After golden years

Я смотрю в твои глаза,

В них чернота, что отвергает страх.

Я смотрю в твои глаза,

И ощущаю свой же крах.

Я не знаю, где грань,

быть может, я давно за ней.

Я обреченная на гибель лань.

Прошу лишь — убивай нежней.

©️ Удивительный Читатель.

~ / ~ / ~ / ~ / ~

Гофрированные лиловые лепестки с волнистыми оборками тянулись к ослепительному софитному свету, льющемуся из незашторенного окна на полированный до глянца круглый стол. В закалённом стекле абстрактной вазы растекались мыльные разводы. В фигурном декантере с лебединой шеей насыщалось кислородом красное вино. Перед ним простаивала плоская тарелка с серебристой каймой. На жемчужном фарфоре были ровно выложены кусочки мяса с кровью. Рядом — ресторанная галиматья из тёмно-баклажанного соуса. Веточка тимьяна. По бокам — сверкающие столовые приборы всех мастей один к одному. Всё так красиво. Претенциозно. Чистенько. — Про запахи забыл. Разлитые мазутом до ободка радужки глаза с отражением букета ирисов в чёрных зрачках пытливо прищурились. Выпирающий за гладко выбритой щекой холмик сровнялся с точёным склоном от изгиба скулы к подбородку. Кадык над антрацитовым накрахмаленным воротом сорвался и выправился обратно. Налитые цветом от вина губы разомкнулись: — Это не моя фантазия, Нейт. …мы могли бы запивать отменный стейк красным вином… Всё верно. Это его самонадеянная больная фантазия. А перед ним всего лишь её воспаленный плод. Издёвка воображения. Патологический мираж. Морок. Химера. Нейт закрыл изрезанные дневным светом глаза, всматриваясь в заклинающие оптические иллюзии под дрожащей кожей век: тебя здесь нет, тебя здесь нет, тебя нет. Мягкий пристук донышка бокала о стол. Шорох мантии от неспешных движений. — Ты не настоящий, — не совладал он с судорогой в шёпоте на выдохе, — не можешь быть настоящим. Я потерял контроль над сознанием и… — открыв глаза под пропитывающий его дурманом взгляд, — меня просто кроет. Не существует ни одного рационального объяснения тому, чтобы это правда был ты. Неодушевлённая оболочка из лохмотьев воспоминаний — не Адриан — не Эйд — искушающе провёл кончиком языка по белым, как скорлупа, зубам. Прищурился. — А если и существовало бы иррациональное объяснение, кто б ещё смог его найти, кроме нас с тобой, не так ли? — в уголках губ закралась заговорщическая ухмылка. — Мы именно что в предавшем тебя разуме, Нейт. По всему вероятно, сейчас не лучшее время полагаться на выстраиваемую им логику. На его половину стола легла протянутая ладонь, и Нейту показалось, что ничего страшнее он в жизни не видел. Вселённый ужас сдавил грудь. Он еле урвал полувдох. Сглотнул, словно протолкнул по горлу вставшее поперёк бритвенное лезвие. — Мне положиться на свои… — всё ещё таращась на расслабленную не бескровную ладонь, — «чувства»? — Ощущения. Интуицию. Инстинкты. Позволь себе проникнуться ими. Что они подсказывают тебе? Что стоит ему дотронуться даже до кончиков пальцев, ощутить наощупь их тепло, и последние поползновения в сторону попыток вырваться отсюда провалятся с оглушительным треском его раздолбанной психики. Последнее, что он помнил, до того, как попал сюда: фигурка мышонка с голубым бантом, алебастровые, покрытые пеплом тела… запечатанное письмо в конверте. Исчезнувшее в слоях мантии. Письмо Регулуса. Красная нить, что поможет ему выбраться из трясины бреда. — Верни мне конверт, — спасовал он в излюбленнейшей игре Адриана в кошки-мышки, стараясь звучать твёрдо. Аберрация помраченного сознания, выгнув тёмно-рыжую бровь, лениво потянулась к изнанке мантии. — Этот? — изобразил тот безвинность, мол, как оно туда попало. — Считаешь, от него будет толк? — Нейт одёрнул за поводья слишком разогнавшееся сердцебиение. — Если тебе так будет спокойнее. Адриан… нет, не он, легко вызволил письмо и оставил его голой стороной вверх там же, где лежала ладонь. Подле нетронутого им бокала. — Я здесь только ради тебя, Нейт. Прикрыв на миг глаза, саднящие от одного его имени, вновь произносимого тем самым пробирающим голосом, он потянулся к конверту и одернул руку, обжёгшись остаточным теплом груди, сбереженном волокнами дорогой матовой бумаги. — Бессмыслица… — потряс