Немытый яблочный чердак, волшебное лето, такой глупый Ван Енджин и такая медовая Клякса

Satellite — RHODES И именно сегодняшнее утро было иным не для вечно удивлённого и вдохновлённого Хенджина, находящегося в чужом мире, а для самой Кляксы, которая создала этот мир, которая ко всему привыкла и, казалось, удивиться уже ничему не могла, но… «Я Феликс». Стоит сейчас в ушах таким звоном сверчков, сейчас сердце колотится так, словно муравьи собрали все блёстки с половиц и теперь строили домик прямо в плюшевой игрушке, обивая всё молоточками, и сейчас… Потерянность, запутанность и даже страх. Он действительно сказал своё имя? Он правда рискнул и доверился какому-то до невероятности глупому, безрассудному и в какой-то степени даже маниакальному ребёнку? Как он посмел? Как осмелился открываться настолько? Куда делись его принципы, вечная тряска над безопасностью и страх? Страх… Но ведь на самом-то деле ― а чего ему бояться? Мальчишка постоянно твердил, что Ван Енджин всех погубит и убьёт, что он плохой, страшный, и… Ведь теперь он этого страха не чувствует. И Клякса уже сама не понимает, как давно она его не чувствует. С каких пор она перестала бояться Печенья и с каких пор начала внушать себе этот страх? Хенджин постоянно устраивал полнейшую вакханалию, кричал, улыбался и практически разрушал их мир новыми правилами, но… А может быть, он не рушил, а, наоборот, строил новый мир? Он тронул всего лишь домик и окрасил молочное озеро ― такое ведь не считается за целые миры? Конечно, нет. А вот то, что он творил с душами лесных жителей, с деревьями, природой, реками, бабочками, стрекозами и… С Кляксой… Что он творил с их душами… Это не передать словами, эмоциями, чувствами, вкусами или запахами, ведь именно в них он строил миры, разрушая старые замки и улочки. И ведь разрушения никто даже не заметил, потому что строение было настолько приятным и вкусным, что из-за чужой улыбки, криков и детства ― боли даже никто не почувствовал. Всегда казалось, что разрушение ― это что-то страшное, тяжёлое и непостижимое, откуда после выбраться полностью просто невозможно, но ведь никто и никогда не учитывал, что во время разрушения может происходить строение новых миров, отчего и боли никакой не будет. И никто правда этого не заметил, и никому правда не было больно. И теперь Кассета, такая потерянная, запутавшаяся и напуганная Кассета сидит на пороге своего домика, разглядывает родное ромашковое поле, резвящихся пчёлок, драки белок с зайцами, муравьишек, которые только и успевают собирать блёстки с хвостов, и… «Ван Енджин всё ещё спит», ― думается Кляксе. «И теперь ты можешь оставлять его в доме, даже не беспокоясь, что с деревянной жизнью что-то случится, потому что теперь в нём живёт не только радужный мальчик с изрисованными коленями и искусанными локтями, но и самое настоящее лето. Ты можешь пугаться, дорогая Сирень, можешь бояться и переживать, но теперь ты даже не замечаешь, как оставляешь Ван Енджина в домике без всякого страха и переживаний, ведь любишь, ведь доверяешь и понимаешь», ― думается природе. Но, к сожалению, Кассета даже не успела заметить самого прецедента их истории. Для неё Ван Енджин является лишь спутанным миражом на закатной луне, что восходит на рассвете, но ведь на самом-то деле он живёт здесь уже так долго, его знают многие и его любят, пусть и не говорят. Теперь мальчишку не боятся кроты, когда тот чистит зубы, теперь ветерок не смотрит настороженно, а лишь играючи задувает в затылок и треплет тёмно-каштановые, почти чёрные волосы. Теперь веточки не бьют по лицу специально, животные ― не пугаются, домик ― не плачет, а сказки… Сказки нашли что-то родное в нём, отчего желают посадить к себе на полку это прекрасное лето. Никто не отказывался от Кассеты, все её любили и ценили, но теперь, когда появился Ван Енджин, они поняли, что влюбиться можно даже в незнакомца, стоит лишь дать ему шанс показать себя. Что яркий смех, некультурный крик, бестактные вопросы или даже закрытые рамки ― это, может, и не очень хорошо, но тут уже зависит от того, как человек их преподнесёт и как будет уживаться с ними. И, если уж говорить честно, Ван Енджин прекрасно справился с этой работой, показывая, что всё пугающее или сомнительное может стать хорошим и желанным, главное ― поселить в это капельку лета, детства и доброты. И Кляксе действительно нужно это обдумать, ведь не так уж и легко переключить своё мировоззрение и отношение к вещам на другой лад за такой короткий срок. Вероятно, ей стоит разбираться даже не с Ван Енджином, а с самой собой, ведь именно по поводу своих чувств в её голове сейчас происходит полнейший кавардак, вакханалия и даже небольшой шторм, подправленный морской бурей. Небыстро и даже осторожно слоняясь меж деревьев и кустов, мальчишка держит в руках плетёную корзину из веточек черешневого дуба. Корзинка пахнет настолько невероятно, что стрекозы летят на её запах, ветерок уже догоняет крылатых волшебных особ, птички присаживаются на близстоящие деревья, а букашки бегут строем за мальчишкой, чтобы вдохнуть эту невообразимую черешню, пропитанную лимоном, мятой и каплей мёда. Все бегут, летят, сидят, а Кассета потеряна. Она приходит на любимую поляну с ежевикой и черникой, она присаживается на колени около кустов, и… ― Вот же Господи… Тяжело вздыхает, опуская голову и прикрывая лиловые очи. Его глаза и вправду были необычны: такого фиолетового цвета, с полосочками блёсток на тех. Такие глаза не должны расстраиваться, а уж тем более — выпускать хрустальные слёзы, ведь они красивы, ведь нельзя печалиться и менять такое волшебство на что-то плаксивое или грустное, но… Красоте ведь иногда тоже нужно поплакать, не так ли? Она имеет право погрустить, позлиться и даже обидеть кого-то, потому что наличие красоты не делает из неё что-то божественное или неземное, это всё те же самые прекрасные глаза, но немного необычнее, чем у других. И Кассета, отставив наполовину полную корзину в сторону, впервые в своей жизни невзирая на грязь, пыль или микробы, просто присаживается на попу, марая свои любимые шорты светло-небесного цвета, в которые вправлена белоснежная рубашка с длинным рукавом, и… Глаза щиплет. Вот так сильно и неприятно. На переносицу почему-то давит, а ещё в ушах слегка шумит. Он не понимает зачем, но всё равно стискивает зубы сильнее и поджимает губы. Впервые Кассетой управляет её тело, а не она им. Впервые организм пытается поговорить и что-то показать так же, как показывал… ― Ван Енджин… ― горько улыбается мальчик, опуская голову и всё ещё чувствуя давление на горло. ― Зачем же Вы так со мной поступаете… Вы принесли столько бед, Вы… Мне было страшно, злобно, непонятно или даже неприятно, а что делали Вы, моё дорогое Печенье?.. Продолжает говорить в пустоту мальчишка, всё так же сидя на пятой точке, подтянув колени к груди и свесив голову. ― А Вам было… Вам было летне, Ван Енджин. Вы со своими украшениями, странными разговорами, вопросами и бестактностью… Вы… Он правда пытается держаться. Такое новое, до одури страшное чувство так тяжело выпускать, отчего он продолжает говорить, пытаясь перебороть себя и переключить эту эмоцию. Только вот Кассета, к сожалению, не понимает, что, пока она прокручивает в своей прозрачноволосой голове все воспоминания, она давит ещё сильнее на эти самые эмоции, заставляя их вылиться, а не наоборот ― уйти. ― Глупое Печенье… Такое дорогое, прекрасное, глупое, и… Вы всё сломали, Ван Енджин. И Сирень чувствует, как на звёздный сад начинает спускаться маленькая мокрая дорожка, охлаждая собой нежную кожу, испуская ментоловый запах и отблёскивая хрусталём на солнце. За первой дорожкой побежала и вторая, но уже большего размера, и всё такая же прекрасная. А Кляксе страшно, ей до ужаса тяжело и нервно, потому что… Она плачет? ― Я плачу? «Вы плачете, дорогой хозяин», ― шепчет ветерок. Мальчик чувствует более сильное давление на горло, чувствует, как горит лицо, как сжимаются все внутренности, а такой обычно тихий и спокойный голосок хочет вырваться, чтобы уже не бесшумно плакать, а именно рыдать. Он не знает, что это такое, ему страшно, потому что кажется, что вот-вот разорвётся на части и умрёт, но и слёзы остановить не получается. Они текут так быстро, нос-кнопка то и дело шмыгает, тело содрогается, а ему страшно и больно. Ван Енджин всё испортил, из-за глупого Печенья текут слёзы, и его разрывает изнутри. ― Ван Енджин! И впервые он кричит на весь лес. Так громко, совсем не по-летнему и не по-детски. Ему всё ещё больно и страшно, отчего он продолжает кричать, сидя на пыльной земле, переворачивая корзину с ягодами и ругаясь на лес. И теперь испугались все, потому что… «Что же глупое Печенье сделало с нашей драгоценной Сиренью?..» ― шепчут