Часть 6
1 августа 2023 г., 20:19
Hopeless Romantics — James TW
И всю ночь Клубничная Сирень просидела с Ромашковым Печеньем, не смыкая глаз и держа руку на его сердце. Было слышно, насколько сильно устала плюшевая игрушка и что у той уже не хватает ни времени, ни сил, чтобы продолжать поддерживать жизнь в мальчишке. О чётком и равномерном биении стоит позабыть, ведь такая ноша для сердца уже невероятно тяжела, и именно поэтому оставалось мечтать хотя бы о кратких подрагиваниях, чтобы понимать, что у ребёнка есть ещё один день или хотя бы час.
И это больно. Так невероятно больно и страшно, ведь… Дело даже не в Кляксе и её любви, а в том, что этот мальчик достоин этой жизни и такого здорового сердца. Из него сочатся миры, краски, мечты и надежды. Он дарит кусочки своей души всем, кому только может. Он всегда понимает, прощает и не обижает. И это действительно несправедливо, ведь он буквально пользуется своим оставшимся временем, а не живёт и не наслаждается.
― Даже я не ценю своё здоровое сердце настолько, насколько цените своё Вы, Ван Енджин.
Шепчет мальчишка в пустоту, смотря через окно на звёздное небо, поглаживая юношу по груди, слушая тихое сопение и… И подавляя слёзы и плач. Ему до невозможного больно и тяжело: ребёнка жалко, за него болит душа, внутри всё просто разрывает лишь при одном воспоминании об их совместном времяпрепровождении, а кричать хочется так сильно, что аж голова кружится и кровь кипит.
― Это несправедливо…
И он смотрит на звёзды: такие яркие, горящие и одинокие. Однажды и он был одинокой звездой, он был ещё одной сказкой на полке, и он был единственным, кого создало что-то природное. И потом так неожиданно, громко и глупо появилась какая-то недотёпа, и…
― И теперь я буду гордиться, восхищаться и даже хвастаться тем, что был знаком с таким невероятным Ван Енджином. Теперь не будет ругательств, ссор или обид, ведь… Нам этого больше не нужно. Нам теперь не страшно, не душно и не больно. Пусть Вы обещали подарить мне свою душу, сохраняя у меня свою жизнь, но… Печенье… Моё дорогое и прекрасное Печенье… Вы даже не задумывались о том, что пока живёт Ваша душа ― живёт и моя.
Кратко улыбается Кассета, продолжая поглаживать чужое сердце и смотреть в окно.
― Ведь раньше я действительно просто существовал: я спал, кушал, строил этот мир, знакомился с животными и… Я просто делал это, потому что мне нравилось и потому что красиво или необычно, но я никогда не чувствовал какого-то огня или дикого счастья от всех этих дел. Это просто мой мир, и я должен сделать так, чтобы в нём было комфортно, ― вот и всё. Но когда пришли Вы… Боже, тогда-то я и понял, что такое жизнь, эмоции, миллионы мыслей и чувств. Вы действительно украсили моё детище своей душой, а меня и вовсе заставили родиться заново и вкусить эту летнюю сладость с другой, не гнилой и не простой стороны.
И ведь правда… Лето было словно сладким персиком с сочащимся приторно-густым соком, насыщенного окраса и с дурманящим запахом, но ведь не зря же персик разделён на две половинки? Совсем не зря, потому что первая половинка персикового лета принадлежала Кляксе, где кусочек фрукта был таким простым, слегка даже зеленоватым, без привычного закатного отлива и не такого приторного вкуса или даже запаха. А вот половинка лета Ван Енджина… Вот там действительно персиковое лето… Такое сладкое, сочащееся оранжевым соком, сводящее с ума своим запахом и покрывающее кожуру маленькими пушистыми блёстками. Вот такое забавное персиковое лето, вот такая существующая Клякса и такой живущий Хенджин.
У одного нет сердца и дома, он заперт в рамках и, вероятно, не сможет прожить в одиночестве из-за своей неуклюжести и глупости, но он так хорошо живёт и вдохновляет жить других, сажая в них ростки новых миров, что аж душа загорается от вдохновения и поражения. А у второго есть абсолютно всё: и сердце, и душа, и дом; у него нет рамок, он понимает жизнь и никогда не потеряется, но он такой существующий, дышащий одним лёгким, смотрящий одним глазом и не знающий всех человеческих радостей и горестей. Они такие забавные, но такие донельзя подходящие друг другу, отчего на губах появляется лёгкая улыбка, а в глазах царит комфорт и спокойствие.
И теперь эти дети теряются без возможности найтись. Теперь у них всё не то, всё не так и словно понарошку.
Как только лиловые очи увидели закатные лучи рассветного солнца, юноша едва заметно дёрнул уголками губ, а после мягко кивнул головой солнышку в знак приветствия, взамен чувствуя на своей щеке поцелуй одного из лучей.
«Спасибо за ещё один день с Ван Енджином».
«Спасибо, что оставили Ван Енджина в нашем мире и предоставили ему возможность показать нам лето, дорогой хозяин».
Он чувствовал, как болят спина, ноги, руки и грудь, чувствовал, как ему хочется спать или просто опустить голову на мягкую подушку, а не держаться затылком о древесную стену. Понимал, что устал, но сердце Хенджина его действительно испугало, отчего он понял, что не сомкнёт глаз до самого их последнего момента. Поспать он успеет всегда, а вот побыть с Ван Енджином… Лету свойственно заканчиваться, и именно от этого до невозможного больно и тяжело.
― Кассета?..
Слышится такое тихое, хриплое и бурчащее, отчего блондин резко опускает взгляд на чужую макушку, а после чувствует, как его руки накрыли чужие, прижимая ближе к гнилой игрушке.
― Как Вы себя чувствуете?
― Я живу.
― Это очень хорошо…
― А вы?
― Что я?
― Вы живёте, Клякса?
«Я начал жить с того момента, когда появился мой прекрасный Ван Енджин, поэтому да, сейчас я живу».
― Думаю, вероятнее всего.
― Это тоже очень хорошо.
Усмехается мальчишка, а после медленно поднимается с Кляксы, отсев на другой край кровати, потирает руками заспанное лицо и зарывается пальцами в волосы, негромко мыча и кряхтя.
― Как я вас не раздавил…
― Раздавили, Ван Енджин. Вы правда большой.
И Хенджин смеётся. От слегка недовольного и серьёзного вида Кляксы ему очень смешно и совсем не обидно, из-за чего блондин дёргает уголками губ, поддерживая чужую радость.
― Вы такой красивый.
― Я сонный, Клякса. ― с тем же смехом отвечает мальчишка.
― И в этом Ваша красота.
Хенджин медленно поворачивает голову на блондина и просто улыбается, смотря в любимые лиловые глаза. Сейчас ему так спокойно и хорошо. Пусть сердце болело, но сейчас оно прошло, отчего и переживать незачем. Клякса наконец общается с ним хорошо и дружно, она делает комплименты, она почти перестала скрывать все свои мысли, и она начала по-настоящему дружить. Хенджин чувствует это, и ему хорошо, поэтому какое-то глупое сердце точно не должно беспокоить его.
― Чем бы Вы хотели заняться?
― Вам хочется завтракать?
― На удивление ― нет. А Вам?
― А мне…
Хенджин медленно поворачивает голову в сторону окна и прищуривает один глаз от палящего солнечного луча, улыбаясь сильнее и ярче. Он чувствует, как эта небесная звезда согревает медовую кожу и как сажает ещё пару солнечных искр в его глаза, а ещё чувствует уже такой родной и сердечный ветерок, что едва заметно колышет каштановые волосы, словно колосья на поле, отчего блаженно прикрывает глаза и облизывает губы, желая, чтобы и их ветерок охладил, посадив на те еловый привкус.
― А мне жить хочется, Кассета.
Хенджин даже не объясняет такого глупого предложения, но Феликс, замечая, как мальчик чуть ли не буквально освещается солнцем и наслаждается ветерком, прекрасно понимает и не желает задать вопрос, отчего лишь кратко улыбается и медленно кивает головой.
― Идите чистите зубы, а я пока принесу оставшиеся украшения для Вашей жизни.
― Мы всё-таки украсим домик?
― Пора завершать эту главу, Ван Енджин. Поэтому да, домик будет украшен до конца.
И ребята, поднявшись с кроватей, разошлись по разным местам: Хенджин направился к реке, чтобы умыться и почистить зубы, а Кассета убежала к молочному озеру, чтобы также привести себя в порядок, а ещё прихватить пару украшений.
Don't Give Up On Me (From «Five Feet Apart») — Andy Grammer
По возвращении Хенджин уже ждал Кляксу, сидя на кровати и по-детски болтая ногами, в процессе осматривая домик и придумывая, чем можно заполнить ещё не тронутые места.