он головой, — ты умер. Если ты здесь «ради меня», значит, какая-то слишком сентиментальная часть моего подсознания воссоздала твой образ, очевидно, рассудив, что мне без тебя не обойтись, — думай, соображай. — Но я обходился без тебя десять чёртовых лет. И из этой чёртовой передряги тоже как-нибудь выпутаюсь. Подобрав конверт, Нейт рывком, на который ещё хватало воли, вышел из-за стола. Он не имел права засиживаться в утопичной грёзе, когда-то лелеявшей его по ночам. Тем ночам, что он провёл в присвоенном выборе между «добром» и «злом». Самообольщаясь, будто последуй он давным-давно за Адрианом — их жизнь пестрела бы подобными вот идиллическими посиделками за бокальчиками вина. — Я не могу здесь оставаться. — Потому что должен вернуться, — с тягучим пониманием закончили за спиной. — К серой инерционной повседневности, от которой руки чешутся заживо снять с лица кожу. К рутине, что сравни пытке водой. Дни, недели, годы сливаются в неисчерпаемую пресную обыденность, заливаются в горло, нос, глаза… Пространство предстало контурами его дома. Не обставленного. Пустого. Без малейшего налёта его в тошнотворной точности описанной жизни. Ни мебели. Ни игрушек. Ни рисунков цветными карандашами на обоях. Ни отметин, оставшихся от прилетавшей в стены посуды, осколки которой он собирал в редкие затишья между нескончаемыми скандалами. Словно добела промытая полость выпотрошенного таксидермистом животного, ещё не набитая синтетическим наполнителем. Так выглядел бы его дом — решись он уйти хотя бы ещё тогда. В день похорон матери. Весь тот день он просидел на крыльце, дожидаясь Лив и вымеряя доводы, зачем ему продолжать искусственно поддерживать дыхание своей фальшивой личине. И довод Лив, мол, он что-то ей там обещал — булавочный укол в сравнении с пригвоздившей его к тому крыльцу ржавыми штырями истине: Он — законченный трус. Он знал её о себе задолго до встречи с Регулусом, который лишь подвёл его носом к собственному отражению. С той самой секунды, как удавился разочарованием, беспечно пожал плечами и с фасонной улыбкой покинул слизеринскую спальню в последнюю ночь в Хогвартсе. Я последовал бы за тобой куда угодно… Он последовал бы. Сколько бы он ни готовился к тому разговору, сколько бы ни придумал причин уйти из магического мира, что бы он ни наговорил тогда. Он последовал бы. Последовал бы не раздумывая, если б Адриан позвал его с собой. Вот где крылось главное разочарование. В себе. Потому что он надеялся до последнего дюйма закрывающегося за охерено гордой спиной проёма, что Адриан его не отпустит. — Я так долго наблюдал за тем, как ты задыхаешься, Нейт. Как расходуешь свой потенциал. Пренебрегаешь своим даром. Его предательски повело на ненадёжных ногах. Он едва остановил себя, чтобы не податься назад. К лизнувшему шею пьянящему дыханию. Лишь на периферии слабый отголосок вторил: «наблюдал»? — После всего того, ско́лько, я говорил, ты для меня значишь, это было даже больно. Хоть что-то я для тебя всё-таки значу. — Что?.. Нейт обернулся, и под лопатками выросла дверь, содрогнувшаяся от передразнивающего далёкое прошлое напористого стука. Он вжался в неё до боли в позвоночнике, которая всё не наступала. Может, боль его даже отрезвила бы. Выволокла б пусть хоть обратно в ту безграничную мглу. Лучше уж навеки заблудиться в лощине беспамятства, чем оказаться припёртым к стенке в самом худшем воспоминании. В безупречно сохранившихся — ещё бы, ведь он так одержимо над ними трясся — до малейших деталей декорациях. Он мог поклясться, что вновь ощущал жжение свежего надреза под ключицей, так же, как клялся себе, что не думал, не хотел больше думать о затягивающей пучине глаз напротив, о сухих плотоядных губах в дюймах от его, о тлетворной жажде обратить время вспять, вернуться в эту спальню и всё переиграть. Да хоть пасть на колени и разрыдаться, вцепившись в чужую ногу, как маленький ребёнок. Он мог бы поклясться, если б у него самого осталась даже жалкая толика веры в свои же слова. И в отчаянно разуверяющие его в том, будто перед ним не Адриан, никак не мог быть Адриан, в том числе. Будто перед ним не то, о чём он только мечтал. — Давай, — подначил тот, ещё