все в унисон, смотря на то, как плачет, кричит и буквально борется с собой мальчик. Только вот, к сожалению, ни Клякса, ни лес не понимают, что именно сейчас он начинает дышать полной грудью и чувствовать эту жизнь. Да, сейчас ему до невозможного больно и страшно, но как только невыплаканные, такие долго удерживаемые слёзы полностью выйдут, они заберут с собой весь груз, что держал мальчишка на своих хрупких плечах. Нужно всего лишь немножко подождать, просто поплакать и не бояться. Вы не умрёте, дорогая Сирень, вы, наоборот, начнёте жить. И плакал он бесчисленное количество минут или даже часов: лицо уже горело, горло болело, а в животе был неприятный узел. Глаза, такие лиловые и прекрасные глаза были полностью мокрыми и уставшими. Губы, такие нетронутые, аккуратные и персиковые губы теперь были искусаны. Создавалось ощущение, что из чудесной сказки его просто взяли и кинули на последнюю страницу, захлопывая книгу и даже не позволяя прочесть её. Но с каждым вздохом, с каждым криком и пролитой слезой ребёнок чувствовал, что желания плакать становится всё меньше и меньше. Пусть до сих пор болит горло и горит лицо, но вот живот уже не крутит, а из глаз больше не текут эти когда-то незнакомые слёзы, теперь… Теперь ребёнок успокаивался. Он действительно перестал плакать, и он действительно начал чувствовать. Казалось, что во время этого плача он просто умрёт, но… Почему же на душе стало так легко? Почему ему всё ещё больно и грустно физически, но так легко морально? Так… Так вообще может быть? Ему ещё нигде и никогда не было настолько легко и хорошо, но… ― Вы всё отпустили… Слышит позади себя мальчишка, но, не смея поворачиваться, лишь сводит брови к переносице и опускает взгляд. ― Вам легче? ― Что Вы здесь делаете? ― Я услышал своё имя, прибежал, и… Красота тоже может плакать… ― Вам не стоило смотреть на это. Вы ворвались в моё пространство, куда я Вас не приглашал. ― Думаю, если бы не я, вы бы даже не стали плакать. ― Именно. Вы виноваты. ― А виноват ли? И Клякса не спешит ответить, потому что… Да, без сомнений, она напугана и зла из-за этого: её буквально вырвали из привычного ритма жизни и просто бросили в другой, не показывая и не рассказывая правил. Сейчас ему приходилось плакать самому, и никто даже не помог. Но с другой стороны… На душе ведь действительно стало легче. Даже в лесу нет такой сильной магии, какую чувствует сейчас мальчик, испытывая лёгкость после такого тяжёлого момента. ― Что со мной было?.. ― негромко спрашивает он, вытирая нос и глаза рукавами рубашки. ― Таков путь счастья, моя дорогая Сирень. ― Мне это не нравится. Не хочу такого счастья. Как я и говорил ранее ― его переоценивают. ― Но разве сейчас вам не стало легче? Вы поплакали, было больно и страшно, но что вы чувствуете сейчас? И ведь Ван Енджин прав. Впервые Кляксе стало даже обидно, что она не может задавить его умным словом или фразой, потому что он действительно прав, а она действительно не хочет принимать эту правоту. Хочется накричать, отругать или сказать что-то эдакое, но возможности такой, к сожалению, никто не предоставляет, вот отчего и обидно, вот почему она и молчит. ― Я не хотел подходить к вам и мешать, ведь понимал, что вам нужно побыть в одиночестве и всё отпустить. Из вас даже персиковые пары выходили, пока вы тут кричали. ― рискует усмехнуться мальчик. ― Если понимали, что мне нужно побыть одному, тогда ушли бы и не сидели и не смотрели, как бескультурный человек. ― Ну, во-первых, вы уже должны были понять, что особой культурой я не отличаюсь, так что в моментах могу облапошиться так, как сейчас, а во-вторых, я просто не мог оставить вас одного. Пусть сидел бы далеко, пусть не подходил бы, но зато я видел, что вы всё ещё дышите и вами всё хорошо. ― Не хорошо всё со мной. ― звучит обиженное бурчание в ответ. ― Именно хорошо, Клякса… Сейчас вам именно хорошо. Хенджин мягко улыбается, начиная качать головой, а Сирень не рискует повернуться, ведь понимает, что мальчик снова прав, и признавать этого не хочется. Именно поэтому два ребёнка, так и продолжая сидеть на полянке около качелей и кустов, прекращают свой диалог и свои слёзы или улыбки. Сейчас, честно признаться, обоим стало хорошо: Хенджину — от того, что он наконец убедился, что Кассета отпустила все эмоции, и теперь с ней всё хорошо; а Феликсу легче душевно, ведь красоте действительно можно и нужно плакать. Ведь сейчас он убедился, что красота не влияет абсолютно ни на что, потому что плакать, шмыгать носом, кричать и злиться могут, оказывается, все, так что не стоит отдавать всю похвалу этой красоте. Сейчас вот она расплачется, станет не очень красивой, и вся её волшебность пропадёт за раз, потому что она рискнула испытать те же эмоции, что и остальные люди. Поэтому не нужно переоценивать красоту и как-то восхвалять её. Она такой же разбитый, простой и потерянный ребёнок, просто немножко необычнее во внешнем плане. ― Так, давайте поднимайтесь. ― позади себя блондин слышит негромкие шуршания. ― Пора возвращаться домой, я голоден, да и вы, уверен, тоже. Кассета всё так же молчит, но видит, что с левой стороны от неё на корточки присаживается Хенджин и начинает собирать разбросанные ягоды обратно в корзину, постоянно смахивая свисающие передние пряди краткими дёрганьями головой. И впервые Клякса почувствовала себя такой маленькой и хрупкой; за неё всего лишь собрали ягоды, но такие правильные слова Хенджина, его спокойствие и даже маленькая помощь действительно помогли почувствовать эту слабость, характерную любому человеку, заботу и даже любовь. К дружбе Феликс, к сожалению, всё ещё не готов. Как только Хенджин собрал все ягоды и захватил пару съедобных листочков, он подошёл к блондину, осторожно поднял того, хватаясь за спину и чувствуя радужную гармонь рёбер под пальцами, а после повёл домой, так ничего и не говоря. У него не было цели читать нотации, как-то посмеиваться или продолжать их ежедневные забавные, но такие странные диалоги. Сейчас он действительно понимал, что мальчику нужен отдых, ему нужно разобраться в своих чувствах и мыслях, чтобы вновь стать таким волшебным, но всё же немножко чердачным ребёнком. Хенджин, приведя Кляксу в дом и усадив ту на кровать, снова вышел на улицу, промыл для себя собранные ягоды, а после, придя обратно, всучил мальчишке коробку с печеньем, ведь хлопья закончились, а сам уселся на своё кресло и начал закидывать фиолетовые ягодки в рот, смотря в одну точку. Пусть обычно они так не кушали, пусть Кассета всегда старалась приготовить что-то более питательное и усадить всех за стол, но сейчас даже ей было всё равно, потому что она чувствовала, как когда-то желанный гнев уходит, а когда-то такая нежеланная любовь и дружба к Хенджину ― приходят. Он же чувствовал, что ему больше не страшно, не злобно и не противно. Мальчишка сам утерял момент, когда он начал именно придумывать, что не любит и боится, чтобы не сближаться, отчего сейчас находился в некой прострации, не понимая, как снова собрать себя по кускам. Вот и цена счастья… Он ругался на счастье, боялся и отвергал его, но оно настигло его тогда, когда он не ждал и не ожидал. На ребёнка просто прыгнули все эмоции и переживания, чтобы после дать что-то хорошее. Просил ли он такого? Определённо нет. Доволен ли он тем, что с ним творится сейчас и что последует после этого в виде дружбы с Ван Енджином? Он и сам уже не уверен. ― Это не входило в мои планы… Откладывая коробку с печеньем, Кассета шмыгает носом и тихонько вздыхает, опуская взгляд к полу. ― Что именно? ― так беззаботно спрашивает темноволосый. ― Плакать, а потом разрушаться. ― А вы разрушены? ― Я чувствую это внутри себя. ― Дождитесь конца разрушения, моя дорогая Клякса, может быть, после этого разрушения в вас начнут строиться целые миры. «И его построит не кто иной, как сам Ван Енджин… Вы так спокойно разбрасываетесь такими великими словами, но даже не понимаете, что действительно можете построить в ком-то целый мир, моё дорогое Печенье. Вы не простой строитель чердаков или домиков. Вы ― строитель душ, где отдаёте кусочек своей каждому, чтобы он обрёл лето, и Вы ― строитель сердец, хотя у самого такого даже нет. Вы самое невероятное, такое странное, но донельзя прекрасное и волшебное ромашковое печенье, Ван Енджин». ― О чём задумались? ― О чём-то важном и драгоценном. ― Поделитесь? ― Ваш разум не настолько обширен, чтобы понять и принять мои мысли. «Но зато Вы способны поглотить мою душу, и теперь я даже не знаю, Ван Енджин, чей разум действительно велик и обширен». ― Чем бы вы хотели сегодня заняться? ― отставляя тарелочку с ягодами в сторону, Хенджин поворачивает голову на блондина. ― Боже… Вы весь в пыли и грязи, Клякса… ― Я никогда не пускал пыль в свой домик, поэтому