― Ван Енджин, есть только это.
Как только мальчишка поворачивает голову в сторону блондина, он видит, что тот держит в одной руке пачку с фломастерами, а в другой — какую-то большую и непонятную штуку.
― А это…
― Не знаю, одолжил это у королевства бабочек, они сказали, что им не нужно, поэтому я подумал, что Вы точно сможете что-нибудь с этим сделать.
Кассета осторожно ставит вещицу на пол, рядом кладёт фломастеры, а после, присев рядом, видит, как к ней сразу же подползает Хенджин, быстро плюхаясь на пятую точку и принимаясь рассматривать это странное и большое нечто.
― Клякса!
Вдруг неожиданно так громко и удивлённо охает Хенджин, округляя глаза и приоткрывая пухлые сигаретные губы, отчего блондин даже слегка пугается, вскидывая брови и устремляя глаза-пуговки на мальчишку.
― Клякса, это же граммофон! Клякса, это пластинки! О Боже, Кассета! Это чердак!
И он начинает кричать так громко, ярко и по-летнему. Хенджин улыбается так широко-широко, что аж глаза слепит и приходится прищуриться. Его прослезившиеся глаза-полумесяцы устремлены на блондина, грудь быстро вздымается, щёки и уши слегка покраснели, а сам он такой яркий, детский и летний. Он совсем иной. Он не подходит ни одному из миров: ни чердачному, ни лесному. Он только свой ― свой мир, своя сказка и своё личное лето.
Все должны были привыкнуть к счастью и радости ребёнка, но… К такому ведь не привыкнешь. Такое всегда будет целовать ямочки на щеках, морщинку меж бровей, шрам около носа и родинку под глазом или на шее. Никогда и ни за что ты не привыкнешь к такому лету и к такому Хенджину. И именно поэтому птички, белки, зайцы, пчёлки и муравьи, услышав уже полюбившийся смех и почувствовав такое родное тепло, быстренько полетели или побежали в сторону домика, а после уселись около двери или окон и принялись наблюдать своими глазками-кнопочками за этой сказкой.
― Господи, Кассета!
Он кричит ещё громче, вскакивает на ноги, начинает прыгать, словно ребёнок, держа в руках граммофон и пластинки; его волосы подпрыгивают в такт движению, глаза светятся солнцем, а теперь хрустальные блестящие радостные слёзы покрывают очи, пока широкая улыбка во все тридцать два зуба сверкает на весь домик и пока…
И пока Клякса влюбляется ещё сильнее. Она любила, дружила, дорожила и понимала и до этого, но сейчас… Сейчас она понимает, что влюбляться можно не единожды. Можно смотреть на своего человека и каждый день понимать: я влюблён.
И Феликс влюблён — так горячо, сладко, терпко и приторно. Честно признаться, Кассета даже не желает спрашивать причины радости Хенджина, ведь если ребёнок всё ещё может жить, вот так улыбаться и кричать, то пусть. Не нужно знать причин счастья, когда можно просто посмотреть на последствия этого счастья. Пока он может это делать, Феликс даже не будет интересоваться ― почему.
― Клякса-Клякса-Клякса!
Хенджин ставит граммофон на столик, берёт блондина за руки, подтягивает его к себе и, чуть наклонившись, смотрит такими кукольными счастливыми глазами на улыбающегося мальчика, понимая, что он просто погибает лишь от одного его существования. Любовь пришла к Хенджину так странно и непонятно, но теперь, смотря на Феликса, он понимает, что любит его больше всего на свете. Никому не отдаст, не предаст и не уйдёт. И пусть звучит странно — «погибает лишь от одного его существования», ― но эта смерть не такая, какой бывает обычно. Эта смерть сладкая, приятная, она такая, которую хочется обнять и прижать к себе. Лишь смотря на Феликса, Хенджин понимает, что ему так до одури хорошо, что аж становится плохо. Вот почему это убивает, но так осторожно и вкусно, что даже совсем и не больно.
― Откуда? Откуда ты это принёс? ― продолжает кричать мальчишка, держа второго за руки.
― Говорю же, мне дали это в королевстве бабочек. ― с улыбкой отвечает мальчишка. ― Они сказали, что он сломан, а пластинки поцарапали птички своими клювами и коготками, поэтому он стал совсем непригодным.
― Господи, впервые я радуюсь чьей-то шалости и порче вещей. Ведь на чердаке были пластинки от граммофона! Их принёс Минхо! Малиновая Бестия, Кассета!
― Значит, мы тоже сможем создать здесь чердак, посадив кусочек Малиновой Бестии в наш мир? ― с нежной улыбкой спрашивает ребёнок.
― Да! Точно!
― А как же Морковный Хозяин? Что можно посадить от него?
― От него? ― юноша на секунду задумывается. ― Я находил у Чана однопарные носки! Да! Он всегда ругался из-за этого, но после всё равно стал любить их так сильно-сильно, что аж «яблочки» на щеках болели.
― Значит, давайте познакомим ваших друзей с нашим миром и пригласим их в гости.
Нежно улыбается Клякса и смотрит на пластинки.
― А носки… Пусть однопарных у меня нет, но я отделю каждый носок от другого, и мы сделаем их однопарными. ― улыбается Феликс, на что Хенджин лишь крепко обнимает его, быстро кивая головой и благодаря.
― Только мы будем… Ну, я имею в виду…
― Нет, Ван Енджин. Сегодня мы будем делать всё вместе, а не по отдельности, как вчера. Вы познакомите меня со своими друзьями, а я их ― с домиком.
Хенджин, кратко кивнув, отходит от мальчика и берёт в руки стопку грампластинок, позже поворачиваясь на ребёнка и ожидая указаний: куда те можно повесить. И Кассета, недолго думая, решает подарить душистой гирлянде друзей.
Мальчишки, отодвинув столик, принялись заполнять стену пластинками разных цветов: какие-то просто ломали пополам, какие-то подвязывали на нить, а какие-то просто клеили, либо сажая их вместе, либо оставляя в одиночестве. Домик часто слышал некие придирки, недовольства или даже обиды, потому что, по мнению Феликса, красная пластинка не должна висеть рядом с фиолетовой и лучше ту посадить к чёрной, а Хенджину было настолько всё равно, что он сажал все вещицы без разбору и без раздумий. А также домик слышал такой детский яркий смех, от них пахло мёдом и черешней, из губ каждого исходил ванильный или персиковый пар, а сами они выглядели как самое настоящее лето: оба в чердачной разрисованной одежде, волосы слегка влажные из-за жары и активных телодвижений, колени разрисованы, потому что зайцы крутились рядом и малевали фломастерами по костям, а на шеях висели ежевичные бусы, потому что белочки сплели, а птички ― повесили.
― Ван Енджин! Не лезьте со своим куском! Он сюда не подходит! Синий и жёлтый — это не очень красиво!
― Лето сделает всё красивым, Клякса! Я придумал-придумал!
Кричит мальчишка и, взяв половинку жёлтой пластинки, даёт Кляксе половину синей, а после скрепляет их древесным клеем, вешая на свободное место на стене.
― Видите? Из синего и жёлтого получается зелёный! А зелёный — это цвет леса и лета! Это ваш цвет, Кассета!
И мальчик понимает, что Хенджин снова прав. И он снова летний. И Кассета, уже наплевав на эти глупые цвета, хватает пластинки и принимается клеить их или просто мазать клеем, чтобы Хенджин повесил куда повыше, ведь сама не достаёт, а Хенджин, вообще-то, большой и невкусный.
Как только мальчики, повесив последнюю пластинку, медленно отходят от стены, то…
― Минхо, знакомься: это Феликс, а ещё он Кассета, Клякса и Клубничная Сирень. Он может быть грубым или резким в словах, но ты не воспринимай всё всерьёз: Клякса просто не умеет подбирать правильные слова, отчего и кажется такой. На самом деле Кассета очень добрая и понимающая, правда, не знает ничего и мне приходится учить её всему, но это ничего. Я уверен: тебе будет уютно и хорошо в её доме.
С такой лёгкой улыбкой выдыхает Хенджин, так широко-широко улыбаясь и смотря на стену, покрытую десятками грампластинок, где какие-то висят вместе, словно держась за ручки, какие-то выбрали одиночество, а также были ещё цветные или с маленькими сколами или царапинами, но это ни в коем случае не грустно и не страшно, нет, это… Это просто прекрасно и невообразимо. Так летне, медово и музыкально. Пусть пластинки не играли, а граммофон сломан и вовсе, но…
― Кассета, я слышу музыку…
― Сердце и душа запели, Ван Енджин.