чуть-чуть и выдохнув бы прямо в губы, — ты же хочешь этого. Этого. Эйд ведь всегда знал, чего он поистине хочет, да? И в тот вечер, когда позволил ему уйти, тоже. А он, никчёмный, ещё что-то говорил Регулусу. Что-то, что и выдумывать не пришлось. …чего ты на самом деле ждёшь от меня?.. что я наконец признаюсь в подавляемых на протяжении долгих лет чувствах и стану умолять тебя остаться?? Зато сейчас осталось лишь выпустить конверт, поднять руку и всего-то коснуться ровно, всегда вздымавшейся несправедливо ровно рядом с ним грудной клетки, чтобы распрощаться с последними отбросами самоуважения и наконец припасть к ней. Сжать полы мантии в кулаки. Рвануть на себя. А затем… Затем бить по всему что попадётся размашистыми ударами, пока вся затворённая, не находившая выхода жалость к себе не истечёт наружу и не заполнит до краёв эту проклятую комнату, растлившую его юность. Сколько же он мнил о себе в те часы, проведённые в устланной изумрудным сатином постели, ставшей ему исповедальней. Доверял всего себя, раскрывал самые потаённые страхи, распахивал самые глубинные чувства и ещё легкомысленно полагал, будто они всё равно принадлежали ему. Будто он оставлял за собой право ими распоряжаться. Будто ему оставили это право. Он искренне верил в свою исключительность, точно ребёнок, которому незнакомец по секрету сказал, что у него в подвале спрятана дверь в волшебную страну. И он ведь повёлся. Без малейшей задней мысли. А не обнаружив обещанных чудес, сочинил их сам, чтобы не свихнуться взаперти. Превозносил всё, что Адриан ни делал, до степени высшего таинства. Отождествлял его с неконтролируемой, необузданной и потому восхитительной мощью океана. Вообразил себе какие-то покорения. Оправдывал его в своих подёрнутых поволокой отрицания глазах раз за разом, когда Лив пихала в них правду-матку, что Адриан самый обыкновенный психопат и садист. «Ты научился видеть людей насквозь, использовать их», — это же его слова, его собственные, но Нейт всё равно считал себя не таким, как все. Не использованным. Не подловленным в момент наибольшей уязвимости и прельщённым филигранно просчитанными словами. Не обобранным до нитки и оставленным корчиться на бетонном полу. Нет. Ни в коем, заставившем бы его блевать до разрыва внутренних органов, случае. Он был особенным. Выделенным из общей серой массы. Единственным допущенным до сокровенных потёмок самого естества. Уникальным. — Я никогда, ни на единую секунду ни единого дня, не забывал о тебе, Нейт, — обдало жаром мочку уха. Ладони обвились вокруг его, неподвижно вжимавшегося в дверь, талии. Словно эхо во влажном тумане, он услышал свой податливый полустон. — Почему тогда ты дал мне уйти?.. — не усмирил он позорное дрожание голоса, — ты мог забрать меня с собой. Адриан отстранился от него, и Нейт, сбитый с толку, открыл глаза. Всё тот же забавляющийся, вводящий в искушение взгляд. Всё та же въедливая пресыщенная полуусмешка. Всё те же резковатые скульптурные черты. Однако никогда прежде он не замечал в них и намёка удушающей нежности. — Ты поверишь, если я скажу, что это был мой первый и последний хороший поступок? Нейт покачал бы головой, если б не оцепенел, но Эйду и так с самого начала было доступно всё, во что он когда-либо верил или нет. — Ты самое восхитительное создание, которое мне только попадалось, Нейт. Ты не судишь о людях по их самым страшным грехам, не идеализируешь праведников, так как видишь, что тьма и свет – неотъемлемые части одного целого. Но тебя неодолимо тянет познать угнетённую, а мне интереснее испытывать ту, что доминирует, пока она не сдастся. Ты был практически готов сдаться мне, — невесомо прикоснулся тот костяшками к его щеке, и он, против изъеденной воли, верно подался. — Я видел. Я мог бы забрать тебя с собой. Завершить твою трансформацию. Уподобить себе. Ты бы и не заметил, как стал бы получать то же подлинное наслаждение от развращения мира, который вижу я. И совсем скоро, при всём принятии и понимании, кто я такой, ты бы возненавидел то, что увидел бы в зеркале. Потому что ты не убийца, Нейт. Адриан отшагнул ещё на шаг, вглубь мерцающей подводными нефритовыми прожилками Чёрного озера