After golden years

В свою последнюю ночь в Хогвартсе он прикоснулся к чужой смерти, что только ещё было дано случиться. Она завораживала. Её, неотвратимой, навеки въевшийся в кожу атраментовый предвестник извивался на предплечье, что он свободно обнажил, закатав белоснежный рукав рубашки. Планомерно начав с идеально выглаженных манжетов. Без лишних движений. Не отводя взгляда. И практически не дыша, чтобы не перебить вкус собственных ощущений: ни страха, ни отвращения. Восхищение. Благоговение. Трепет пред кроющейся за элементом чернил совершенной силой. И тягучее возбуждение. В свою последнюю ночь в Хогвартсе он окончательно убедился в своей ненормальности. В свою последнюю ночь в Хогвартсе он раз и навсегда отрёкся от этой части себя. В свою последнюю ночь в Хогвартсе, вновь переступая порог спальни Пожирателя смерти, он искренне верил, что у него получится.

~~~~~~

— Мистер Белл!! Локоть поддерживавшей голову руки скользнул по лакированной парте, и он чуть было не приложился об неё лбом. — Ой, простите, что помешала вашей полуденной сиесте! — Жду извинения в письменной форме, — прыснул Нейт, подтерев в правом уголке губ набежавшие за потревоженный сон слюни. Учительница преклонного возраста с тремя начёсанными на голове перьями само собой ничерта не расслышала, зато по классу с полной посадкой пробежала волна смешков и щелчков языков. Сразу считывалось, кто рвался к доске в первых рядах, а у кого, как и у него, едва ли рот от зевоты не рвался на школьных собраниях. — Так какие ко мне вопросы? Тонкие губы сжались в гусиный сфинктер. Нейт ненароком вспомнил о профессоре Макгонагалл. — Никакие. Кэти старательная девочка, хоть и немного выдумщица. Но главное, она способная ученица и, в отличие от отца, уважает время преподавателей. В трёх рядах приключился коллективный приступ кашля, и Нейт, приняв вызов, разошёлся в своей самой клиентоориентированной улыбке, которую ненавидел всем сердцем и которая всё ещё магически действовала на окружающих: — Непременно проведу с ней исправительную беседу.