И они, смотря на эту прекрасную картину, так осторожно, совсем случайно и даже едва ощутимо берутся за руки, где кто-то чувствует маленькие царапины от укусов и еле заметную прохладу, а кто-то ― такое сильное тепло и небольшую шершавость на изрисованных пальцах, ― и им хорошо. Им так тепло, не больно и не страшно, что аж дух захватывает и внутри всё сжимается, словно пчёлки начали строить в мальчишках свои домики и слепливать все органы и кости сладким-сладким мёдом.
― Очень приятно познакомиться, дорогая Малиновая Бестия или же просто Ли Минхо.
Блондин слегка кланяется стене с пластинками, а Хенджин, увидев это, улыбается ещё шире и понимает, что чувствует небольшую прохладу на своих щеках. Солнечные очи расплакались.
― Доставайте скорее носки!
Кричит Хенджин, тряся Кляксу за руку и слегка прыгая на месте, а Феликс, выпрямившись, смотрит с улыбкой на мальчика, а после снова бредёт к кровати за своей корзиной и, вывалив все носки на пол, смотрит на Хенджина.
― Идите разделяйте, думали, я один буду этим заниматься?
Слегка недовольно бурчит Клякса, на что Хенджин, быстро кивнув, подбегает к мальчишке, плюхается на попу и забирает себе часть носков, начиная рассматривать те.
― Только берите не все, спрашивайте. И вообще, сколько у вас на чердаке было носков?
― Кажется, около пяти или шести, не помню точно.
― Значит, сделаем шесть: от Вас — три, и от меня.
― Клякса, а тут носки с уточками красными, их можно?
― Нет, уточек не трогайте. Им нужно ещё проплыть по реке, а пока пусть лежат.
― Но это же носки, как они поплывут?
― А вот я надену их, пойду к реке и опущу лишь ступни на воду. Если это всего лишь рисунки, то не стоит сразу ставить на них крест и как-то обделять. Им тоже хочется поиграть и почувствовать лето.
― А вот эти, с ягодками? Тут малина фиолетовая, яблоки оранжевые, а ещё бананы зелёные.
― Да. Их можете взять.
И мальчишки, просидев некоторое время за кропотливым занятием, где Хенджин то и дело слушал недовольства Кассеты по поводу её носков, а Клякса то и дело усмехалась с надутых губ, наконец-то нашли шесть нужных носочков и, сложив остальные на место, снова перемесились в середину комнаты.
― И что с ними делать дальше?
― Тащите снова прищепки и снова нити. Будем творить!
Как только блондин приносит всё те же нити и прищепки, Хенджин показывает ему, как нужно переплетать цвета и закреплять их, чтобы ничего не порвалось, и уже через несколько минут перед ребятами лежали две цветные косички. Хенджин, взяв свою ниточку, носки и прищепки, сказал Кляксе сделать то же самое, а после подошёл к окну, находящемуся около кресла-качалки, и приказал Кассете смотреть, как он всё делает, ведь потом свою часть она будет вешать сама.
Темноволосый, закрепив края нити на подоконнике, принялся сажать три носочка на основную часть плетения, подцепляя их прищепками. Феликс, проследив за всем очень внимательно, начал крутиться вокруг своей оси, и… Кровать! Можно повесить носки на стене около кровати, чтобы после сна, на протяжении всего дня и перед сном видеть и чувствовать лето по имени «Ван Енджин».
― Кассета, что ещё есть? Нужно сделать что-нибудь ещё!
Хенджин, отбежав от оконца, смотрит на мальчишку, уже заканчивающего свою маленькую поделку над кроватью, и так счастливо и вдохновлённо улыбается, что аж в зобу спирает, а птички верещат лишь сильнее и ярче.
― У меня остались только фломастеры.
― Правда? Так давайте порисуем!
И теперь черешневый домик, пропитанный мёдом и блёстками с заячьих хвостов, вновь ожил и задышал летом. Ведь теперь на одной его стене висели десятки ярких пластинок, рядом с ними жила душистая гирлянда, светящаяся даже без розеток и света, а также между пластинок теперь были нарисованы различные животные, цветочки, солнышки или облачка разными цветами фломастеров. Какие-то рисунки были аккуратные, ведь пальцы покусаны и прозрачны, а какие-то ― корявыми, ведь руки кукольные, так ещё и пропитаны сигаретным дымом.
Домик задышал, потому что в его углу, выше кресла, висели картонные вырезки из коробок на таких цветных красивых переплетённых нитях. Теперь печке было совсем не одиноко, потому что позади неё на основной стене был целый сад из ромашек, тёмно-розовой сирени, серебристых тюльпанов и мандариновых роз, а ещё там жили пчёлки, жужжа так вкусно и мелодично, отчего чайничек-мышка присвистывал даже тогда, когда не грелся и в нём не было воды. Не одиноко также и кровати, ведь над собой она видит три носочка, в которые закидано несколько вишенок, черники, малины или ежевики, а сами носочки такие красивые и необычные: первый был с бирюзовым виноградом, второй ― со сказочными единорогами, а третий ― с розовыми подсолнухами.
И полке со сказками и креслу-качалке понравились новые друзья, ведь около них на подоконнике висели ещё три носочка, но немножко других: первый был с жёлтой вкусной ежевикой, второй ― с лиловыми персиками, а третий ― с такими красивыми красными ромашками, и теперь…
― Летом пахнет, Ван Енджин…
― Лето живёт, дорогая Клякса…
― Даже с гнилым сердцем?
― Лето способно держать на плаву даже такое сердце. Лето может всё, мой дорогой Феликс.
― И вот я снова влюбляюсь.
Шепчет себе под нос блондин, осматривая свой домик и не веря, что этот древесный ребёнок действительно всё принял и ему действительно хорошо.
― И вот я снова люблю.
Шепчет себе под нос Хенджин, смотря на удивлённую Кляксу и не веря, что она действительно приняла его и подружилась с ним.
«И вот теперь мы действительно живём».
Шепчет домик, смотря на двух детей, на свои новые украшения и на животных, прячущихся за окнами или за входной дверью.
― Ван Енджин, стоит позавтракать.
― А вы хотите?
― Я… ― блондин опускает взгляд, задумываясь.
― Вот и я не хочу! Поэтому берите краски и побежали скорее к Дубу!
― К Дубу?
― Клякса, это же ваш создатель! Как же мы можем оставить его без украшений? Я украсил берег лишь наполовину, а вот Дуб трогать не стал. Уверен: вам он точно разрешит, Кассета!
И Хенджин, не дослушав мальчишку, просто бежит к ящичку с баночками с красками, после хватает кисти, берёт Кассету за руку и, смеясь, выбегает из домика, таща за собой блондина. И поле вновь встречает детей: теперь оно не смотрит грозно, теперь облака не сгущаются, цветы ― не удивляются, а пчёлки ― летят навстречу, ведь тоже хотят поцеловать лето, хотят, чтобы и им подарили такую прекрасную и детскую улыбку и тоже позвали их с собой. С летом хорошо везде, поэтому они, даже не спрашивая, куда бегут мальчишки, просто летят за ними, да ещё и зазывают за собой птиц, белок и зайцев.
Хенджин, снова пропустив Кассету вперёд, принимается идти за ней по ромашковому полю, а следом ― и по полю с серебристыми тюльпанами, ведь неважно, сколько он здесь находится, он всё равно наступит на какой-нибудь росток и получит по лбу от Кляксы.
Как только дети прибегают на уже такой родной берег и к такому родному дубу, то…
― Клякса, черешней пахнет…
― Это Дуб очень рад нас видеть, Печенье.
Улыбается блондин, а после подходит к дереву и, встав на его корни, крепко обнимает древесную жизнь, чувствуя, как лепесточки оглаживают его лопатки и позвонки, а на макушку падает маленькая кора, окрашенная в краску, отчего мальчишка лишь усмехается. Видимо, дедушка Дуб ещё не простил того момента, когда Клякса красила здесь свои волосы, испачкала траву, да ещё и всю кору заляпала.
― Ван Енджин, идите к нам обниматься!
― А можно?.. ― спрашивает так неуверенно и боязливо, отчего мальчишка лишь шире улыбается.
― Конечно! Как же не принять лето в свои объятия?
И Хенджин, неуверенно ступая, подходит к дубу, а после чувствует, как Феликс берёт его за руку и, притянув к коре, показывает, как нужно обнимать, словно Хенджин первый раз слышит, что такое объятия. И он обнимает: раскрывает свои длинные руки, где одной касается такой липкой медовой тёплой коры, а вторую кладёт на прозрачную спину Кляксы, чувствуя её позвонки и острые-острые лопатки. И Дуб действительно рад. Он обнимает мальчиков в ответ, жалея их своими листиками по макушкам и спинам, говорит ветерку обдуть их поясницы, чтобы не так жарко было, а солнышку приказывает спрятаться за облачком, чтобы так глаза не слепило. И солнышко пусть и послушалось, но всё равно, прыгнув за облачко, высунуло маленькие глазки-пуговки и принялось наблюдать за детьми, ведь… Просто невозможно не посмотреть на такую сказку и волшебство.