пусть она побудет в гостях. ― У вас одежда светлая, как же не жалко было вот так просто её марать? ― усмехается мальчишка. «У Вас сердце мёртвое, как же не жалко было убивать чужое? Разве не знаете эту боль? Вы настолько бездушный?» ― Давайте так: вы пока переодевайтесь, а я схожу за какими-нибудь украшениями для домика, а после мы снова нарядим какую-нибудь стену. ― Зачем? ― Думаете, одной гирлянды достаточно? ― улыбается темноволосый. ― Не будьте так эгоистичны. Если вам не нравится большое количество нарядов, это не означает, что не нравится и другим. Раз домик не шумит, а книги не ругаются, думаю, всем всё нравится. «Нравится, Ван Енджин, продолжайте творить», ― шепчет ветерок, пробегая меж книжных страниц. И Клякса, тяжело вздохнув, просто молчит и смотрит на уходящего мальчика, зачёсывающего пятернёй тёмные, словно медвежья лапка, волосы, и махающего кукольной пейзажной рукой, сажая пару пчёлок на свои пальцы. И вот он остался один. Такой потерянный и запутавшийся ребёнок сидит в своём доме и на своей кровати, его лиловые очи перемешались с небесными слезами, а всегда белоснежная звёздная кожа теперь стала отливать закатными рассветами на скулах. И он действительно запутан. Вроде он хозяин леса, домика и дуба, вроде ему подвластно всё и вся, обычно он самый умный и всезнающий, а теперь… Теперь просто пришёл какой-то донельзя странный чердачный ребёнок и полностью перевернул его мир, косвенно заставляя подвинуть в сторону свои принципы, установки и вообще всего себя. Теперь учит не он ― а его, теперь всё знает не только он — но и кто-то ещё, теперь ему говорят, что делать, хотя не заставляют, а он всё равно слушает, и теперь в него сажают такие неизведанные эмоции, а также желание новшеств по типу каких-то странных объятий. И Кассету нельзя назвать эгоистичной лишь потому, что у неё всё отняли или просто подвинули, ведь… Ведь это абсолютно нормально. Её вырвали даже не из своего главенства и надуманного эгоизма, а из привычной жизни. И именно поэтому сейчас всё это сбивает с толку. И вот он сидит, понуро опустив голову, и молчит, медленно моргая и теребя края рубашки, не понимая, как поступать и что делать. Всё происходящее хорошо? Ну, ничего зловещего точно не несёт. Но хорошо ли Кляксе от отсутствия этого зловещества? Нет, ей не хорошо, ведь лучше уж пусть оно было бы злым, а не таким запутанным. Со злостью мальчик знаком и видит ту сразу, отчего знает, как её обходить или как с ней бороться, а вот с запутанностью… Тут он правда не понимает, как думать, куда смотреть, что говорить и что делать. Именно поэтому юноша просто остаётся сидеть на своей кроватке, тихонько шмыгая носом и водя пальцами ног, обрамлёнными белоснежными носками, по половицам, стирая с тех блестящую пыль и сажая на себя. ― Теперь ваши ноги блестящие. Слышит негромкий смешок недалеко от себя, отчего медленно поднимает голову, и… «Вы всё сломали, Ван Енджин. Я не желал идти к счастью через разрушение и боль, а Вы заставили меня сделать это как-то безмолвно и совсем косвенно. Я даже и сам не понял, когда согласился на эту авантюру, где нужно жертвовать собой, чтобы получить переоценённое счастье, моё дорогое Печенье. Я не возлагал на Вас великих надежд, но всё равно Вы ударили так сильно и глубоко… И кто из нас теперь глупец, Ван Енджин? Тот, кто разрушил чужую душу, или тот, кто сам подставил своё сердце под Ваши медовые ножи?». ― Вы не хотите со мной разговаривать? ― Я Вас боюсь. ― Как мне сделать так, чтобы вы перестали бояться? «Перестаньте пугать меня, дорогой Ван Енджин». ― И впервые у меня нет ответа на Ваш очередной глупый вопрос… Грустно вздыхает Клякса, вновь опуская голову и поджимая губы. ― Кассета… Хенджин, оставив около входа найденные украшения, печально дёргает уголком губ, а после медленно подходит к мальчику, присаживаясь перед ним на корточки, и поднимает на него голову, смотря такими добрыми-добрыми и большими глазами. ― Феликс… Слышит Клякса своё имя из чужих уст, и… Снова хочется плакать. Так громко и сильно. Ведь он чувствует, как внутри всё сжимается от страха и потерянности, как эти новшества выбивают его из колеи и как они давят, скалясь медвежьими клыками и лисьими когтями. «Ван Енджин, вы пугаете ребёнка. Ван Енджин, вы убьёте небесную Сирень… Прекратите, пожалуйста». ― Прошу, поговорите со мной. Что вас беспокоит? Он продолжает сидеть на корточках и смотреть на испуганного ребёнка, а тот продолжает поджимать губы и часто прикрывать глаза, тяжело вздыхая. ― Вы. ― Я беспокою вас? ― Да. ― Хорошо… Что я могу сделать, чтобы ваше сердце перестало тревожиться? ― Отдайте мне своё сердце, чтобы оно даже не билось и тогда не причиняло мне такую боль. ― И впервые я сжадничаю. ― усмехается мальчишка. ― Никогда в жизни я даже не подумаю о том, чтобы подарить моей дорогой Кляксе своё гнилое сердце. Я дорожу вами, я не хочу, чтобы вы болели и чтобы вам было больно. Об этом можете даже не просить, ваша черешневая душа мне дороже всего, отчего я не собираюсь пускать в неё гниль и боль. Вам не станет легче, а я просто задохнусь от чувства вины, мой дорогой Феликс. Мальчишка медленно поднимает на него свои лиловые очи, и… «Мой милый Ван Енджин… Вы даже не представляете, насколько сейчас ошибаетесь… Ваша доброта, забота и такие прекрасные слова ранят меня в разы сильнее, нежели какая-то сломанная игрушка. Она может просто усыпить меня, чтобы я ничего не чувствовал, а вот Вы… Ведь Ваша душа ранит меня с каждым днём всё сильнее и больнее, а ещё я понимаю, что начинаю любить эту боль и не могу от неё отказаться. Я не представляю, на сколько меня ещё хватит и дойду ли я до этого заветного счастья, но если мой путь будет приправлен болью, сопровождающейся Вашей заботой и любовью… Я готов, моё дорогое Печенье. Я буду терпеть до самой последней волшебной секунды, мой милый Чердак». ― Я не стану дарить Вам такие же прекрасные слова. Моя душа говорит, что ещё очень рано для такого, Ван Енджин. «Ваша душа уже сгорает из-за этого прекрасного ребёнка, дорогой хозяин», ― шепчет природа. ― Тогда как мне сделать так, чтобы вы перестали бояться меня? ― Вы боялись Морковного Хозяина? ― неожиданно спрашивает блондин, отчего Хенджин удивляется, вскидывая брови, но после мягко улыбается. ― На самом деле ― да. ― усмехается мальчишка. ― Чан был таким серьёзным и даже грубым, вот я и боялся его в первое время… ― И как же ушёл Ваш страх? ― Он позволил украсить чердак. ― Значит, позвольте и мне украсить домик. Может быть, именно так я смогу перебороть свой страх. Если даже такая глупая и плаксивая душа, как Ваша, смогла перебороть страх обычным занятием, то, уверен, моя точно с этим справится. ― Ваша душа способна разрушать границы сознания и создавать там новые миры, так что обычный страх её точно не должен останавливать, дорогая Кассета. И блондин, быстро облизнув губы, кратко кивает Хенджину, смотря в его тёмные плитки шоколада, а после, дождавшись, пока юноша поднимется на ноги и отойдёт от кровати, встаёт с места. Someone to You — Kevin Close Переведя лиловые очи на вход домика, Клякса видит валяющиеся коробки из-под печенья, а также небольшое ведёрко, наполненное цветами ромашек, мандариновых роз, серебристых тюльпанов и тёмно-розовой сирени, так вкусно-вкусно пахнущей и цветущей, даже будучи сорванной. ― Вы ободрали все мои поля… ― обречённо вздыхает Кассета. ― А… Ну мне зайцы разрешили… ― стыдливо проговаривает Хенджин, опуская взгляд и поджимая губы. ― Зайцы едят эти цветы, за что вечно получают по хвостам и ушам, Ван Енджин. Уверен, пока вы бесспросно рвали мою красоту, они сидели поодаль и подъедали сладкие лепестки да листики. Хенджин не отвечает, но как только Кассета переводит на него слегка недовольный взгляд, то видит, как мальчик стыдливо и смущённо улыбается, опустив голову и сложив руки за спиной. И он не смог отругать, заставить всё убрать или вышвырнуть из домика, ведь… Ну он слишком летний. Его большие глаза такие стыдливые, но сверкающие и улыбающиеся, его сигаретные губы вытянуты в неловкую улыбку, от которой и самому хочется улыбнуться, а не заставить убрать её и больше не показывать, а сам он, являясь таким большим, высоким, глупым и громким, сейчас кажется таким маленьким, летним и неловким, отчего… Ну нет сил и даже желания ругать такое чудо. И Клякса понимает, что Хенджин старался: он бегал по полям, искал коробки, цветы, просил зайцев или птиц, чтобы… Чтобы создать красоту и порадовать Кляксу, домик и сказки. Ван Енджин вовсе не злой и не глупый, он просто неуклюжий, иногда не додумывающий свои слова или поступки, но он такой старательный, громкий и летний, отчего аж сердце замирает и заставляет потянуть уголки губ вверх. ― Что Вы планировали с этим сделать? ― усевшись