~~~

— Тебя опять выгнали с родительского собрания?! Его самый строгий учитель, распрощавшись с остальной детворой на площадке, обиженно насупился на предложенную руку. — Почему сразу опять? Всего раз было. — Значит, выгнали! Ты же обещал не компрометировать меня в школе. Разве обещал?.. возможно. Возможно, как раз после прошлого раза. За всеми обещаниями ведь не уследишь. Возможно, ему всё же стоило вдоволь напререкаться с преподавателями в своё упущенное время. И откуда его, как выяснилось, злопамятная дочь знает такие слова в семь лет? «Компрометировать». Он принял предельно покаянный вид; Кэти, как-то по-взрослому сдув щёки, мол, что с него взять, вложила в его ладонь свою и потянула в сторону парадных ворот начальной школы. — Миссис Чик говорит, ты подаёшь мне дурной пример. — Миссис Чик, — чиканутая маразматичка, — говорит много лишнего, не относящегося к учёбе. Они вышли за ворота, двинувшись вдоль ухоженных газонов, окаймлённых белыми бордюрами. Они направлялись к ближайшей маленькой кондитерской. Однажды ему более не удастся заглаживать любую провинность мучным подкупом. Нейт украдкой скосил взгляд на скачущего вровень с ним попрыгунчика в коралловой фланелевой куртяшке, застёгнутой на все пуговицы. Даже по-родительски придраться было не к чему. Наоборот. Он заметил, что неровно заплел косички, которые вроде уже должен был заплетать закрытыми глазами одной левой. — И что ещё говорит Миссис Чик? Кэти и символической паузы на обдумывание не взяла. — Что ты лодырь, не окончивший даже среднюю школу, и чем играть на своём банджо, лучше бы занялся настоящей работой. — Как много высококвалифицированного мнения, — от которого избавил бы всего один непростительный взмах палочки. Этого ему, конечно, не следовало озвучивать. Вот где поистине дурной пример. — Ну, а ты? — Отвечаю, что она категорически неправа. Ты не окончил школу чародейства и волшебства, и это не «банджо», а «акустическая гитара», — и маленькая «выдумщица» запрокинула к нему голову с милейшей молочной улыбкой, не позволившей ему уронить лицо, — а ещё, что твоя работа лучшая на свете!! Вне всяких сомнений для Кэти так оно и было. И когда её непосредственная детскость захватывала всё пространство двухэтажного магазинчика, Нейт и сам верил, что это «лучшая работа на свете». С недавних пор первозданная концепция музыкального магазина, втиснутого между книжным и табачным, в пяти минутах от набережной Сент-Айвса претерпела некоторые изменения. Развитие электронных тенденций диктовало множащиеся в геометрической прогрессии требования к расширению ассортимента, подгоняло плетью неустанно стремящегося вперёд прогресса и в такой степени заебало, что он в той же степени оценил прелести понятия «раритет». Когда-то уставленное предоставленными в свободном доступе инструментами чуть ли не всех мастей помещение теперь было поделено на две части. Первый этаж был отведен под залежи коллекционного винила, в том числе и поддержанного, что только преумножало его ценность, если пластинку хоть раз держали именованные руки. Второй — под, так называемую, мастерскую, где он реставрировал раздроченные инструменты, которым не повезло попасть в руки, растущие откуда угодно, но только не из плечевых суставов. Время от времени он изготавливал «акустику» собственными руками. С нуля, под заказ и под проверку зачитываемых вслух уроков. Вероятнее всего, будь жив его отец — он бы тут же наложил на себя руки, увидев, что́ стало с делом его жизни; но его отцу как бы не выпадало счастье единолично воспитывать дочь, которую так-то не поставишь в выставочном зале, лишь иногда протирая с неё пылинки, чтобы не заржавела. Нейт не жаловался. Пусть иногда и ловил себя на том, что подсчитывает дни до первого шага на платформу девять и три четверти в качестве провожающего. В основном, конечно, ему становилось совестно за эти мысли — Кэти же его сокровище — да только запоздало, и за это небольшое опоздание он успевал представить себя принимающим ванну так долго, что эта воображаемая ванна успевала остыть. Нейт не жаловался, но оттого, насколько неприхотливо-земными стали его фантазии, ему становилось ещё более тоскливо, чем от поимки себя на гнетущих мыслях об отдыхе. Теперь именно Кэти вдыхала жизнь в заурядное единообразие чередующихся дней. Конечно, он не мог нарадоваться, смотря на неё спящую, носящуюся вихрем меж стеллажей, болтающую ножками под боком в мастерской, улепётывающую всё, что бы он ни приготовил, и заодно оттачивающую актёрские способности. Он спрашивал: годные ли хоть вафли; Кэти отвечала: как им повезло, что нет предела совершенству. Ведь в следующий раз получится ещё вкуснее. Только не переживай, пап. «Только не переживай, пап» — уже