― Ваше гнилое сердце больше не болит?
Феликс, прижимаясь пунцовой веснушчатой щекой к коре, смотрит такими добрыми-добрыми лиловыми глазами на ребёнка, где видит лишь прикрытые очи и взаимную улыбку.
― Я чувствую, как оно бьётся, Кассета.
― Просто не давайте ему много эмоций, моё дорогое Печенье.
― Это невозможно. С вами ― это просто невозможно, Сирень.
В словах лишь любовь, дружба, тепло и счастье, а в глазах, душах и сердцах ― самое настоящее лето, сладкая черешня, душистый мёд и так много чувств, от которых даже теряешься без возможности найтись.
― Давайте подарим Дубу частички наших душ, дорогой Феликс.
И Кассета, лишь улыбнувшись, медленно отходит от дерева и смотрит на его макушку, выжидая, а спустя несколько минут снова смотрит на Хенджина и лишь кратко кивает, безмолвно говоря: «можно».
Мальчишки, усевшись около душистых корней, ставят около себя баночки с красками, берут большие кисти, а после принимаются осторожно прокрашивать каждый корешок, стараясь не отвлекаться. Ну, правда, долго это спокойствие не продлилось, ведь…
― Кроты перевернули банку, Кассета!
― Снова траву стирать… Да что же за дети такие…
Бурчит недовольно Клякса, а Хенджин лишь смеётся, ведь, осмотревшись, он видит, как вокруг них расселись все животные, наблюдая за ребятами.
― Кассета, я придумал! Встаньте, пожалуйста.
Хенджин, даже не услышав ответа, осторожно хватает парня под спину и поднимает его, а после медленно подходит к одной из белочек, подозвав её и подождав, пока та решится довериться и подбежать, берёт на руки эту рыжую пушистую кнопку и несёт к Кассете. Посадив белочку на его плечо, он даёт ей в руки маленькую баночку с синей краской.
― Смотри не урони, он недавно покрасил свои волосы. Иначе потом оба по лбу получим.
С доброй улыбкой приказывает Хенджин, а белочка пусть и не отвечает, но всё равно сжимает баночку крепче.
― Смотри, делается всё вот так…
Хенджин, осторожно опустив лапку белочки в краску, касается ею коры дуба и видит, что там остаётся отпечаток маленькой когтистой лапки. Феликс же всё это время стоял молча и даже не шевелился, лишь наблюдая, как Хенджин общается с его животными и дарит им новые развлечения, не прогоняя и не ругаясь.
Как только белочка поняла, что нужно делать, Хенджин кратко кивает, снова поворачивается к животным и идёт к таким знакомым зайцам. Взяв одного на руки, а второго позвав за собой, юноша отдаёт Кассете первого плюшевого малыша и даёт зайцу баночку с жёлтой краской, а ко второму он присаживается и ставит на траву красную баночку, давая то же указание, что и белочке.
― А вам вот это.
Всучив в свободную руку Кассеты кисточку, Хенджин отходит и улыбается, смотря на слегка потерянный и удивлённый взгляд юноши, но после видит, что тот всё же берётся за дело и принимается макать кисточку в баночку зайца и рисовать на коре различные узоры.
― Бегите сюда, малыши.
Хенджин, присев на корточки, зовёт к себе ёжиков, и те, немного подумав, всё же подбегают к мальчишке.
― Вы красьте корни.
Налив в крышку из-под баночки розовый цвет, Хенджин сажает двух ёжиков на корни и даёт им указание, чем малыши незамедлительно начинают заниматься.
― Ну а теперь ты. Мы ведь с тобой уже знакомы, не так ли?
Юноша, снова повернувшись, смотрит на маленького кротёнка, который помогал ему красить камешки, после присаживается и подзывает того к себе.
― Если вы не против.
Улыбаясь, Хенджин смотрит на маму кротёнка, а после видит, как та медленно отползает от малыша, смотря своими глазками-пуговками. Как только чернильная кнопка подбегает к Хенджину, то юноша берёт ребёнка на руки и, прихватив с собой банку с зелёной краской, идёт к другой стороне дерева, принимаясь красить и её, пока кротёнок мажет своими лапками по пустым участкам.
И теперь на таком природном и душистом берегу творилась самая настоящая летняя сказка, не виданная ещё ни в одном королевстве или ни в одной книге. Это было что-то совсем иное. Намного теплее, вкуснее, медовее и дружнее.
Природа видела, как около её такого дорогого Дуба крутилась уже родная Кассета, на её плече сидела белочка, на руках ― заяц, а сам он водил кистью по коре, нежно улыбаясь. Как около корней прыгал заяц с баночкой краски, а на самих выпуклых корнях сидели ёжики и бегали цветными розовыми лапками по всей поверхности, окрашивая дерево. А с другой стороны был уже такой полюбившийся и сказочный Ван Енджин, на чьих руках сидел кротёнок, а сам мальчишка рисовал на коре зелёным цветом, иногда посматривая на Кассету и улыбаясь ей.
Около детей сидели несколько кротов, других зайцев, белок и ежиков; на ветвях дуба находились птички, а также муравьишки, что смогли забраться на свободные веточки. Берег реки украшен камешками, около кустиков лежат лоскутки отрезанных брюк Хенджина, на которых теперь спят ёжики, а на рядом лежащих лопухах находятся их запасы, которые зайцы всё так же продолжают воровать.
И это было лето. Такое вкусное, сочное, пропитанное детским смехом, весельем, дружбой, свободой и настоящим счастьем. Лето действительно сделало всё самым прекрасным и настоящим, а глупый Ван Енджин и медовая Клякса помогли с этим делом, украсив всё своей дружбой и любовью.
Infinity (Slowed + Reverb) — fenekot
И лишь спустя несколько часов, когда солнышко уже клевало носом, птички улетели в лес, а маленькие ежата легли спать, мальчики и животные закончили со своим делом. Естественно, весь дуб они украсить не смогли, но теперь он частично был таким ярким, испачканным лапками животных, с красивыми узорами или рисунками, отчего его такая старая душа вздохнула сильнее и даже как-то живее.
― Ван Енджин, нам пора домой.
Хенджин, лишь кивнув, ставит баночку с краской на землю, после относит кротёнка к его маме и только потом, подойдя к Кляксе, снимает с неё животных, забирая у тех краску. Достав из кармана платочек, он принимается осторожно вытирать лицо Кассеты от капель краски, а после помогает ей собрать все баночки и поставить те в ящичек.
Добирались мальчики уже не так активно, прыгая и веселясь, но им было всё так же хорошо, тепло и летне, ведь…
― Ван Енджин, Вы только посмотрите…
Клякса, остановившись на горе, взглянула вниз и… Боже, это было так невероятно. Ромашковое поле светилось золотом и пахло клубникой, солнце уже садилось, отчего такие ярко-оранжевые, смешанные с розовым и жёлтым закатные лучи освещали всё поле, часть леса и домик. Жужжание пчёлок было слышно с самой горы, и было видно, как те летали вокруг цветочков, пока под попку их подгонял такой душистый вечерний летний ветерок, около домика сидели зайцы и умывали свои мордочки, а белки прятали орехи на рядом стоящих дубах.
Это был такой яркий тёплый летний вечер, от которого аж слёзы на глазах появлялись. От которого сбивалось дыхание, учащалось сердцебиение и, как говорил Ван Енджин, эмоциям просто не хватало места. Всё было настолько хорошо и прекрасно, что просто хотелось поставить этот момент на паузу и насладиться им немного подольше.
Хенджин, почувствовав, как Клякса нежно взяла его руку в свою, кратко улыбнулся, продолжая осматривать поле, домик, закат, пчёлок и животных.
― Мне ещё никогда не было так сказочно и хорошо, дорогая Клякса. Ещё ни разу в жизни я не чувствовал себя настолько живым, нужным и восхищённым. Спасибо, что позволили остаться в вашем мире и познать эту красоту. Спасибо за второй шанс на жизнь, дорогая Сирень, я этого никогда не забуду и всю жизнь буду ценить все наши моменты. Это словно не по-настоящему, это словно совсем ненадолго, отчего хочется беречь всё это ещё сильнее, держа вас и ваш мир в своём сердце, пусть гнилом, но таком добром и прекрасном.
