелочке, наблюдая за игрой зверушек и медленно качающимися ромашками. Сейчас ему было действительно хорошо и спокойно. Сейчас ничего не волновало, не беспокоило, не давило и не грузило. Это было его майское лето, его июльская весна, где трава зелёная-зелёная, солнце яркое и горячее, ягоды спелые до приторной кислоты, а цветы донельзя цветущие и пахнущие. Где тёплый ветерок обдавал кожу, играл с волосами, растрёпанной рубашкой и штанинами брюк, грунт был тёплый, отчего сидеть на нём было лишь в радость. Вот такое волшебное лето. Вот такая дубовая зима. Еловая весна. Звериная осень. И такая кляксовая сказка. ― Эй, ну чего Вы? Там кастрюлька уже кричит и плачет. Помыли? ― Да-да, держите, извините. ― Воду хоть слейте. ― Я принесу. Мягко накрыв ягоды и листья пальцами, Хенджин перевернул тарелочку и спустил воду на траву, что быстро забрала её к себе, облизываясь. Окинув взглядом поляну и последние лучи солнца, юноша зашёл в домик. По приходе он тихонько поставил миску на стол и повернул голову. Сирень во всю металась по помещению, расставляя тарелочки и стаканы на столик, следя за чайничком и кастрюлькой, а ещё на ней был надет забавный фартук. Такой белый-белый, но с кучей усаженных разноцветных клякс краски. ― Давайте скорее! Протянув мисочку юноше, Печенье неловко улыбнулось и прошло к стульчикам и столику, стоящим около окна. Сейчас в домике было так хорошо: пахло свежесваренными ягодами и лавандовыми листьями, мятным чаем, а ещё книгами. Они выпускали свой протяжный, старый и сказочный запах из страниц благодаря ветерку, что прошмыгивал в открытое окно и оседал на тёмных и светлых волосах, что путался в растрёпанной рубашке и аккуратно завязанном фартуке. Они были такими необычными. Клубничная Сирень и Ромашковое Печенье. Сирень сама по себе выглядела очень неопрятно: её волосы, одежда и фартук залиты краской, нос-кнопка держал на себе остатки жёлтой пыльцы, на лице держались лепестки сирени, а глаза были фиолетовые-фиолетовые, словно в себя тоже капнули две капельки краски. Колени хрустальные и побитые, пальцы искусаны зайцами, а к шее прилипли пара листиков клёна. Сирень была такой неопрятной, но именно эта неопрятность делала её сказочной и самой правильной, какой только могло существовать в любых мирах. Только такой образ нужен Кляксе. Но её неопрятность разнилась с тем, что каждое движение, слово, действие и мысль были слишком осторожными, обдуманными, аккуратными и правильными. Всё, что ни попадало в руки или в голову Сирени, оставалось навсегда живым и прекрасным. А вот Ромашковое Печенье было иным: его волосы обычного тёмного цвета, резинка — чёрная, рубашка — белая, но слегка примята и выпущена из брюк. Брюки просто чёрные, а кроссовки испачканы в грунте. На нём не было красок, чего-то необычного и удивительного, он был слишком опрятным и правильным. Но его действия… Его слова, движения, мысли и голос… Всё было таким вакханальным, таким глупым и неосторожным. Это был настоящий чердачный ребёнок, который своим смехом помогал жить другим. Сам не мог, но зато старался помочь остальным. Вот какими они были: такими разными, такими неподходящими, но если соединить их воедино, то получится идеальная черешнево-яблочная комбинация. Точно такая же, как и клубничная сирень и ромашковое печенье. ― Кушайте осторожно. Поставив мисочку с вареньем, положив рядом аккуратную расписную ложечку и вручив чашку чая, Сирень одарила нежностью лиловых глаз яблочное сердце и, взяв с полки хлопья, принялась кушать прямо с коробки. ― Спасибо вам. ― Благодарите ветер, который влюбился в Вас. ― А если хочу благодарить вас? ― Просто молча кушайте. Юноши ужинали в тишине, наслаждаясь песнью сверчков, лёгким ветерком, мятно-книжным запахом и отдыхом. Уложив Хенджина в кресло, стоящее в правом углу, Клякса улеглась на пружинистую кровать и отвернулась к стене. ― Мои ноги не помещаются. ― Я и так разложил это кресло. Было тяжело, знаете ли. ― Я предлагал свою помощь. ― Не нужна она мне. ― Но мои ноги всё равно не вмещаются. ― Просто возьмите клячку и сотрите их. ― Я не нарисованный. ― Вы именно такой, Ван Енджин. Просто подогните их. Хотел Хенджин ответить колкостью или задать вопрос, но, услышав черешневое сопенье, медленно прикрыл пухлые губы и мягко улыбнулся. Сирень была такой забавной: на дворе июнь, а она спала под тремя одеялами. Устремив взгляд в окно, Печенье уснуло под блеск хрустальных звёзд.