было самостоятельной лексической единицей. Само собой, она сформировалась не из-за страха получить по шапке. Он старался не третировать дочь, не повышать на неё голоса, не вымещать на ней свои настроения, и уж точно никогда не заставлял делать что-либо, переступая через себя. Даже не заставлял есть его кулинарные изыски, всегда уповая на запасной вариант с приятным обслуживанием и сбалансированным меню всего в одном прыжке трансгрессии. Согласно нажитому опыту людей, считающих себя обязанными поделиться мудростью поколений с каждым встречным, с таким пряничным подходом он должен был избаловать Кэти раньше, чем та научилась ходить. И вот Нейт ни разу не пожалел, что продолжил класть с прибором на расхожие мнения. Может, ему, конечно, повезло; может в дело вмешались высшие силы; но Кэти даже в свои пять лет смотрела, как её впавшего в истерику товарища по песочнице тащит за волосы какая-то мамаша из высшего сорта «лучше всё знающих», и затем выдавала: жаль её. Нейт, вне постижения принципа формирования причинно-следственных связей в пятилетнем сознании, решил уточнить: маму Генри? Не самого Генри? Кэти, доделывая замок из куличиков уже без утащенного за волосы Генри, утвердительно кивнула: она останется совсем одна, когда Генри потом уйдёт из дома. На ночь, в тот же летний день, вместо пожелания приятных снов Кэти сказала ему: только не переживай, пап. Ты не останешься совсем один. И, Мерлин не даст соврать, это не совсем то, что ты хочешь слышать от своего ребёнка. Он в принципе не желал, чтобы она излишне заботилась о нём. Принято ведь наоборот? Это как раз то общепринятое «принято», не вызывавшее у Нейта отторжения. Вроде он не терзался при ней от неизгладимого одиночества, не выказывал его страха, не перекладывал на неё ответственность за выпавшую на него долю. Он осознавал, что, как ни крути, ему никогда не восполнить материнскую составляющую, но вроде, ему казалось, Кэти и не страдала от её недостатка, в сущности, благодаря добросовестной крёстной, запрещающей лишь звать её «тётей Лив». Ему правда казалось, что он неплохо справляется по мере своих возможностей… но откуда тогда взялось это «только не переживай, пап»? А каким же таким образом у него получилось создать нечто, обладающее рассудительностью не каждого взрослого и неподдельным состраданием, Нейт тем более не ведал. Он не мог сказать, что Кэти взяла всё «самое светлое» от него, и не исключал вариант, что она подменыш. Вариант этот, естественно, ни на что не влиял и даже служил утешением. Больше всего на свете Нейт бы хотел уберечь её от своей дурной наследственности.

~~~

— Я подаю Кэти дурной пример? Вопрос особенно насущный, если приметить переданный вместе с ним косяк. Оливия, вытянувшаяся на соседнем шезлонге, слабо затянулась, оправив на усеянное звёздами небо маленькое сладкое облачко. От бриза её мелкие кудряшки завились в настоящее афро, из которого виднелся только острый кончик носа. — Ты куришь при ней травку? — Три раза в день. — Значит, ты в три раза образцовей половины отцов-одиночек, — компетентно заключила Оливия. Трава была с расслабляющим, а не веселящим эффектом, её было в три раза меньше скрученного в папиросную бумагу табака и разве что на один зуб, но они всё равно прилично расхохотались, встретившись переливающимися в масляном свете крыльца глазами. Смех растворялся в шуме прибоя, пенящегося в паре десятков ярдов вниз по берегу. Богатырский сон Кэти на втором этаже охраняли заглушающие чары со звукоизоляцией в одностороннем порядке, поэтому он мог позволить себе этот смех. Чего не скажешь даже о хиленьком косяке, разумеется, но для того здесь и пребывала Лив. Позволить ему выдохнуть. Когда её отпустило, он уже вновь по-мирски следил за разбушевавшимися на ночь глядя волнами. — Нейт, ты в любом случае где-то прошляпишься и подашь ей дурной пример. Это неотъемлемая часть родительства. Важнее, что Кэти хватит ума ему не поддаться. А это уже — твоя заслуга. Оливия дотянулась, слегка накренив шезлонг, до его руки, чтобы сжать запястье. С не столь давних пор она зачастила с этим пропитанным сердечностью жестом. Простецким ведь жестом. Но улыбка его сопровождающая стала приобретать вымученный оттенок, и потому жест казался каким-то замалчивающим. Замалчивающим неохватное «вопреки». И уж лучше замалчивание, чем откровенная ложь. Чем являлось бы присуждение ему звания идеального папаши. — Она снова выпытывала, почему я бросил Хог… Лив, проплывшая за спину, чтобы проведать свою крестницу, на деле дать ему минутку наедине с собой, остановилась на крыльце, наверное, повернув лишь голову в немом вопросе. Нейт не видел. Только накатывающую на берег и искушающую окунуться смоль. — Я снова соврал.