― А я никогда не думал, что смогу с кем-то подружиться и начать жить настолько хорошо, дорогой Ван Енджин. Вы даже не представляете, что сделали с нашим миром. Вы поселили в него свой и создали из этого очаровательную сказку и любовь. Я уверен: никто, кроме Вас, не смог бы сделать этого, не смог бы подарить любовь к громкому крику и бестактности и не смог бы показать истинность дружбы, а также без Вас я бы никогда не узнал, насколько прекрасны эмоции, объятия и слёзы. Это действительно отпускает всю душу, а Вы хватаете её и целуете так крепко и хорошо, отчего улыбка появляется на лице и глаза прикрываются.
Хенджин улыбнулся лишь сильнее, а Кассета, отпустив его руку, повернулась к мальчику и, встав на носочки, одарила его теплую щёку своим поцелуем, осторожно держась за его плечо. Хенджин пах кислыми яблоками, а Клякса ― черешней. Они оба чувствовали прикосновение губ или чужой кожи, оба вдыхали запахи своих миров, прикрывали глаза, и…
― Я снова плачу, Ван Енджин.
Хенджин смотрит на мальчишку и видит, как из лиловых очей бегут маленькие слёзки.
― Это очень хорошо. Вы познаете эмоции, поэтому плачьте.
― Вы можете снова исцелить меня?
Темноволосый, ничего не ответив, лишь нежно улыбается, а после поворачивается к Кляксе и, наклонившись, обнимает её так осторожно, но крепко и любовно, отчего даже мёртвое сердце начинает биться чаще. Это были не первые объятия, но когда что-то делается вместе с Кляксой ― это всегда как в первый раз. Позвонки и лопатки такие острые, но пахнут мёдом, сам мальчишка такой хрупкий, даже словно бумажный, но Хенджин всё равно считает, что только в хрустальных объятиях Феликса он сможет дышать полной грудью и никогда не умирать. А Феликс, ощущая на себе крепкие большие руки, чувствуя эту широкую спину и слыша шумное дыхание, понимает, что дружно любить действительно можно. Ему так комфортно и безопасно с Хенджином, больше совсем не страшно и не больно. И теперь он благодарит Чердак, Морковного Хозяина и Малиновую Бестию за создание такого прекрасного ребёнка, которого они подарили Кассете. Из всего их волшебного мира такой человеческий Хенджин стал самым невероятным явлением.
Мальчишки, спустившись к домику, поставили всё на места, а после начали переодеваться. Пусть их чердачная одежда была для дома, но они поняли, что после такого тяжёлого дня ей тоже стоит отдохнуть.
― Кассета, а вы не хотите сегодня провести пикник? Погода такая прекрасная, а сидеть дома совсем не хочется.
Блондин, немного подумав, кратко кивает мальчишке, а после приказывает тому выносить всю посуду и его печенье на улицу, пока сам принимается готовить лимонный пирог и мятный чай. Как только он выходит на улицу уже с подносом, на котором был пирог и две чашки чая, юноша на секунду останавливается, ведь…
― Самый невероятный…
Шепчет сама себе Клякса, пока видит, как Хенджин, рассевшись на персиковом пледе и разложив все вещицы, наслаждается уходящим солнцем, летним ветерком и играми пчёлок, опёршись руками о плед, задрав голову и прикрыв глаза. Пряди его заплетённых волос красиво развевались на ветру, слегка поношенная рубашка колыхалась на стройном теле, на коленях рисовали зайцы, а улыбка была такой красивой и нежной, отчего самому невольно захотелось улыбнуться.
― Давайте кушать, Ван Енджин.
Мальчишка, встав коленями на плед, осторожно ставит поднос и смотрит на открывшего слегка соловьиные очи Хенджина: тот явно устал, но был так счастлив и жив, что точно не хотел тратить своё время на какой-то ненужный сон. Приняв от Кляксы лимонный пирог и мятный чай, мальчишка, сняв обувь и сев в позу лотоса, принялся кушать, смотря на последние лучи солнца, еле колышущиеся ромашки, сонных пчёлок и рядом лежащих зайцев и белок. А Клякса, схватив свою коробку с клубничным печеньем, села рядом с Хенджином, опёршись своим плечом о его, и начала лениво закидывать сладость в рот, понимая, насколько она сейчас счастлива и спокойна. Чувствуя рядом с собой родного и любимого человека, Кассета понимает, что больше ничего не испугается и ни на что не разозлится, ведь теперь есть дорогой и прекрасный Ван Енджин, который защитит или успокоит. Клякса действительно влюблена, а Хенджин действительно влюблён уже давно.
Ребята сами не заметили, что кушали они до самого появления звёзд, отчего Хенджин, оставив Кляксу на пледе, быстренько отнёс всю посуду в домик, а после вернулся обратно, снова присаживаясь рядом.
― А почему мы не пошли в домик?
― Вы всегда наблюдали за звёздами через окно или чувствовали их взгляд на себе во время чтения книг, поэтому сегодня давайте встретимся с ними лично и посмотрим в их сверкающие глазки отсюда. Ложитесь.
Хенджин, последовав своим же словам, ложится на плед первым, а после раскидывает руки в стороны и ждёт, пока мальчишка решится лечь к нему.
― Как вам будет удобно? Вы можете лечь так же, как и я, а можете… В общем, вот.
Юноша, кивая на своё плечо, безмолвно говорит, что тот может прилечь. Феликс, конечно, очень удивился и смутился, отчего на некоторое время замер, обдумывая предложение, но, поняв, что Хенджин точно не против, всё же осторожно лёг на плечо темноволосого, кладя руку ему на торс, в то время как Хенджин положил вторую руку себе под голову, создавая большее удобство и мягкость.
― Вы видите, насколько эти звёзды прекрасны, Кассета…
И Феликс видит. Видит это иссиня-чёрное небо, усыпанное миллионами маленьких блёсточек. Он чувствует, как прохладный ветерок колышет его блондинистые волосы, как рука Хенджина поглаживает его плечо и как… Как он любит. Он чувствует эту любовь и знает, что Ван Енджин чувствует то же самое, ведь он обнимает, он дарит новые миры и он целует.
― Это просто превосходно… ― шепчет Кассета.
― Даже забавно, что, живя в таком мире, вы никогда не видели звёздного неба. Хотя что уж я… Вы и на качелях не качались, и в озере не плавали ― лишь создавали и наслаждались со стороны. ― нежно улыбается Хенджин.
― И спасибо Вам за то, что показали мне всё это, дорогое Печенье. Без Вас я бы не справился.
― А вас никогда не смущали странности этого мира? Вы понимаете Дуб, Природу, всех животных, осы создают мёд, розы мандариновые, а Домик словно живой. Вы никогда не задавались вопросом: «а почему всё так странно?».
Совсем не со злостью и без подковырки спрашивает Хенджин. Ему действительно интересно.
― На самом деле, Вы не заметили, как снова приплели сюда рамки, Ван Енджин. ― усмехается Кассета. ― Мой мир необычен только для Вас. Я здесь жил, я всё создавал и со всем знакомился, поэтому для меня всё абсолютно нормально. Уверен: если бы я попал в Ваш мир, то тоже удивился бы, что вы, например, украшаете всего лишь чердак, а не целый лес. Я бы тоже удивился, ведь просто не живу у Вас. В наших жизнях нормально абсолютно всё, моё дорогое Печенье, главное ― с какой стороны на это посмотреть.
― Простите, я снова позабыл о рамках.
― О них можете уже не волноваться. Без сомнений, в Вас будут жить сомнения и глупости, как, к примеру, сейчас, но большая часть вашего разума теперь находится в полном понимании всех миров, душ и сказок. Вы больше не заперты в своих буквах «Х», моя Любовь. Теперь Вы свободны.
― Я хочу наслаждаться этой свободой вместе с вами, можно?
― Нужно, Ван Енджин. Иначе, если Вы уйдёте, я просто умру. А если меня не станет ― зайцев и белок кормить будет некому, да и Дуб с Лесом загрустят.
― Вы волнуетесь обо всех, но не о себе? Все что-то потеряют, но не вы?
― Сейчас у меня есть всё самое лучшее: любимый человек, дом, животные, лес и сказки. Если уйду я, то просто буду гордиться тем, что мне представилась честь повстречать настолько прекрасную сказку в своей жизни, а вот эта сказка… Она ведь будет грустить, ведь одна из её книг просто пропадёт без возможности найтись. Я не потеряю абсолютно ничего, но…
― Но?..
― Ван Енджин, мы были вместе так мало времени. Я совсем недавно подружился с Вами, пусть влюблён был всегда. Мне хочется побыть с Вами ещё немножко, поэтому, пожалуйста, останьтесь рядом и не покидайте меня никогда.
― Моё сердце, душа и любовь в ваших покусанных руках. Пока вы будете хранить их у себя, буду жить и я. Пусть моё сердце остановится, но пока вы рядом со мной, любите меня и дорожите мною ― я не умру никогда, дорогая Клякса. Я всегда буду рядом с вами, буду целовать в ромашковые щёки, обнимать бумажные рёбра и создавать уют и спокойствие в вашей душе, чтобы всё было хорошо. Поэтому не волнуйтесь, пока я живу в вашем сердце ― я не покину вас никогда.