около украшений, юноша поворачивает голову на темноволосого и вскидывает брови. ― Я хотел развесить цветы на стене позади печки, чтобы они полностью заполняли эту древесную красоту, а коробки… ― облизывает губы, тихонько вздыхая. ― У вас есть нитки и прищепки? ― Прищепки? ― На чём вы сушите бельё? Только не говорите, что птицы таскают их в своих клювах, пока ветерок просушивает ваши рубашки да шорты. ― О Боже, ни в коем случае. Птицам что ни дай ― сразу заберут себе и после не отдадут, отговариваясь или игнорируя тебя полностью. ― серьёзно говорит Кассета, а Хенджин улыбается. ― Простите, не сразу понял смысл слова «прищепки», как-то вылетело из головы. Да, такое у меня есть. ― Сами делали? ― улыбается мальчишка. ― Конечно, сам. ― гордо отвечает блондин. ― Они разноцветные, подойдут? ― Так будет ещё лучше. ― кратко улыбается Хенджин, на что Кассета лишь кивает. ― Вы… Вы хотите украсить домик полностью сами, или… ― А как Вы делали с Морковным Хозяином? ― Часть делал Чан, а часть ― я. ― Значит, думаю, нам можно сделать так же: я займусь цветами, а Вы сидите со своими коробками, нитями и прищепками, странный Ван Енджин. Хенджин, ничего не отвечая, лишь улыбается во все тридцать два зуба, начиная кивать, и смотрит глазами-полумесяцами на блондина, уже поднявшегося с места и идущего в сторону полки, вероятно, за теми самыми нитками и прищепками. И мальчики, расходясь в разные стороны домика, снова начинают творить, не считая минут или часов. Хенджин, плюхнувшись на попу, прямо как в детстве на чердаке, берёт в руки ножницы, рядом кладёт нити и прищепки, и принимается вырезать из коробок из-под печенья различные фигурки по типу животных, цветов, бабочек или просто красивых ярких-ярких надписей. Спустя некоторое время, закончив с этим делом, мальчишка откладывает ненужные вырезки коробки, которые, вероятно, придётся выкинуть, и двигает к себе красивые фигурки. Они вроде уже были донельзя интересны и красочны, но вот их картонные, совсем неяркие края очень мучили Плаксивую Недотёпу, отчего она решила взять любимые цветные баночки и прокрасить края различными цветами, чтобы было ярче, вкуснее и медовее. Как только он заканчивает своё дело, уже полностью испачкавшись в краске, а также заляпав половицы, откладывает вырезки в сторону и берёт предоставленные катушки нитей красного, жёлтого и зелёного цвета. Отмотав небольшое количество каждого цвета, темноволосый начинает переплетать их между собой, словно создавая не самую аккуратную косичку, а потом встаёт с места и, прихватив с собой древесный клей, подходит к своему креслу. Встав на то коленями, мальчик тянется к углу и начинает крепить нити к двум стенам, чтобы основная часть висела как раз на углу и ни к чему не прикасалась. Как только разноцветная сказка была хорошо прикреплена, юноша начал кратко помахивать на неё руками, чтобы помочь клею поскорее засохнуть, а после отправился за прищепками и вырезками. Вновь встав коленями на кресло, Хенджин начинает осторожно вешать прищепки на сплетённые нити, а после ― цеплять на те картонные цветастые фигурки, заполняя ими всё предоставленное пространство. Мягко и облегчённо вздохнув, что его часть работы выполнена, юноша садится в кресло уже нормально, на пятую точку, и устремляет взгляд на свою дорогую Кассету. А вот Феликс медленно и осторожно перебарывал свой страх к Ван Енджину и к чему-то новому. Пусть он смело заявлял, что способен на всё, а особенно на борьбу с глупым страхом, но, вероятнее всего, страх ― это то, что перебороть было сложнее всего. Пусть он этого и не показывал, возможно, даже не чувствовал сам, но маленькое плюшевое сердечко всё равно быстро обивалось о бумажные рёбра, пугая все чернильные буковки и живущих там чёрно-белых божьих коровок. Поначалу работа шла, мягко говоря, не очень: мальчишка, поставив ведёрко около печки, отошёл от стены на пару шагов и принялся рассматривать ту, стараясь понять, куда посадить цветы, и сможет ли он вообще это сделать. Ведь это его домик, его стена и цветы ― очень сложно менять свою же семью или и вовсе соединять её друг с другом, попутно знакомя. Простояв так некоторое время, блондин тяжело вздыхает, а после медленно подходит к ведёрку и, присев, достаёт пару цветов ромашки, вновь подходя к стене. Смочив миниатюрный пальчик в древесном клею, юноша осторожно прикасается тем к стене и следом сразу же сажает первый цветок, располагая тот рядом с полкой с посудой. И, честно признаться, даже это было сложно сделать, ведь страшно, что цветочек не приживётся, что домик тяжело вздохнёт или стена заплачет, но… На усаженную ромашку сразу же прилетела маленькая пчёлка и присела на цветок, начиная перебирать лапками и мостить свою пухлую чёрно-жёлтую попку, отчего Клякса поняла: можно. Можно творить, мечтать, украшать, дышать летом и жить. Это нравится домику, цветочкам ― не больно, сказкам ― красиво, а пчёлкам ― удобно. ― Я создал для вас домики, где вы сможете спать вместо кресла… Шепчет сам себе мальчишка, удивляясь и поражаясь до травянистых мурашек, а Хенджин, услышав этот медовый шёпот, кратко улыбается, прикрывая глаза. И Клякса была поражена, что обычное украшение смогло принести не только красоту, но и даже удобство. И Кассета в восторге, потому что… «Ван Енджин самое настоящее чердачное чудо. Вы помогаете жить и мечтать. Вы строите из тривиальных вещей просто непостижимые миры. Ван Енджин ― Вы самое прекрасное лето. Продолжайте мечтать и творить, никогда не отворачивайтесь от своих желаний и фантазий и никогда не думайте, что Ваши глупые выходки плохи. Это совсем не так, это ни в коем случае и разе не так. Вы самое невероятное и летнее печенье, моя дорогая Любовь». И сейчас ему так хорошо на душе, потому что больше не страшно, никто не злится, не обижает, не заставляет и не пугает. Клякса, поджимая губы от сильного прилива эмоций, начинает сажать цветочки по всей стене, куда поочередно слетаются пчёлки, начиная тихонечко жужжать и дёргать попками в знак счастья. И Кассета правда в счастье! Таком непостижимом, прекрасном и летнем! Мальчишка бегает около стены, сажает цветы и видит, как те распускаются даже сильнее, потому что домик принимает, потому что целует в лепестковые щёки и дарит заячьи блёстки. Потому что книгам хорошо от счастья Кляксы, и потому что… ― Ван Енджин… Лишь шепчет мальчишка, поднимая голову на стену и понимая, что теперь вся она усажена разноцветными цветами, на которых находятся пчёлки, бабочки и стрекозы. Дом заполняет мелодичное и счастливое жужжание, и всё пахнет черешней ещё сильнее. И, если посмотреть в окна, можно увидеть беличьи хвосты и глазки-кнопочки, смотрящие через красные и жёлтые рамы, а если повернуться в сторону двери, можно увидеть такие бело-бирюзовые заячьи уши, что прибежали посмотреть на этот прекрасный новый мир. И теперь… ― Мне хочется плакать… Снова шепчет он, стоя посреди этой лесной сказки и понимая, что ему совсем не больно и не страшно. ― Видите, чудесная Кассета, счастье не всегда достигается путём страданий. Нежно улыбается мальчик, вставая с кресла и становясь рядом с Кассетой, смотря на цветочную стену и так же утопая в черешневом запахе и мелодии жужжания. ― Почему мне хочется плакать, если мне совсем не грустно, Ван Енджин? ― Потому что именно это высшая степень счастья, дорогая… Дорогой Феликс. Ваше сердце настолько поражено, ваша душа просто вырывается из груди, а для эмоций ваше тело просто настолько мало, что они желают вырваться. Так спокойно и мягко говорит темноволосый, а Кассета понимает, что по щекам уже катятся слёзы, а также уголки губ тянутся вверх всё сильнее и сильнее. Он всегда старался сдерживать эмоции, всегда поджимал или прикусывал губы, пытался быть серьёзным и умным, но… ― У вас невероятная улыбка, Феликс. ― У Вас невероятная душа, Ван Енджин. И даже Ваше гнилое сердце невероятно, потому что, я уверен, не каждый сможет усидеть внутри Вас, каждый раз подвергаясь нападкам мечт, фантазий и надежд. Чтобы выдержать Вашу душу, нужно быть поистине сильным и почти таким же мечтательным и волшебным, как и Вы. Пусть сердце больное, но если оно всё ещё держится, значит, его определённо стоит похвалить. И два мальчика, стоя около цветочной мелодичной стены, просто смотрят друг на друга и понимают: дружба. Клякса всегда принимала любовь, но чтобы разрешить своей душе дружить… Ван Енджин действительно невероятный, а Клякса действительно дружно-влюблена. И ведь правда ― для Кляксы любовь всегда была чем-то простым и обычным, ведь это такое же чувство, как голод или сонливость. Любовь может прийти и уйти, она может причинить боль, но та со временем рассосётся. Он мог любить зайцев и белок, но если те покидали его, юноша грустил всего пару месяцев, а после