~~~

Замочный механизм издал мягкий щелчок. Странно, но Нейт до сих пор воспринимал эту ванную комнату как родительскую. Родительскую ванную в спальне его родителей, нагоняющую липкое и какое-то бренное ощущение… смертности. Не как показатель. Как пресловутая истина. Как норма того явления, переселяющего ребёнка в спальню своих родителей. Смертность как течение времени. Закономерность. Неизбежность, от которой не скрыться, даже уйдя под воду. Именно в этой ванной он буквально чувствовал, как усыхает. Как густеет кровь. Порой к нему заглядывало предощущение, словно сделай он один порез — из рассечённой лезвием плоти не выступит ни капли. Порой ему хотелось поддаться ему, проверить: хлынет ли из него алое доказательство самой жизни. А затем он одёргивал руку от крышки зеркального шкафчика и заваливался в постель, насильно уводя свои мысли в никак не поддающийся ему рецепт вафлей.

~~~

Порой его рука не одёргивалась. Порой, когда жизнь становилась невыносимо пресной, она даже разворачивала спрятанный на шкафчике и сложенный в пять раз пергаментный лист, выпускающий в ладонь стальное бритвенное лезвие. Тогда он укладывался в горячую ванну, закрывал глаза и покручивал в пальцах уложенной на борт руки столь элегантную в своей простоте сталь. Ничуть не затупившуюся с пор её последнего использования. Свет лампы просачивался сквозь кожу век, но постепенно, с каждым гипнотическим оборотом острия, ослабевал, уступая прокрадывающейся, словно изнутри, мгле. У мглы отравляюще-карие глаза, волосы с пламенным отливом, заклинающий грудной смех и низкий бесстрастный голос, превращающий нервы в оголённые провода, высвобождающие ток прикосновений, разбегающихся по телу. Телу, безотказно принимающему протягивающуюся из морока ласку, осязаемую до жжения, выворачивающую жилы и спирающую дыхание. Дыхание, которое ему ведь и не принадлежит. И когда оно полностью иссякало, он становился тяжелее, вновь проваливаясь сквозь дно в океаническую бездну. Освобождающую, разъедающую солью всю искусно продуманную ложь и выкидывающую его стёршим колени о пол храма грешником, молящим если не о прощении, то об исповеди. Быть честным с самим собой. Разрешить себе опьянеть от разливающейся внутри силы, сносившей любые запреты. Силы, дававшей ему чувствовать себя живым. Никогда не исчезавшей. Так и не извергнутой. Единожды пробравшейся под кожу запрещённым ментальным заклятием…

…если понадобится, ты не сможешь убить меня.

…в самый ответственный момент палочка опустится.

…потому что ты любишь всё во мне.

И он кончал, даже не притронувшись к себе. А следы от лезвия, искромсавшего сжатую изо всех сил ладонь, исчезали с одним исцеляющим заклинанием. Для которого Нейту уже давно не нужна была палочка. И да, кровь хлестала соответствующе человеку со сбитым в мясо пульсом.

~~~

      Ещё свой адрес Пожирателю смерти скажи…

…ты и так знаешь, где я живу. И ты никогда не придёшь за мной. Хоть что-то я для тебя всё-таки значу.

      Возможно…       Возможно, настолько, что я отдал бы тебе часть своей души.

…если б тебе было что разделять, Эйд.

Всё ложь.

Я хотел, чтобы ты пришёл. Я ждал, что ты придёшь. Я бы пошёл за тобой. Я приполз б к тебе.