― Я люблю Вас, дорогой Хенджин.
― А я люблю вас, дорогой Феликс.
И дети, прикрыв глаза, уснули в объятиях друг друга, пока ветерок ласкал их сладкие тёплые тела, пока белочки укрывали ноги хвостами, а зайцы спали рядом и грели их спины или бока. Пчёлки уснули либо в цветочках, либо в кармане рубашки Ван Енджина, сердце больше не болело, а пчёлки, сидящие на лёгких, построили там свой медовый мир и поддерживали организм ребёнка, не позволяя тому развалиться, словно песочный замок. И домик, смотрящий на детей, облегчённо выдохнул и понял, что, пока они терялись в этом мире и в своих душах, они смогли найтись, полюбить и начать ценить свою жизнь, ведь теперь пришло долгожданное счастье, ведь теперь им есть ради кого жить.
***
Einaudi: Experience — Ludovico Einaudi, Daniel Hope, I Virtuosi Italiani Но сегодняшним утром Хенджина окутало не привычное тепло, не лучи палящего солнца, не запах еловых веточек или медово-черешневого домика. Он не слышал жужжания пчёлок, не чувствовал такого привычного ветерка, так ещё и конечности не болели, а тело не было отёкшим. Физически всё было в порядке, но на душе отчего-то неспокойно стало. Вчера они уснули прямо на улице, лёжа на пледе, но ведь от этого, наоборот, все запахи и звуки должны были усилиться, разве нет? Хенджин, медленно открыв глаза, понимает, что видит какое-то слишком белое небо, в ноздри врезается до ужаса противный запах, а после он опускает взгляд, и… «И гнилое сердце разбилось до конца», ― шепчет некто из ниоткуда. Глаза медленно расширяются, губы приоткрываются в немом крике, а сам Хенджин чувствует, как внутри всё резко опускается и буквально сгорает, причиняя адскую боль. Руки начинают потеть и трястись, мальчик, просыпаясь до конца, шире открывает глаза, начиная судорожно бегать ими по пространству, пытаясь понять, что случилось и почему всё такое странное. Он теряется, дрожит, находится в настоящей панике и не понимает, что произошло, отчего резко подрывается с места, принимая сидячее положение, и чувствует, как тело задрожало ещё сильнее, а паника начала просто накрывать с головой. ― Хенджин! Он слышит такой знакомый, но позабывшийся голос, отдающийся эхом, ведь уши заложило. Не смеет посмотреть и определить: не показалось ли. Потому что хотелось, чтобы казалось, потому что не нужно здесь быть и появляться. Нельзя причинять ребёнку такую боль. ― Хенджин, Господи, ты жив! Солнце наше, ты жив! И его обнимают. Он сам не понимает кто, но определённо чувствует прикосновения нескольких пар рук. Юноша всё ещё смотрит на точку перед собой, не моргая, и не поворачивает голову на… ― Господи, спасибо-спасибо-спасибо. Ты остался жив, Господи, как же я счастлив, Джинни. Солнце наше, мы так скучали, родной. Кто-то садится перед ним, беря за руку и начиная её трясти, хотя она и без того трусится, потеет и замерзает, а мальчик просто не может выйти из некоего транса, чтобы понять, что здесь происходит. Не трогайте, не зовите, не обнимайте, не радуйтесь и не кричите. Вы все не те, не то и словно понарошку. ― Хенджин, посмотри на меня, пожалуйста. Прошу, солнце, взгляни всего лишь раз. Он не хочет. Ему не надо. Он понимает, что голос становится чётче, и понимает, что ему не показалось. Пожалуйста, хватит, прекратите мучать ребёнка и позвольте ему проснуться. Так и не моргая, юноша всё же рискует поднять прослезившийся, помутнённый и напуганный взгляд, и… «Господи, нет…». ― Да-да, Хенджин, это я, Чан. Юноша улыбается шире, подсаживаясь к темноволосому, на что Хенджин, лишь дёрнувшись, смотрит на него, так и не двигаясь, не говоря, не моргая и, кажется, даже не дыша. Это не может быть реальностью, оно не должно… Оно… Это же сон? Да, это глупый сон, это просто кошмар, это… ― Хенджин! Боже, проснулся! Эй-эй, привет, друг. И он слышит второй голос и видит, как с другой стороны к нему садится ещё один человек, определённо и точно знакомый ему. Но он не хочет. Не хочет знать, слышать и видеть. Пожалуйста, придите немного позже, или… Просто дайте ещё пару секунд побыть с… ― Где Феликс? Звучит такое хриплое, тихое, но настолько оглушающее, отчего аж задрожали стены больницы, в которой сейчас находился мальчик. Он смотрит на Чана и на Минхо, медленно переводя испуганный взгляд с одного на другого, он чувствует, как внутри всё сжимается, рушится, крошится и буквально сгорает. Ему так больно, Господи, как же ему больно ― и это только физически. Душа ещё не заболела, потому что так же, как и хозяин, не поняла происходящего. Юноша чувствует, как по его лбу уже текут капли пота, а из глаз ― слёзы, он смотрит бешеным напуганным взглядом на друзей и пытается услышать ответ, удовлетворивший его, но… ― Кто такой Феликс, Джинни? И он разрушается. Просто падает со скалы, даже не сопротивляясь и не боясь. Песочный домик разрушили деревянной палкой, пластилиновый цветок растопили, сшитую рубашку разорвали, а Хенджина… Хенджина просто убили. Он уже начинал понимать происходящее, но так сильно отказывался в это верить, что буквально боролся с организмом, не пуская всех этих отвратительных чердачных мыслей. Всё не должно быть так, почему это происходит? Он не будет принимать, будет отрицать, бороться и разрушаться. Такого просто не может быть. Такого… ― Ещё раз спрашиваю, где Феликс? Он повышает тон, уже промаргиваясь и отпуская слёзы из своих глаз, а друзья начинают переглядываться, словно безмолвно спрашивая друг у друга, мол, о чём он говорит? ― Хенджин! Тебе нельзя! Как только Чан замечает резкие движения на больничной кровати, а после видит, как темноволосый начинает вырвать из рук иглы капельниц и сдирать все пластыри или трубки, то сразу перехватывает руки друга и смотрит испуганным взглядом в такие злые и прослезившиеся глаза. ― Отвали! Отстаньте от меня все! Феликс! Где Феликс?! Что я здесь делаю?! Какого чёрта происходит?! Юноша, соскочив с кровати и оттолкнув Чана, начинает вертеться вокруг своей оси, пытаясь понять происходящее: голые ступни обиваются о кафель, тело дрожит как не в себя, колени пригибаются, губы трусятся, из глаз текут уже целые океаны, а мальчишка продолжает осматривать палату бешеным взглядом, пытаясь понять, что случилось и почему он в чёртовой больнице. Здесь кровати, тумбы, белые стены, аппараты, трубки, иглы, отвратительный запах, и… Здесь нет Феликса. Где его медовая Клякса? Где черешневый Дуб, поля, лес, река, молочное озеро и животные? Где всё это? Почему оно пропало? Почему он здесь? ― Где я?! Где… Почему… Он чувствует, как кружится голова, в глазах темнеет, уши закладывает, воздуха просто не хватает и ноги уже не держат. Не разрешается сказать слова, сделать вздох или узнать правду. Сейчас ему ничего нельзя, кроме как теряться. И он, подбегая к стене и опираясь о ту рукой, сгибается в корпусе и хватается второй рукой за собственные острые колени, начиная шумно дышать, чувствуя, как сознание медленно покидает его. Но нет, не сейчас. Хенджин не разрешит себе отключиться, пока не найдёт Феликса и не разберётся в происходящем. Его тошнит, органы буквально сжимаются, выпуская соки, из носа потекла кровь, а из глаз продолжают бежать уже до адского горячие слёзы, чуть ли не разъедая молочную кожу до костей. ― Хенджин! Хватит! Тебе нельзя переживать! Прекрати! Что ты делаешь с собой? Чан и Минхо резко подбегают к юноше, стараясь подхватить его и усадить обратно на кровать, чтобы после позвать врача и вколоть успокоительное, но он лишь, перебарывая собственное отвратительное и в буквальном смысле головокружительное состояние, выпрямляется и с силой убирает их руки от себя, смотря злобным взглядом. ― Я сказал не трогать меня! Отстаньте! Отстаньте от меня все! Приведите Феликса! Мне нужен Феликс! Резко открыв находящуюся рядом дверь белого цвета, Хенджин буквально вываливается в больничный коридор, из-за чего на него сразу же начинают оглядываться люди, после удивляясь или даже пугаясь. Ведь сложно не испугаться упавшего на