понимал, что в любви чей-то уход ― абсолютная норма. Они, уходя, не забирают часть тебя, они просто уносят свою душу и ваши общие воспоминания, вот и всё. Поэтому к любви Кассета относилась так легко и обычно, раздаривая её всем и вся. Но вот дружба… Вот именно это чувство ― самое неприкосновенное и дорогое. Если в любви участвует твоё сердце и голова, то в дружбе берёт верх сама душа. Если сердце и голову можно подправить, подлатать и переучить, то когда влюбляется душа ― это очень опасно и очень надолго. Ведь она именно сплетается с чужой душой, ведь начинает дорожить сильнее, чем собой, ведь понимает, что действительно сказочно и волшебно. И если друзья уходили от Кляксы, то они забирали не просто себя и воспоминания, они забирали часть самой Кляксы и её души. Дружба ― что-то более родное, сокровенное и дорогое, поэтому… ― Я готов дружить с Вами, Ван Енджин… ― шепчет очень тихо. ― Я давно готов принять вашу любовь и дружбу, Кассета. Моя душа давно в ваших руках и в вашем сердце, так что теперь я спокоен, что её не обидят и не предадут. Спасибо большое, что дарите мне жизнь, и спасибо, что теперь я могу не переживать о смерти. Моё сердце может остановиться в любой момент, но пока моя душа находится в ваших руках, я понимаю, что не умру, не покину и даже не почувствую, что ушёл из всех миров. Спасибо, дорогой Феликс, за второй шанс на жизнь. И впервые Клякса улыбается. Так искренне и широко. Впервые она оголила свои зубы, посмотрела глазами-полумесяцами и поцеловала само сердце. Она так красива, так солнечна и невероятна, что в неё просто невозможно не влюбиться. Ван Енджин стал первым, кому она подарила свою улыбку и дружную любовь, и теперь Хенджин понимает, что никогда и ни за что не забудет этого прекрасного ребёнка, ведь… ― Вы улыбаетесь так прекрасно, отчего я чувствую счастье, лето, жизнь и дружбу, Клякса. ― Благодаря Вашему лету и дружбе я смог так улыбнуться, Ван Енджин. ― Страшно ли вам? Вам снова пришлось ломать свои принципы и рамки. ― Рамки ломаю не я один, отчего мне пусть и тревожно, но хотя бы не так страшно. И от таких дружных переглядок ребят отрывает тёплый ветерок, прибежавший посмотреть на украшения домика, послушать жужжание пчёлок, ведь их новые кроватки оказались до невероятного удобными, а также услышать негромкий топот пушистых лапок, рискнувших забежать в сам домик и поближе посмотреть на цветочную стену и картонные вырезки, висящие на ниточках. ― Думаю, теперь можно и пообедать, Ван Енджин. ― Я понимаю, что ягоды вы уже собрали, но, пока сидел около вас в лесу, я заметил узкую тропинку, а в конце неё ещё одни кустики с ягодами. Они были очень красивыми, и мне бы хотелось их попробовать, можно? ― Оу, те кустики… Эти ягодки растут очень редко, но если, как Вы сказали, они там есть, то конечно. Я и сам не против вновь попробовать эти дурманящие сладостью ягоды. Мальчишки, выйдя вместе из домика, снова двинулись к качелям, держа в руках ведёрко или корзину. Но, дойдя до красивой полянки, Клякса не пошла дальше, к самим качелям, а свернула налево, как раз на ту узкую тропинку. Как только дети, пробираясь среди деревьев и травинок, вышли на совсем крохотную полянку, усаженную кустиками с тёмного цвета ягодками, оба глубоко вздохнули, прикрывая глаза и осаживая на своих лёгких этот чудесный сладкий запах. ― Если эти ягоды на вкус так же прекрасны, как и их запах, то я точно сойду с ума, Клякса. ― смеётся Хенджин. ― Их вкус ещё более невероятен. ― с улыбкой отвечает Кассета. Осторожно присев около разных кустиков, мальчики начали осторожно срывать ягодки и закидывать те в принесённые сосуды. Хенджин, сев на попу в позу лотоса, поставил рядом с собой ведёрко жёлтого цвета и принялся собирать тёмно-розовую еже-малину, частенько закидывая ягодки себе в рот. Вероятно, если бы эта Плаксивая Недотёпа собирала всё правильно и не подъедала, как зайцы лепестки роз, то собрала бы всё намного быстрее. Но ягодки были слишком вкусными и красивыми, а Хенджин никогда не отличался правильностью, отчего всё получалось примерно так: одна ягодка в ведёрко, две ― в рот. А вот Сирень присела на корточки около кустиков с иргой и принялась собирать всё в корзину по правилам, слушая позади себя негромкие чавканья и облизывая пальцев, отчего лишь слегка качала головой в стороны, но всё равно улыбалась. Неожиданно Клякса чувствует, как о её плечо что-то мягко ударяется, а после куда-то отскакивает, отчего сначала оглядывается по сторонам, а потом поворачивается на Хенджина, выгибая бровь. ― Попал! ― кричит мальчишка, широко улыбаясь. ― Себе по лицу тоже попали? ― усмехается Сирень, смотря на уже лиловые губы и мелкие потёртости ягодок на щеках. ― И тем более ― нельзя играться с едой. ― А я не играюсь, я помогаю вам. Вон, смотрите, теперь в вашей корзине лежит одна еже-малинка! ― Кассета опускает взгляд и видит, что в её корзине действительно лежит другая ягода. ― Вы даже своё ведёрко не заполнили, чего мне принялись помогать? ― Очень скучно собирать что-то одному-у. ― протягивает Хенджин, выпячивая нижнюю лиловую губу. ― Я ничем помочь не могу. Мне не скучно. ― А если я снова кину ягодку? ― с неким азартом говорит Хенджин, улыбаясь и прищуривая глаза. ― Не кинете. Да и я не поведусь на Ваши игры. ― серьёзно бубнит блондин, отворачиваясь и продолжая своё дело. ― А я уже кидаю! Ловите! И Клякса, резко хватая корзинку, поднимает её и поворачивается назад, стараясь словить ягодку, но вместо этого слышит лишь громкий смех и видит яркую улыбку и глаза-полумесяцы. ― Вы обманули! ― А вы сказали, что не поведётесь. ― А я и не… В общем, неважно. ― обиженно бурчит Клякса, поджимая губы и опуская взгляд. ― Ладно-ладно, теперь точно ловите! И теперь Хенджин не обманул, а блондин, взяв корзинку в руки, принялся ловить ягодки, летящие от темноволосого. Какие не получалось поймать, он быстренько поднимал с земли и кидал в корзину, а Хенджин старался кидать несильно, чтобы не помять ягодку и не испачкать Кляксу. Но вот только старайся не старайся, когда одна из еже-малинок прилетела Сирени прямо в нос, Хенджин резко замер, как и она сама, но буквально через несколько секунд лес заполнил такой звонкий детский смех, что аж птички со стрекозами слетелись на полянку, чтобы посмотреть, а сосны склонили свои макушки и древесно улыбнулись двум детям. ― Я… Простите… ― с одышкой пытается извиниться Хенджин, продолжая смеяться, но в один момент резко замолкает, чувствуя, как о пунцовую щёку что-то несильно ударилось. ― Ирга летает быстрее и бьёт чётче. ― с гордостью и неким вызовом говорит Сирень, хитро улыбаясь. А Хенджин только и успевает схватить ведёрко и начать ловить другой сорт ягодок, стремительно летящий на него от Кляксы. Кассета никогда не сомневалась, что Ван Енджин криворукий, отчего теперь, видя, что он пропускает половину ягодок, даже не удивляется и, лишь усмехаясь, продолжает свои нападения. Как только Хенджин заметил, что ведёрко уже практически наполнилось, он быстро отставляет его в сторону, а после поднимает на Кляксу хитрый взгляд, облизывая губы. ― Ну сейчас я вам покажу… Шепчет себе под нос мальчишка, а после резко встаёт с места и бежит к Кляксе, валя ту на землю, и, хватая с куста пару ягод, начинает обмазывать шею и лицо мальчишки тёмно-фиолетовым цветом, попутно щекоча его свободной рукой и так звонко-звонко и ярко смеясь. ― Ван Енджин! Лишь в силах выкрикнуть мальчишка, понимая, что уже всё лицо полностью испачкано, где-то в районе рёбер до невероятного щекотно, а уши одаривает уже такой родной и медовый смех. Раньше он обязательно разозлился бы на мальчика и наругал бы его, но сейчас… Сейчас ему так хорошо. Он грязный, валяется на земле, его касаются чужие руки, а ему всё равно так хорошо. Впервые лето коснулось его и впервые не причинило ему боли или страха. ― Я сдаюсь, Ван Енджин! Сдаюсь-сдаюсь-сдаюсь! ― кричит сквозь смех мальчишка, хватаясь за чужие руки и стараясь убрать их от себя, широко и ясно улыбаясь и отворачивая голову. ― Уверены? ― звучит такое черешневое в ответ, отчего аж на ушах появляются маленькие росточки сирени и ромашки. ― Да-да! Хенджин, так же широко улыбаясь, отстраняется от Кляксы и просто падает рядом с ней на землю, ложась в форме звёздочки и начиная тяжело дышать. И ему тоже хорошо. Наконец-то его не отвергли, не накричали и не отвернулись. С ним играли, ему улыбались и кричали, а он рад. Ведь теперь он ― лето, а лето чувствует, когда другим хорошо. ― Но это несправедливо! Неожиданно очень громко кричит Клякса и, взяв из корзины горсть ягод, просто опускает руку на лицо Хенджина, начиная сразу же размазывать фиолетовую сказку, задорно и ярко смеясь. И Хенджин, такой большой, чердачный и громкий, теперь укрывается от нападения маленькой