Куда угодно. ~~~~~~

— С добрым утром, мистер Белл! Это с вышедшим из берегов энтузиазмом звучно разразилась на весь магазин новенькая статья подоходного налога. То есть младшая сестрёнка благоверной Оливии, которая не первый год настаивала, чтобы он нанял хотя бы одного эльфа-помощника, и неизвестно ещё, кому Нейт, сдавшись, сделал одолжение. Ему действительно давненько следовало снять с себя часть нагрузки, но либо руки не доходили, либо дела шли с переменным успехом и сами доходы не доходили до планки выхода на рынок наёмного труда. Либо всё вместе. Он видел эту девчонку один раз, собственно, на новоселье Энди и Лив, совместно купивших скромную квартирку в Труро, и особо не рассматривал, потому как новоселье это было года четыре назад, а особо рассматривать девочек-подростков как-то негоже. Оливия упоминала, что та угрожала бросить школу и отправиться колесить по миру в трейлере с волосатыми рокерами, но они с боем заключили компромисс на условиях в духе: «закончи школу и будет тебе волосатый рокер». С волосами всё понятно: Нейт так и не отрезал свою копну; а вот с «рокером» пролёт. Если бы кто-нибудь хоть раз спросил о его музыкальных вкусах, он бы ответил, что предпочитает скандинавский фолк. Но кого это вообще ебёт, да? — Не с добрым, Мишель, — завернул он сразу за прилавок, где на деревянном подоконнике аж сияла божественным ореолом кофеварка, — какой к Мордреду «мистер»? Сколько мне, по-твоему, лет? Он развернулся к замявшейся помощнице, обнявшей пластинку Джими Хендрикса как щит, мельком засчитав ей пять баллов за котирующийся здесь вид. Лиловое рваное каре с укороченной чёлкой, изорванная футболка поверх майки, джинсовые шорты и разноцветные колготки. Одна нога была фиолетовой, вторая бирюзовой. — А-а, ну-у, а при дневном освещении или свечах? — Как пришли пять баллов, так и ушли. — Шучу! Простите, вы же… вы же учились в Хогвартсе вместе с Оливией… получается, двадцать семь?? — Двадцать восемь, он поступил в школу на год позже, но кого ебёт. — …тогда «Натаниэль»? Или «просто-Нейт»?.. — По желанию. Нейт плеснул себе кофе, приправив его мускатом, и хотел уже поскорее удалиться на второй этаж оплакивать времена, когда к нему не обращались на «вы». Однако, выйдя из-за прилавка, споткнулся взглядом о… ну, в общем, о типичную обстановку у «Оливандера» перед началом учебного года он споткнулся. Только возле его восточной стены. — У нас тайфун прошёл? — О, нет! Нет, — всполошилась Мишель, замахав «Джими», — я посмела взять на себя инициативу и рассортировать хэви-метал и эйсид-рок, а то в зоне фьюжн сплошной бедлам. Ничего же страшного?? Страшно здесь только то, что Нейт бы сам не смог отделить хэви-метал от эйсид-рока, потому-то в зоне фьюжн и творился сплошной бедлам. Энди, конечно, презентовала сестру как законченного меломана, только в негативном ключе, но сейчас каждый певец в душе мнит себя меломаном. — Ничего. Отличная мысль. — Мишель выдохнула. Нейт тоже. В конце концов, вины маглы в его бессонной ночи не было. — Все инструкции рядом с кофе… — Мишель закивала на опережение, мол, она уже всё изучила, да и Оливия должна была заранее проинструктировать, по сути, навязанное ему юное дарование, — короче, просто следи за порядком. — И «улыбайся клиентам»?! Его аж передёрнуло, но неуёмная магла, по-щенячьи хлопая накрашенными в три слоя ресницами, вертелась с видом, будто с него теперь причиталась вкусняшка. Ладно, к этому воодушевлению можно привыкнуть. — По желанию, — хмыкнул он, шагнув на винтовую лестницу. Улыбаться из под палки он точно никого не станет заставлять. — О! — Господи. — Ми… Натаниэль! Тут же ещё письмо под дверью лежало! И «пророк»! Совы доставляют вашу почту прямо сюда? Как бы ни был очевиден факт, он угукнул, взяв из рук в руки свёрнутую газету, поверх которой лежал безупречный молочный конверт с претенциозной печатью. Собственно, из-за этих вот писем почту и доставляют ему на работу, чтобы они не попались спросонья на невинные детские глазки. Мишель же отчего-то, вручив ему посылку, осталась у подножья, повиснув на перилах и вылупившись на него притворно-невинными глазками. — А это же печать дома Блэк? Нейт таки выгнул бровь. — А что, другие фамилии на букву «Б» уже закончились? — Нет. Просто Лив с Энди же пару лет назад присылали приглашение на благотворительный приём, и там точно была такая же печать. Мне понравился шрифт, и я позаимствовала его для… искусства. Видимо, имелось в виду граффити, стоившее ночи в участке — Энди тогда так рассердилась, что даже не стала вносить залог. — Раз точно знаешь, чья печать, к чему вопрос? — Ну-у, — Мишель принялась ковырять чёрный лак на ногтях, — я слышала, вы типа «ушли» из «вашего» мира, хотя «талантливый» волшебник, — зачем-то перешла та на шёпот, — даже палочкой не пользуетесь. И приёмов вроде не намечается, а ещё на обороте официальных писем пишут адресанта и адресата!.. но конверт без подписи и… — Что́ выходит? — Что это личное письмо. — Браво. Вторая отличная мысль за первый рабочий день, а он только начался, Мишель. Не сбавляй оборотов! — Простите, — пикнуло уже внизу, потому что он поднялся в мастерскую. Дверей здесь не