колени юношу, у которого из носа течёт кровь, всё лицо красное, влажное и залито слезами, а сам он словно под каким-то препаратами, ведь несёт полный бред, кричит и плачет. Только усевшись на пол, Хенджин с силой сжимает подол больничной рубахи и начинает рыдать, прикрывая глаза и даже срывая себе горло. Он, словно сумасшедший, начинает бить себя кулаками по коленям, голове, руками, бёдрами и торсу, продолжая кричать и плакать. ― Феликс! Пожалуйста, приведите Феликса! Всё не долж… Всё должно быть так! Это неправильно! Верните лес, домик и реку! Верните моё лето! Юноша стучит кулаками о пол, набивая на тех синяки и ссадины, Минхо с Чаном пытаются его успокоить, перехватывая руки, отчего он с силой прикусывает губу, и теперь из неё течёт кровь, врачи уже бегут с конца коридора, держа шприц с успокоительным, а он всё не успокаивается. ― Кассета! Моя дорогая Сирень! Клякса! Прошу! Ты обещала не бросать меня! Защити моё гнилое сердце! Ты же… Ты же обещал, Феликс! Как я без тебя? Как ты без меня? Где ты, Любовь моя? Мы же только подружились! Мы влюбились, солнце моё, мы… Но он не успевает договорить, как тут же чувствует сильную слабость в теле, а после понимает, что теряет сознание: успокоительное вкололи. Он надеялся уснуть и проснуться снова в лете, но… Там была лишь темнота. Такая беспросветная и совсем не кляксовая. Как только ребёнок уснул на полу, врачи, а также Чан с Минхо затащили его обратно в палату, укладывая на кровать. Врачи принялись снова ставить капельницу и обрабатывать избитые руки, а ребята, выпросив салфетки, начали вытирать кровь с лица. Проспал мальчишка около четырёх или пяти часов, и как только он вновь проснулся, то… «Не сон. Не показалось. Не лето». Думает про себя темноволосый, видя всё ту же палату, всё тех же друзей, теперь ещё и родителей, а также чувствуя в своей руке противную иглу и слыша неприятный писк аппарата, стоящего недалеко от его кровати. Только сейчас он не кричит, не бредит и не плачет. В нём словно что-то надломилось, а также, вероятнее всего, лекарство не до конца прошло. Мальчик лишь смотрит на всех сидящих вокруг потерянным и безжизненным взглядом и словно слышит: «Лето закончилось, дорогой Ван Енджин. Значит, и нам пора заканчивать эту сказку. Последняя глава прочитана, моя Любовная Дружба». Его голос всё ещё звучит в голове, он такой яркий, любовный, медовый и кляксовый, и Хенджин понимает, что никогда в жизни не сможет его забыть. ― Хенджин! Сынок! Он слышит голос мамы, а после видит, как она подсаживается на корточках к кровати справа от него, отчего лишь медленно поворачивает голову, но ничего не говорит. ― Миссис Хван, не кричите так сильно, пожалуйста. Врач сказал, что говорить с ним можно, но не тревожа. Женщина лишь кивает на слова Чана, улыбаясь, а после снова поворачивается к сыну и осторожно берёт его перебинтованную руку в свою, смотря таким нежным, испуганным родительским взглядом. Когда у Хенджина началась истерика, родители были у лечащего врача, отчего не услышали всего происходящего, о чём им позже рассказали друзья Хенджина. Теперь им было страшно отходить от сына, а переживания за него лишь возросли. ― Мам… ― звучит такое тихое, потерянное и печальное. ― Я лето хочу. Миссис Хван лишь сдвигает брови к переносице, не понимая сути сказанного, ведь за окном всё ещё летнее время года, а после, переведя взгляд на ребят и мужа, видит такое же непонимание. ― А ещё мне мёда хочется, мам, и черешни. Здесь есть сказки? Хочу прочесть сказку. Желательно «Спящую красавицу». И, если возможно, принесите мне краски: моя одежда слишком чистая. Он вроде говорит такие красочные слова, в них столько всего необычного, но… Как же безжизненно и потерянно это звучало. Его просто сломали, разрушили и перевернули всё с ног на голову. Миссис Хван не отвечала, лишь продолжая держать руку сына и непонимающе на того смотря, и, к счастью, никто другой тоже не пытался узнать сказанного Хенджином. Этого ему уж точно не нужно, ведь он понимал: всё, что они ни принесут, будет не тем. Не тем мёдом, не той черешней, не той сказкой и не теми красками. Такого они в этом мире не найдут, ведь без Феликса всё не то, всё не так и словно понарошку. ― Сынок… Тебе правда всё это нужно?.. ― спрашивает осторожно миссис Хван, боясь где-то ошибиться. ― Мам, пап, можно я побуду немного с ребятами? А позже придёте и вы. Ведь ему всё ещё хотелось чувствовать хотя бы такое детство, которое он проживал с друзьями из года в год, а потом… А потом и с Кляксой. Мистер и миссис Хван, неуверенно переглянувшись, но всё же медленно кивнув, поцеловали сына в лоб, а после вышли из палаты, оглядываясь. И вот они вновь остались втроём, прямо как тогда, в детстве и на чердаке. Чан и Минхо молчали, переглядываясь, а Хенджин не спешил начинать разговор. Он просто безжизненно и устало смотрел в стену напротив, словно прогружаясь или пытаясь хотя бы немного оживиться. Но на самом деле жить сейчас совсем не хотелось. ― Что произошло? Звучит такое холодное, тихое, хриплое и неживое. ― Когда… ― прокашливается Чан, кидая взгляд сначала на Минхо, а потом переводя его на кровать. ― Когда мы ехали в машине за моей мамой, тебе стало плохо, помнишь? ― он смотрит на Хенджина ― тот даже не кивает, но Чан всё равно понимает, что тот помнил. Как же такое забыть? Ведь именно после этого он впервые встретился с Кассетой, Кляксой, Клубничной Сиренью и Феликсом. ― Так вот… Когда мы сели к тебе на заднее сиденье и Минхо приказал мне вызвать скорую, ты, схватившись за мою руку, прикрыл глаза, а после потерял сознание. Казалось, после всего пережитого ранее Хенджина уже ничего не могло удивить, но… Такое действительно случилось? Как же… Как же это так? Ведь всё было совсем по-другому: он схватил Чана за руку, просто моргнул и сказал, что всё порядке, а после вышел на улицу и пошёл… К Феликсу. ― Постой… ― Хенджин медленно сдвигает брови к переносице и смотрит на собственное одеяло. ― Как это потерял сознание? Я же сказал вам, что мне стало легче, а потом я вышел на улицу, и… Подняв взгляд на ребят, он видишь лишь вопрос в их глазах, понимая, что те не знают, о чём он говорит. Чан и Минхо начинают переглядываться, считая, что, может, просто один из них что-то позабыл, но как только понимают, что нет, что оба помнят одно и то же, смотрят непонимающе уже на Хенджина. И Хенджин чувствует ещё одно разрушение, ведь… Всё было сном? Миражом? Комой? Да не может такого быть! Да как же это… Получается, Феликс ненастоящий? Феликс… Его нет? Хенджин просто придумал его? Но как же… ― Ребята, погодите… ― он слегка привстаёт, опираясь спиной о подушку. ― Нет, погодите… ― сил говорить нет, ведь слёзы снова пробиваются, а горло уже невыносимо болит от прошлого крика. И ведь сейчас тоже хочется кричать. Хочется доказывать, что он не потерял сознание, что он просто ушёл и нашёл черешневый дуб. Хочется доказывать, что Феликс и волшебное лето существуют и он не выдумал их. Но либо у Хенджина не осталось сил плакать и кричать, либо остатки успокоительного всё ещё действуют, отчего он поднимает прослезившиеся глаза на ребят, а после чувствует, как они обнимают его, прижимая к себе сильнее. «Они знают, что такое объятия, их не нужно им учить, посадив на качели», ― мысленно думает мальчишка. ― Что… Что было дальше? ― как только ребята отстраняются, Хенджин смотрит на Минхо. ― Как только ты отключился, Чан понял, что скорая будет ехать слишком долго, поэтому, оставив меня сидеть с тобой, повёз нас в больницу, предупредив маму, что приехать за ней не сможет. По приезде в больницу твои лечащие врачи сразу же забрали тебя и повезли на срочную операцию. ― вздыхает Минхо. ― Операцию?.. ― Да, Джинни, донор сердца нашёлся, и тебе, как стоящему в списке на первом месте, сразу же пересадили его. Мы ждали несколько часов в коридоре, иногда засыпая, интересовались тобой у медсестёр, а после, как только тебя отвезли в палату, нам