кнопки, которая то и дело лезет на него, размазывая ягоды и стараясь растрепать волосы, чтобы тот ничего не видел и не мог отбиться. И теперь Клякса, пусть никогда не желала этого и даже боялась, ощущает себя настоящим чердачным ребёнком. Ведь это детство, ведь лето, веселье и счастье. Впервые он с кем-то играет, кого-то понимает, принимает и не желает заканчивать. Так хорошо, так медово и вкусно. ― Кассета, хватит-хватит! Смеётся мальчишка, закрываясь и отворачиваясь от блондина, и ощущает на своей уже лиловой щеке краткие поцелуи солнца. Он чувствует, как ветерок, играя вместе с детьми, целует приоткрытую поясницу, и слышит крики птиц и жужжание стрекоз, а также шелест листьев над головой, и… Ему хорошо. Господи, как же ему хорошо. Сейчас сердце не болит, сейчас ничего не болит! Он действительно живёт, смеётся и дышит. Его не прогоняют, ему улыбаются и с ним играют. Если это ― счастье, то Хенджин готов испытать ещё тысячу раз прошлую боль или сотни неудач, если он будет знать, что придёт именно к такому счастью. ― Клякса-Клякса, прекратите! Мы уже как две хрюшки! ― смеётся мальчишка, прикрывая глаза. ― Вам не привыкать, Ван Енджин! ― слышится ответный смех. ― Я сейчас снова начну вас щекотать! ― вроде недовольно, но с такой широкой улыбкой отвечает Хенджин. ― Ладно-ладно, уговорили. Тяжело дыша, мальчик отползает от темноволосого и, продолжая улыбаться, смотрит на лежащего на земле: у того растрёпаны волосы, грязное лицо и рубашка, а сам он широко улыбается и тяжело дышит, и… «Мне так хорошо. Мне совсем не страшно и не больно», ― мысленно думает мальчик. ― Кассета, стоит искупаться. ― поворачивает голову на блондина и смотрит глазами-полумесяцами. ― В молочном озере? Но мы же его испачкаем. ― Всякой красоте иногда стоит запачкаться, чтобы понять, действительно ли та красива, даже будучи грязной. Если мы её испачкаем, но озеро останется таким же прекрасным в наших глазах, мы поймём, что у него красивая душа и все любили его не только за внешнюю оболочку. А если при появлении грязи мы поймём, что его держала действительно лишь оболочка… Тут уже стоит задуматься самому озеру: правильно ли оно живёт и правильно ли поступает? Да и хочет ли вообще жить только за счёт своей внешней красоты? И Клякса не знает, что ответить, потому что эта Недотёпа снова права, отчего ей остаётся лишь понимающе кивнуть и встать с места, протягивая руку и помогая подняться другому. Озеро, к счастью, находилось совсем неподалёку, так что мальчишки дошли до него достаточно быстро. ― Только не смейте снимать одежду. ― приказывает Кассета, на что Хенджин лишь улыбается. ― Да ни в коем случае. Если я сниму рубашку и позволю озеру поцеловать свою кожу, я сразу же затоплю пчёлок, сидящих на лёгких, а такого мне не надо. И Хенджин, сняв лишь обувь да носки и подождав, пока Клякса сделает то же самое, просто хватает юношу за руку и бежит в воду, громко смеясь и подставляя солнышку счастливое лицо, а также слушая рядом с собой недовольные крики Кляксы о том, что бегать нельзя, что тащить другого за собой тоже нельзя и том, что… ― Клякса! Можно всё! Летом можно абсолютно всё, что вы пожелаете! Осы создают мёд! Розы пахнут мандаринами! Зайцы дружат с белками! Ветерок общается с дубом! Кроты дружат с людьми! Вы видите? Лето! Именно лето позволяет происходить всему самому невероятному и сказочному! Так что можно всё, мой дорогой Феликс! Кричит мальчишка и ныряет в воду, утаскивая за собой ребёнка, где тот только и успевает, что задержать дыхание. И, вынырнув, блондин понимает, что да, можно! ― Летом можно всё! И это правда, потому что впервые он чувствует, как солнышко расцеловывает его лицо так сильно и вкусно, впервые ветерок не просто общается с хозяином леса, а играет с ним, охлаждая влажную кожу и волосы. Рыбки не кусаются, а лишь скользят меж покусанных ног, феи прыгают по кувшинкам, а стрекозы сыплют пыльцу, перемешанную с блёстками, на двух мальчишек, и… ― Как же хорошо, Печенье! И впервые лес слышит, как кричит Клякса — не от боли, злости или недовольства, а от того, что ему хорошо. Ему никогда не было настолько хорошо и сказочно, а теперь… Теперь и лесу хорошо. Теперь и сказка живёт и понимает, что Ван Енджин ― самое настоящее лето! ― Нужно умыться! Лишь смеётся Хенджин, подплывая к Кляксе, зачёрпывает в ладошку побольше воды и окатывает ей миниатюрное личико, сразу же начиная растирать то. И его не ругают, от него не отплывают и не отворачиваются — блондин лишь прикрывает глаза и губы и позволяет умыть его лицо и волосы достаточно хорошо, чтобы смыть лиловый цвет полностью. К счастью, фиолетовый цвет глаз смыть невозможно, иначе Клякса стала бы как самый настоящий человек с обычными карими глазами, а лесу, Хенджину, да и самой Кляксе такого не надо. Его глаза прекрасны и милы, они вкусные и прямо как две виноградинки, поэтому не стоит забирать такую прекрасную особенность у юного мальчишки. ― И меня умойте! Меня! Смеётся Хенджин и так широко-широко улыбается, отчего блондин, громко фыркнув и сощурив глаза, резко всплывает вверх, даже подпрыгивая, и, положив руки на чужую макушку, снова заставляет Хенджина нырнуть. И им так хорошо и весело, и когда Хенджин вновь выныривает, он не ругается и не злится, а лишь смеётся сильнее, чувствуя на своём лице уже чужие миниатюрные покусанные пальцы и ладони. ― О Боже, Ваши губы действительно пухлые! ― округляет глаза блондин, когда стирает с чужих губ ягодный цвет. ― Всё такие же сигаретные? ― Они сигаретные, но сейчас более кукольные, да ещё и пахнут ванилью! Их действительно поцапали осы, Ван Енджин! Вы же невкусное ромашковое печенье! Как Вас вообще можно пробовать на вкус? Глупые осы… Бурчит мальчишка, продолжая протирать лоб и щёки ребёнка, на что второй лишь улыбается и смотрит такими добрыми-добрыми глазами на свою любовную дружбу, закатно-рассветный пейзаж и зимне-летний портрет. Это его любовь, а теперь ещё и его дружба. И ему спокойно. Как только ребята, выйдя на берег, становятся босыми ступнями на песочек, Хенджин сразу же поворачивается к солнышку и, задирая голову и прикрывая глаза, расставляет руки в стороны. ― Сделайте так же, Клякса! Солнышко поможет обсохнуть и вновь поцелует вашу медовую кожу, а ветерок поможет ему, просушивая вашу одежду и волосы. Блондин, ничего не ответив, сначала непонимающе смотрит на мальчишку, а после совсем неуверенно и медленно, но, принимая такую же позу, задирает голову и прикрывает глаза, и… «Боже, солнце поцеловало в персиковые губы». И сейчас они выглядели как ещё две лесные феи, стоя около берега и доверяя ветру и солнышку свои души и тела. Они такие блестящие, вкусные, медовые и летние: волосы каждого просыхают, начиная слегка выбиваться из прядей и играть с ветерком, рубашки колышутся на стройных телах, а зайцы, прибежавшие на детские крики, впервые не уносят обувь и носки, а сидят и старательно обивают те о камушки или друг о друга, стараясь сбить насевший песочек, пыль или блёстки. Тепло или холодно — ray! И вроде бы за весь день они сделали так мало дел, но сами не заметили, как уже наступил вечер, как солнышко начало прикрывать глазки, а сверчки, наоборот, проснулись, выпуская чудесную мелодию. К счастью, до сна солнышка мальчишки успели просохнуть, а ветерок и зайцы помогли с волосами и одеждой, и ребята, обувшись, медленно вышли к качелям. ― Присаживайтесь! Хенджин, прыгнув на качели и сразу двинувшись в сторону, смотрит на блондина и кивает на свободное место. ― Да я… ― начинает мяться мальчишка. ― Ван Енджин, я не достаю. Никогда не получалось запрыгнуть на них. ― опуская голову и поджимая губы, вздыхает ребёнок. ― Погодите, ― сводит брови к переносице темноволосый. ― то есть вы построили эти качели, но никогда не качались, потому что не могли запрыгнуть? ― видит лёгкий и неловкий кивок. ― А зачем же тогда такие строили? ― Я немного не рассчитал, да и стоял тогда на табуретке… Снова негромко бубнит Кассета, а Хенджин, тихонько фыркнув, сводит брови к переносице и опускает взгляд, начиная о чём-то раздумывать. ― Вот глупая-глупая Клякса. ― усмехается мальчишка и спрыгивает с качелей. ― Идите сюда, чудо моё, посажу я вас на качели. ― улыбаясь, юноша подходит к блондину. ― Вы что? ― резко выставляя руку перед собой и делая шаг назад, Сирень смотрит удивлённо и непонимающе. ― Как это посадить? Не нужно меня трогать. Я не очень малого веса, да и… Странно всё это, Ван Енджин. ― Клякса… ― нежно улыбается мальчик, смотря в лиловые напуганные глаза. ― С вашим весом, думаю, я точно справлюсь, а насчёт странности… Поймите, если вы всегда будете всего бояться и от всего отказываться, то есть шанс упустить много счастливых моментов своей жизни. Вы построили эти качели, но даже ни разу не качались. Вы вообще