имелось, лестница выходила в открытое пространство, но он и не стал бы ею хлопать. Несмотря на чрезмерную дотошность, девчонка ему понравилась; осталось только выстроить границы, которые, наверное, сами как-нибудь образуются. Он предупреждал Лив, что не владеет навыками руководителя, так что за книгой жалоб и предложений могут обратиться в любое другое место, куда они могли пристроить эту проныру. В мастерской царил мягкий ненавязчивый аромат лака, палисандра и вишни, которой каждый раз восторгалась Кэти, не догадываясь, что это запах его вишнёвых сигарет. Когда Нейт прошёл мимо шлифовального станка, внизу уже заиграл Фрэнк Заппа, и он, по справедливости восполнив отнятые у Мишель пять баллов, рухнул за стол, кинув на угол «пророк» вместе с письмом. Стоически игнорируя проедающие его затылок янтарные глазища. Он достал из-под ложного дна выдвижного ящика заветную пачку, неспешно выкурил полагающуюся сигарету в потолок, прикончил кофе и только затем положил-таки глаз на принесённые вести. Впрочем, графоманская газетёнка сразу полетела через плечо на подоконник. Уже больше месяца все полосы вещали о падении Магического Конгресса Управления по Северной Америке, устроенном каким-то, видимо, очень сильно обозлившимся на систему волчонком, будто в редакции «Ежедневного пророка» наконец истощились рудники сплетен, уходящих в глубины давно завершившейся своей войны. Что, конечно, невозможно. На самом деле, столь пристальный фокус на заморских событиях попахивал хитроумной манипуляцией, уводящей взоры подальше от делишек в «родном» Министерстве. Не то чтобы они его заботили. Мишель всё правильно услышала: он «ушёл». По крайней мере, отошёл как можно дальше от всех магических дел, насколько это возможно с подрастающей волшебницей. Тем часом, немигающий хищный взор не собирался покидать его затылок; и Нейт, выдохнув, подхватил демонстративно дожидающийся своей очереди молочный конверт, подогревший больше интереса у Мишель, чем у него. Вообще-то, Нейт больше удивился бы, не окажись он на его столе после бессонной ночи. Словно его адресант знал, когда надо о себе напомнить. Вытащить его мысли из зыбучей трясины мерзлых подземелий и заслать в негу летних вечеров. Остудить пламенный жар благородной прохладой серебра, переливающегося в угольных волосах под лунным светом. Прогнать протягивающиеся из смога руки, обхватывающие шею. Оттеснить вымочивший душу в яде голос: ты мой. Словно его адресант знал, когда нужен больше всего. Всегда не вовремя.

~~~

— Мишель, я заберу Кэти из школы, вернусь через час! Можешь тоже устроить себе обед. Сбежав вниз, Нейт высвободил из-под ворота рыжей кожанки распущенные волосы, попутно отметил сверкающий порядок выше всяких похвал и застыл, напоровшись взглядом на очутившийся на кассовом прилавке аквариум с разноцветными конфетами. — А это ещё что? Мишель, отлипшая от свежего выпуска «Роллинг Стоун», потупила на аквариум, на него, на гору фантиков и робко стырила ещё одну конфетку. — Обед? — Находчиво. — И комплимент для клиентов! — приободрилась та. — А ещё! — Ладно, Мишель. Всё потом, — взглянул он на поторапливающие часы, двинувшись к выходу, — на следующий час магазин твой. Можешь закрыть, можешь сжечь. — Хорошо-хорошо, я только хотела спросить, что мне делать с птицей?! — А?.. — обернулся Нейт, не успев толкнуть дверь. И выбежавшая за ним из-за прилавка глиста-в-обмороке тыкнула пальцем в сторону лестницы, где с перил его грозно сверлил агатово-серебристый филин. Мимо которого он благополучно промчался. — А. — Он залетел, когда посетитель открыл дверь, уселся там и уже больше часа в-о-о-б-щ-е не двигается. — Верю, — переглянувшись с янтарными глазищами. — Вызову таксидермиста. Мишель рассмеялась. Нейт нет. Филин тоже. Мишель подавилась конфетой. — Всё же съешь что-нибудь, содержащее пару ингредиентов помимо сахара, — посоветовал он напоследок, лишь чтобы припасти оправдание, когда «свояченица» Лив попадёт в больницу с язвой. Снаружи же палило солнце, разгулявшееся даже по меркам корнуолльской осени, что обычно выражалась лишь в прогонявшем летнюю духоту освежающем ветре. Однако в данный момент ветер разгонял, наверное, по всем закоулкам прибрежного городка отнюдь не свежесть. Пряный французский парфюм. Нейт услышал его, стоило открыть дверь, однако надежды, что в Сент-Айвс случайно забрёл какой-нибудь другой столичный модник, хватило лишь на пару шагов. — Ты опять не ответил. Нейт остановился, кивнул самому себе — в конце концов на что он рассчитывал, уповая на случай? — и, развернувшись с поджатыми губами, ещё раз дёрнул на себя дверь, из которой тотчас выпорхнул преданный делу питомец, аккуратно и гордо и на потеху прохожим воссевший на облаченный в серый габардин локоть хозяина. Хозяин, поджидавший его, Нейта, у входа, сперва выслушал пернатую ябеду, которую посмели не уважить, и только потом поднял на него ледяной взгляд серых глаз, не растерявших ни капли достоинства. Хотя он, выходит, «опять» — всего ж раз было — вынудил самого Регулуса Блэка явиться к нему лично, не передав прождавшему три часа филину ответное письмо. — А ты опять забыл глянуть значение выражения «курортный роман».