сообщили, что с тобой всё хорошо, и мы смогли выдохнуть. ― заканчивает Чан. ― Ты пробыл в коме три с половиной недели. ― продолжает Минхо. ― Каждый день мы приходили к тебе, разговаривали, расчёсывали твои волосы или просто молча сидели, включив музыку. И Хенджин понимает, что ребята не лгут, а он… Он действительно уснул. Этот лес, домик, река, озеро, поля и… Феликс ― всё было лишь плодом его воображения? И вот теперь Хенджин почувствовал, как разбилось совсем новое, ещё ничем и никем не тронутое сердце. Первой его эмоцией должна была быть радость, счастье или любовь, но… «Ван Енджин испортил даже новое сердце. Ничего ему доверить нельзя», ― шепчет некто из ниоткуда. Мальчик, осознавая всё это с каждой секундой всё больше, чувствовал, как органы снова начали болеть, как горло придавило, а слёзы снова потекли. Он так устал. Боже, как же он вымотался и устал. Его душа словно сыпалась сквозь покусанные пальцы, принимая всю реальность, а ребёнок чувствовал, как уже погибает изнутри. Всё, что было в нём, медленно ломалось, даже не жалея себя или мальчишку. ― Значит, гнилого сердца больше нет… Шепчет сам для себя в пустоту, а друзья непонимающе, но с сожалением смотрят. Хенджин ничего не рассказал и не объяснил, а теперь ещё и грустит по давно мёртвому сердцу, которое убивало и его самого. ― Извините, осталось пятнадцать минут. Из мыслей и тишины мальчишек вырывает медсестра, просунувшая голову в приоткрытую дверь, на что ребята кивают, а Чан просит Минхо позвать родителей Хенджина. Те приходят незамедлительно, но отчего-то удивляются ещё сильнее. До их ухода сын был и без того усталый и безжизненный, но сейчас… Сейчас было сложно даже сказать, что перед ними находится живой человек. Сидела словно кукла, опустившая голову и пускающая слёзы. ― Сынок… ― миссис Хван присаживается с одной стороны, мистер Хван ― с другой, а ребята отсаживаются подальше, давая родителям место. ― Мам… Пап… ― он поднимает на них прослезившиеся глаза, а у родителей сердца сжимаются и души опускаются. ― Я хочу к Феликсу… Он знает, что уже бессмысленно звать его, просить о нём и бежать к нему, но он так скучает. Он любит, живёт и дышит рядом с ним, а теперь… Миссис Хван лишь сдвигает брови к переносице, после смотрит на мужа, а потом переводит взгляд на сына. ― К Феликсу? А кто это? ― Он согласился дружить со мной, мам… ― говорит сквозь слёзы, всхлипывания и шмыганья носом. Миссис Хван, продолжая задумчиво осматривать сына, медленно встаёт с кровати и просит его подняться, вероятно, чтобы обнять нормально ребёнка, пусть сейчас вставать ему и нельзя. Но Хенджину уже так плевать на все эти «нельзя», отчего он снова вытаскивает иглу из вены, отец помогает ему подняться, а мама, как и предполагалось, прижимается к ребёнку, жалея того по спине. Но вдруг она берёт его за руку и ведёт в другую часть палаты, подходя к шторке, которыми обычно прикрывают кровати пациентов, отодвигает ту, проводит сына вглубь, и… ― Доброе утро, мой дорогой Ван Енджин. Хенджин застывает на месте, округляя глаза и чувствуя, как всё тело начинает покрываться мурашками и дрожать. Он просто молча стоит, хлопает ресницами и смотрит на мальчика, лежащего на больничной койке с такой же капельницей и аппаратом рядом. ― Клякса… Звучит такое тихое, но настолько оглушающее, отчего блондину приходится свести брови к переносице и грозно посмотреть, потому что Ван Енджин снова кричит. ― Ваше сердце больше не гнилое? Оно не смогло пережить ваших мечт и фантазий? ― А ваши глаза больше не лиловые, Кассета… ― Я буду рад подружиться с Вашим новым сердцем, Печенье. ― А я буду рад влюбиться в ваши новые глаза, Сирень. И Ван Енджин присаживается на кровать Кассеты, Феликс берёт его за руку, и… «Спасибо, что нашли меня в этом мире, моё дорогое Печенье. Спасибо, что не покинули, как и обещали. Я снова влюблён, и я снова готов дружить». «Спасибо, что не потерялись без возможности найтись, моя дорогая Сирень. Спасибо, что спасли меня и не позволили умереть. Я снова дружу и готов любить». Как оказалось позже, у Феликса тоже была онкология, но если у Хенджина болело сердце, то у Феликса возникла проблема с глазами. При операции на мальчишку плохо подействовал один из препаратов, отчего он впал на полгода в кому, из-за которой и попал в волшебное лето. Очнулся Феликс на день раньше Хенджина, где как раз, отодвинув шторку, нашёл своего сказочного Ван Енджина, с которым они уснули под звёздами. lightning — mehro Как только ребят выписали, Хенджин должным образом познакомил Феликса с Чаном и Минхо, но пообещал рассказать всю их историю только на чердаке. Он очень хотел, чтобы Кассета посетила их чердак и познакомилась с домом Ван Енджина. ― Проходи, пожалуйста. Ребята вошли на чердак первыми, и, посмотрев на Кляксу, стоящую перед дверью, Хенджин пригласил её, мягко улыбаясь и показывая взглядом, что тут бояться нечего. Но как только Феликс, входя внутрь, споткнулся о порог, все сразу поняли, что Чердак принял мальчишку, отчего широко улыбнулись. И Чердак ведь правда понял, он почувствовал, что эта клубничная особа такая же, как и его дети, просто от другого создателя, такого же волшебного, но более природного. Перед основной историей Хенджин всё же рассказал тот случай с кассетой, и после Чан проверил её, чтобы убедиться в словах друга, но, найдя на плёнке лишь обычные поля и леса без Феликса и домика, юноша предположил, что из-за болезни разум Хенджина начал затуманиваться, отчего преподнёс ему такой подарок. Почему он видел именно Феликса, не зная его? Потому что часто встречал в больнице этого мальчишку, который тоже приходил на лечение, но, вероятнее всего, не заострял на нём особого внимания, а мозг, запомнив миловидную и даже забавную внешность, переместил всё на кассету. ― Я же говорил, что не знаю Вас, Ван Енджин, а уж тем более какое-то видео. Бурчит Клякса после вывода сей истории, отчего Хенджин лишь широко улыбается, приобнимая мальчишку и видя смущённую улыбку и опущенные, уже карие глаза. ― А почему вы обращаетесь друг к другу на «вы»? ― сведя брови к переносице, спрашивает Минхо. ― Это… Кассета сказала, что некультурно общаться с незнакомцем на «ты». ― немного скомканно отвечает Хенджин, а после, сдвинув брови, переводит взгляд на Кляксу. ― Но, Сирень, мы ведь уже более чем знакомы, почему… ― Пусть остаётся «вы». Мне так больше нравится. Может быть, когда-нибудь я удостою Вас обращением на «ты», но, вероятнее всего, этого не будет, ведь моя вежливость этого не позволит. ― улыбается блондин, приподнимая подбородок, а Хенджин, лишь облизнув губы, усмехается и кратко кивает, смотря очами-полумесяцами. ― Так, а что с историей? ― заинтересованно спрашивает Чан. ― Ну, слушайте… ― начинают мальчики в унисон, улыбаясь. И теперь на немытом яблочном чердаке поселился ещё один, такой сказочный, но уже родной трём сердцам ребёнок. Теперь на пушистом цветном коврике сидела Плаксивая Недотёпа, или же Ромашковое Печенье, или же Ван Енджин, и чередовала рассказ со своей Любовью. На квадратной белой подушке с морковками сидел Морковный Хозяин, внимательно слушая ребят и удивляясь чуть ли не каждому слову. На круглой подушке с ягодами сидела Малиновая Бестия, смеялась с выходок Хенджина и поддерживала Феликса в его шутках над темноволосым. И рядом с Хенджином, всё на том же коврике, сидела Клякса, или же Кассета, или же Клубничная Сирень, или же дорогой Феликс, так же чередуясь в рассказе со своей Дружбой. И теперь чердак вновь задышал, почувствовал лето, дружбу и счастье: беспроссно одолженный магнитофон снова заиграл, гирлянда ― засветилась, диски ― озарили карие очи, однопарные носки ― заколыхались от тёплого ветерка, а жучки и бабочки вновь уселись на изумрудный диван, на коробку с единорогом, на грампластинки или на окно, усыпанное наклейками. И теперь весь Яблочный Немытый Чердак слушал историю о Волшебном Лете, таком глупом Ван Енджине и такой Медовой Кляксе.