знаете, насколько прекрасно качаться или даже просто сидеть на них? ― видит неуверенные мотания головой в стороны. ― Вот именно, а это прекрасно, Клякса. Это просто чудесно и невероятно. Вы сами знаете, что боли и зла я вам не причиню, а значит, если я что-то предлагаю, то оно точно хорошее. «Хорошее обещает сделать хорошим что-то другое…» ― Ну… Ну хорошо… Так неуверенно бубнит мальчика, не поднимая головы, а Хенджин, подозвав его к качелям, осторожно обхватывает стройную талию своими большими руками и поднимает мальчишку, сразу же пересаживая на деревянную основу. ― Вот видите, совсем не страшно, и совсем не тяжёлый. Хенджин стоит перед мальчиком, чувствуя на своих плечах его руки и смотря в такие напуганные, но донельзя добрые и наивные глаза. Стало даже жалко ребёнка: он создал целый мир, но даже не успел побывать хотя бы в его половине, просто довольствуясь его красотой. И впервые Клякса не заметила, что даже не убрала свои руки с чужих плеч, и впервые её не смущали такое расстояние и пристальный взгляд. Теперь она чувствует самый настоящий комфорт и тепло, теперь ей не страшно и так вкусно и спокойно на душе, отчего… ― Я много думал… ― неловко начинает мальчишка. ― Иногда мне хочется… Я не знаю, как это назвать, но иногда мне хочется прикоснуться к Вам, но и чтобы Вы прикоснулись в ответ. Но не взяться за руки, нет, что-то… Что-то более сокровенное и сильное? Простите, не могу объяснить, но просто это чувство… ― Это объятия, Кассета. ― нежно говорит Хенджин. ― А для чего они используются? ― Для души. Для счастья, тепла, любви и дружбы. ― Даже для дружбы? ― Конечно. ― улыбается мальчишка. ― Когда ваши чувства настолько велики, что ни слов, ни эмоций не хватает, то хочется просто буквально посадить в себя этого человека и любить его так сильно-сильно, что аж дурно может стать. ― Но от этого не будет больно? ― Объятия, наоборот, исцеляют, мой дорогой Феликс. ― Тогда Вы можете исцелить меня, мой дорогой Ван Енджин? И Хенджин, едва заметно замирая, кратко кивает и медленно подходит к мальчишке ближе, умещая свои руки на его спину. Он обнимает блондина, держа пальцы на его позвонках и лопатках, а подбородок положив на его плечо. И сначала Клякса перестаёт дышать. Она молчит и не шевелится, ощущая на своём теле прикосновения, она словно смакует это новое чувство, но после, кратко вздохнув, осторожно поднимает руки, обвивая ими чужую шею и плечи, и… ― Мне не больно. И Феликс чувствует, как по телу начинает разноситься приятное тепло и даже дрожь. Это что-то новое, но впервые ему не страшно и не больно — Хенджин действительно приносит всё самое лучшее, и лето действительно такое прекрасное и до дрожи вкусное. Он слышит, как собственное сердце начинает биться сильнее, но понимает, что тому не страшно, а, наоборот, очень радостно и спокойно. Ему волнительно и так медово, отчего мальчишка облегчённо выдыхает, принимая лето в свою душу и понимая, что дружить он действительно готов. ― А мне очень больно, мой дорогой Феликс… И блондин, сводя брови к переносице, отодвигается от юноши и смотрит в его уже прослезившиеся глаза. Он никогда не привыкнет к его большим и ясным глазам, но когда в тех находятся ещё и слёзы… Боже, это так больно и непривычно. Теперь душа болит за кого-то другого, и это пугает, но не заставляет отстраниться или убежать ― лишь обнять посильнее. ― Присядьте, пожалуйста. Мы поговорим. Хенджин, шмыгнув носом, медленно подходит к качелям и запрыгивает на те, опираясь виском о верёвочки из роз. Шипы мягкие и совсем не давят, так что ничего страшного. ― Почему Вам больно? Вы же сказали, что объятия исцеляют. ― Кассета… А вы вообще помните, зачем я пришёл к вам? ― Вы… Вы… Блондин опускает взгляд, пытаясь вспомнить их первую встречу, и… ― О Боже… ― Именно. Я пытался найти мальчика, которого я же сам и снимал, но тот явно был мне не знаком. И это оказались вы. Я до сих пор помню то видео, и… Клякса, это были вы, но… ― Но ранее мы не встречались, моё дорогое Печенье. ― Да… Я просто не понимаю сути того видео. Оно определённо было, Кассета. Там точно были вы, и точно был я. ― Ван Енджин… Простите, но я говорил правду в нашу первую встречу ― я не знаю Вас и не знаю никаких видео. ― Да, это я уже понял… Но понимаете… Мой страх сейчас даже не в том, что я видел что-то не существующее и не поддающееся объяснению, а в том, что, пока я пытался найти ответы на свои вопросы, не отлипая от вас, я… Я понял, что влюбился в ваш мир и в вас. И теперь это так сильно беспокоит меня. Я не смог найти ответов, так ещё и это… Я ведь понимаю, что… ― Что вечно сидеть здесь не получится. ― Да… Я просто понимаю, что там, дома, у меня есть семья, друзья, и… Там моя жизнь, Клякса. Но вы даже не представляете, насколько сильно я не хочу покидать этот мир. Но и сюда тащить других не хочу. Я даже не понимаю: почему всё такое странное, почему оно находится посреди лесов и лугов и как такое волшебство может быть рядом с настоящим городом? Я ничего не понимаю, Клякса, но оттого, что здесь мне до одури хорошо, а в вас я влюблён просто до невозможности, я готов жить, даже не получая ответов на эти вопросы. И мне больно от этого, Кассета. И он правда так потерян, так напуган и запутан. Видео определённо было, он видел его и даже пересматривал. Он надеялся, что Клякса даст все ответы, что расскажет и поможет вспомнить, а она… Она мало того, что сама ничего не знает, так ещё и влюбила в такой странный мир и даже в саму себя. Хенджин знает, что книжных сказок не существует в настоящей жизни, но… ― Что же это тогда? ― Разрушение границ вашего сознания. ― Почему я знаю вас, хотя мы не были знакомы? ― Тут мне нечего ответить, Ван Енджин… Хенджин опускает голову и поджимает губы, чувствуя, как в голове начинается такое громкое и сильное жужжание. Всё так запутано и непонятно, но ему до невероятного хорошо. Ему ещё нигде и никогда не было так хорошо, но он понимает, что нахождение здесь не может продлиться вечно и это не норма. ― Клякса… Слышится такое тихое, немного хриплое и сдавленное, а блондин чувствует, как внутри всё опускается и даже горит, ведь впервые он понял, что такое отчаяние. И ему больно за этого ребёнка, ему больно за себя, за лес, и… ― Кассета… Звучит более громкое, а после блондин чувствует и видит, как Хенджин резко разворачивается к нему и так сильно и крепко обнимает, начиная плакать и утыкаясь в чужие плечи. Он содрогается, еле дышит, пускает горячие дорожки и так крепко-крепко обнимает, что Феликс чувствует неимоверную боль в своём сердце. Запутан не он, но боль Хенджина и понимание того, что ребёнок действительно может уйти, просто разрывают изнутри. И он обнимает в ответ, начиная поглаживать то по голове, то по спине, и прикрывает глаза, понимая, что уже и самому дышать нечем. ― Я не хочу уходить, Кассета. Но я не могу остаться здесь навсегда. Я так потерян и запутан… Я… Я не хочу, Феликс. «Я тоже не хочу терять моё прекрасное и такое дорогое лето, мой дорогой Ван Енджин». ― Клякса, пожалуйста, не позволяйте мне уйти. Не отпускайте меня до последнего. ― Я буду держать Ваше сердце в своих покусанных и изрисованных руках так долго, как только смогу, моё дорогое Лето. Я буду беречь Вас и целовать в пунцовые щёки до самого Вашего ухода. Я не отпущу раньше времени, и… ― Не отпускайте меня никогда. Я не смогу жить без вас. «И ведь я тоже уже не смогу, Ван Енджин. Вы стали чем-то драгоценным и таким дружным. Я просто понимаю, что теперь если Вы уйдёте, то заберёте не просто самого себя, свой громкий смех и яркую улыбку ― но и часть меня. И я не хочу этого. Я хочу быть с Вами и наслаждаться этой дружбой, поэтому… Пожалуйста, не бросайте меня». Так ничего и не ответив, мальчишка лишь сильнее прижимает Хенджина к себе и устремляет прослезившиеся глаза на вышедшую луну, продолжая слышать негромкие всхлипы и чувствовать частые содрогания. Love Is Gone (Slowed + Reverb) — fenekot ― Ван Енджин… ― шепчет мальчишка. ― Просто посмотрите на эту красоту… ― подняв лицо темноволосого на себя, Кассета осторожно стирает его хрустальные слёзы покусанными большими пальцами и с улыбкой смотрит в две влажные плитки тёмного шоколада, нежно и так любовно улыбаясь. И Хенджин, шмыгнув носом, медленно выпрямляется в спине и начинает крутить головой в поисках той самой красоты. К счастью, искать долго не пришлось. ― У леса тоже есть чердачно-ночная одежда. Шепчет Клякса, а Хенджин видит, как из коры деревьев начинают выглядывать яркие блёстки, освещая собой весь ствол и даже листья. Как окутывающие лианы обрамляются золотым свечением, как кустики начинают подсвечиваться фиолетовым цветом, а ягодки — и вовсе гореть таким алым-алым цветом, словно глазки у белоснежных кроликов. И луна, освещающая молочное озеро, видит, как вода, кувшинки и даже стрекозы тоже начинают блестеть, и она чувствует, как тёплый летний ветерок мягко целует в лунные щёки. ― Посмотрите на меня, дорогое Печенье. Снова шепчет Сирень, а Хенджин, повернувшись, видит, что у того начинают светиться глаза. Это был не яркий или сильный свет, но лиловые очи стали действительно волшебными, а когда-то еле заметные веснушки, часто держащие на себе лепестки сирени или ромашки, превратились в серебряные блёстки, освещая миниатюрное лицо. И выше самой Кляксы Хенджин заметил, что лианы из роз, держащие качели, тоже начали подсвечиваться, испуская такой цитрусовый запах, прямо как на поле из мандариновых роз. И Хенджин… ― Я во сне? Шепчет так тихо и неуверенно, потому что… Это действительно выглядело таким волшебным и донельзя странным, но его сердце… Казалось, от такого светящегося и волшебного леса оно и вовсе остановилось. Это пугало, но так сильно поражало до глубины души, отчего снова захотелось заплакать, но уже не от горя. Хенджин сам говорил, что плакать можно и от счастья, когда эмоциям не хватает места в организме ― вот и сейчас его эмоциям определённо не хватало места. Мальчишка, осторожно спрыгнув с качелей, медленно ступает на середину поляны, а после начинает крутиться вокруг своей оси, оглядывая это волшебство и сказку. Это было настолько невероятно, что у него спирало в зобу, кружилась голова и впервые сердце забилось так быстро-быстро, отчего он понял, что то вообще до сих пор живёт в нём и тоже может чувствовать. ― Вы тоже можете стать таким же волшебным, Ван Енджин. Слышит негромкое со стороны качелей, отчего медленно поворачивается на Кляксу и видит её нежную улыбку и краткие покачивания на блестящих цитрусовых лианах. ― Идите ко мне. И он ступает. Не задаёт вопросов, не думает и даже не решает остановиться. Словно в этот момент Кассета была кукловодом, который так легко управлял ребёнком, что он только и мог подчиняться. Подойдя к мальчику, Хенджин просто молча смотрит в его блестящие глаза, приоткрыв губы и забывая даже дышать или моргать, а после чувствует на своей шее едва заметное прохладное и такое вкусное прикосновение, отчего слегка вздрагивает. ― Вам не будет больно. Шепчет Клякса и осторожно притягивает мальчика к себе, а после так ласково, трепетно и любовно целует своими поблёскивающими губами его прохладные щёки. Хенджин чувствует нежные прикосновения на своей коже, отчего прикрывает глаза и умещает одну руку на лиану, чтобы ненароком не упасть. И Клякса целует: так медленно, чувственно и волшебно. Она выцеловывает его щёки, прикрытые глаза, подборок и лоб, а после… ― Ваши губы всё ещё пахнут ванилью… ― Вы любите ваниль? ― звучит еле слышный шёпот в ответ. ― Я люблю Вас. И Клякса, поддавшись ночному волшебству леса, целует Хенджина в его сигаретные пухлые губы, понимая, что там не только ваниль, но ещё и черешня, и лимоны, и еже-малина, и… Любовь. Он лишь прикасается своими губами к его, а сам чувствует, как дрожит что-то внутри, а также ощущает прикосновение к своей талии и после понимает, что Хенджин подходит ближе и прижимается своими губами сильнее, слегка приоткрывая рот и чувствуя вкус персика, коим вечно покрыты губы Кляксы. Этот поцелуй был таким трепетным и любовным, таким тёплым и нежным, отчего Хенджин, отстранившись, просто открыл глаза и посмотрел на сияющую лиловую сказку и… ― Вы плачете… ― Мне слишком хорошо… ― И теперь Ваши хрустальные слёзы тоже светятся. Я обещал сделать Вас таким же, как волшебный лес, и теперь… «И теперь Ван Енджин стал полноценным лесным ребёнком. Теперь лес почувствовал, что он свой и что его не нужно бояться. Теперь у леса два хозяина и две дружных любви», ― так тихо шепчет природа. ― И теперь я люблю Вас. ― вторит шёпотом Клякса. ― Вы всегда любили меня, но не дружили. ― Теперь моя любовь смешалась с дружбой, а это самое опасное, что может случиться с человеком, поэтому… Ван Енджин, прошу, не покидайте меня никогда. Иначе теперь, если Вы уйдёте, Вы заберёте не часть, а всего меня. Вы просто убьёте меня. ― Я никогда не сделаю вам больно. Я не посмею совершить такой бесчеловечный и злой поступок. Я буду беречь вас и буду заботиться о вашей душе, о вашем сердце и о ваших таких прекрасных глазах. Хенджин, сняв Кляксу с качелей, с лёгкой улыбкой берёт её за покусанную миниатюрную ладошку и медленно ведёт домой. Шли они молча, разглядывая волшебство леса и чувствуя еловый запах, смешанный с таким лёгким и по-настоящему свежим ветерком. Им было так хорошо и свободно. Они понимали, что снова не решили какие-то вопросы или проблемы, но красота и сама жизнь леса, посадившая в них ростки сосен, дубов, молочного озера и качелей, сводила с ума настолько, что хотелось позабыть обо всём, даже не вспоминая. Как только мальчишки вернулись домой, блондин сразу же принялся расставлять посуду для позднего ужина, а Хенджин… ― Кассета… Хрипло шепчет мальчик, а блондин, повернувшись на него с улыбкой, резко замирает и даже пугается, округляя глаза. ― Что-то мне нехорошо, Кассета… Пытается усмехнуться мальчик, пока одной рукой держится за стену, а второй ― за сердце. И в этот момент у Кляксы опускается всё внутри, ведь… ― Никогда же не болело… ― Вероятно, мы дали слишком много эмоций. Вновь улыбается Хенджин, но после резко прикрывает глаза и сводит брови к переносице, чувствуя, как в гнилую игрушку кольнули словно еловой иголочкой. И блондин, бросив тарелки на стол, бежит к юноше и сразу же подхватывает того под спину, обнимая и помогая не упасть. Осторожно доведя его до своей кровати, Сирень усаживает Хенджина и после сразу же бежит за водой, оставляя мальчишку одного. Как только юноша залетает обратно в домик, то сразу же подносит темноволосому стакан с жидкостью, а после присаживается рядом, смотря такими испуганными и большими глазами и приоткрывая губы. ― Ван Енджин… Пожалуйста… Вы обещали мне. Шепчет он и видит, как второй едва заметно улыбается, но всё так же держится за сердце. ― Ван Енджин, я могу поцеловать Ваше сердце, чтобы не болело. Я могу поговорить с ним. Позвольте мне сделать хотя бы что-нибудь. ― Тише-тише, солнце… Со мной всё будет хорошо, но… Сирень, ведь опухоль — это как кран, который нельзя выключить. ― лишь шепчет Хенджин, а Феликс чувствует, как внутри всё просто рушится и погибает. Он не хотел принимать эту реальность, а плюшевая игрушка показала этим детям, что не стоит обесценивать ту или залепливать яркими пластырями, надеясь, что так всё пройдёт или обойдёт их стороной. ― Мы можем просто лечь, пожалуйста? Кассета, не теряя ни секунды, быстро двигается в угол кровати, а после тянет Хенджина на себя, укладывая его голову на свою грудь и кладя миниатюрную ладошку на его сердце, стараясь почувствовать, насколько сильно оно бьётся или бьётся ли вообще. И Хенджин, практически лёжа на Кляксе, чувствует спиной и головой, как быстро бьётся сердце мальчишки, а на себе ощущает осторожные поглаживания его рук, отчего кратко улыбается. ― Ему тоже нужно поплакать… ― шепчет темноволосый, а Клякса прикрывает глаза. ― Пожалуйста, не нужно… Поговорите с сердцем, пусть оно подарит нам с Вами хотя ещё один момент, Печенье. Пожалуйста… Шепчет Кассета и прикрывает глаза, чувствуя, как веснушки начали покрываться солёно-лесными каплями океана. ― Как же я ва… ― резко останавливается Хенджин, шикая и сжимаясь от очередного укола и боли. ― Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Ван Енджин. Прошу, не нужно. Я поцелую сердце, я успокою его, я… И он пытается не плакать, но понимает, что уже не может терпеть, ведь Хенджин почти не шевелится, ведь биение сердца практически и не слышно, ведь… ― Я только подружился с Вами, пожалуйста, не забирайте себя, не оставляйте меня, мой дорогой… Хенджин. ― Вы не представляете, насколько сильно я не хочу уходить. Но не беспок… Не беспокойтесь так, сердечко пусть и слабое, но вы сами говорили: раз оно держится при всех моих мечтах и фантазиях, то оно действительно может покорить целые миры. ― Ваши фантазии и мечты слишком велики… ― Оно выдержит, Клякса. Оно любит вас так же, как и я, Феликс. Мы не покинем вас. ― Я могу как-то помочь? ― Просто будьте рядом. ― Хорошо. Я буду. Обязательно буду. Я… И Кассета не успевает договорить, как уже слышит негромкое сопение, отчего опускает прослезившиеся глаза и видит, что Хенджин уснул. Сердце настолько вымотало и напугало, что организм мальчишки просто не выдержал и решил набраться сил, ведь тех с каждый днём становится всё меньше и меньше. Но вот Клякса не смогла даже сомкнуть глаз: всю ночь она просидела с ребёнком, держа руку на его груди и слушая, бьётся ли до сих пор сердце и даёт ли оно ещё один шанс этим таким летним, глупым, странным, дружным и донельзя влюблённым детям.