спальни, и прошёлся по нему шершавым взглядом, неожиданно покаянно оставшимся под ключицей. — А может, я просто испугался, что однажды ты возненавидишь и меня? — Тогда можешь посмотреть своему сбывшемуся страху прямо в глаза, — ляпнул он, чтобы хоть как-то реабилитировать позицию. И сам же сбежал от нового вызова в заострившемся взгляде, опустив свой на едва помявшийся конверт в потряхивающихся пальцах. Перевернул его чёрной восковой печатью вверх, которую не хватило решимости вскрыть. На что теперь элементарно вряд ли хватит сил, иссякающих словно во сне. Однако порабощавшая его слабость совсем немного рассеялась от тлеющего уголька злобы, вспыхнувшей, как только Адриан наконец отошёл, вернув ему возможность дышать. И Нейт не слукавил. Он возненавидел того всеми фибрами презренной души. За то, что стоило снова наплести ему в уши парочку розовых соплей, и он уже едва ли помнил причины держаться за это письмо. Он же должен выбраться. Уже незнамо откуда. Должен прежде всего Кэти, пусть она отказалась брать с него обещание вернуться. Даже родная дочь больше не верила его обещаниям… В обескровливающем изнурении он ещё чувствовал, как Эйд, склонив голову набок, молча наблюдал за ним. Как он возится с блядской печатью. Как пытается надорвать тиснённую бумагу онемевшими пальцами. Как вдруг тот забрал конверт и, легко взломав несчастную блямбу воска, любезно протянул его обратно. Я здесь только ради тебя, Нейт. Высвобожденный сложенный втрое пергаментный лист оказался совершенно пустым. — Ты же так и не прочёл его, — с чуждым состраданием. — А ты так и знал, что оно бесполезно, — выдохнул он, приложившись затылком о дверь, — спасибо, все уже поняли, что ты здесь самый умный. Эйд, настолько вылито, что пошатнулся последний столп уверенности, что перед ним изощрённая галлюцинация, подкинул бровь и обнажил белоснежный ряд зубов в непростительной улыбке, какая возникала лишь в моменты, когда Нейт проявлял продавленный характер, огрызаясь на него ещё бестолковее, чем это чёртово письмо. — Раз я такой «восхитительный» и ты «здесь ради меня», — сдавленно и жалко, истощившись в ноль, — …помоги мне. Это была мольба. Равноценная капитуляции. Он непомерно устал сопротивляться даже не губительному воздействию представшего перед ним, ярче любых фантазий, наваждения, а скручивающей всё нутро клинической тяге вновь спуститься в ту волшебную страну в подвале и уверовать в свои же небылицы. В одной из которых Адриан не мог забыть о нём. Как и не мог просто так взять и умереть. — Ты был на правильном пути, — приблизился Эйд к нему, но перед глазами уже всё поплыло, и очертания сливались со сгустившейся теменью. — Тебе нужно было отыскать нечто, что заставило бы тебя пробудиться. Нечто весомое. Драгоценное. Имеющее сакральное значение только для тебя. То, с чем ты никогда не расстанешься. Без чего не представляешь жизни… Взяв его за тряпичную руку, Адриан согнул её в локте. Тело уже настолько обмякло, что он даже не дёрнулся. — Или, лучше сказать, то, что поддерживает жизнь, когда она становится невыносимой. Сверкнул холодный проблеск, и Нейт кое-как сфокусировался на возникшем в его ладони бритвенном лезвии. Омывавшемся его кровью лишь единожды в этой пропитанной его самыми низменными страшащими желаниями комнате и не счесть сколько раз с тех пор, как он три года назад распахнул дверь в настоящий ад, за которой нежданно-негаданно на его крыльце воцарился Регулус. Ты ожил тогда прямо на глазах, очевидно, спасибо Блэку… И ровно с того же вечера, он вновь стал слышать разрастающийся, опутывающий жилы шипастыми лозами голос.

…но вместе с тем ожило и кое-что ещё.

— Столько лет, а оно ничуть не поржавело.

Я отдал бы тебе часть своей души.

— Неужели ты думал, я не нашёл бы способ вернуться к тебе, — прочертился снисходительный изгиб губ напротив. — Мы можем вернуться вместе, Нейт. — И что потом?.. — уже едва соображал он разжижёнными мозгами. — Мы могли бы испариться. Мир всегда будет отвергать таких, как мы, способных видеть бреши в его структуре, но даже в нём сыщется уголок для неугодных. Для нас не существовало бы ни границ морали, ни форм вещей, ни самого времени… Сквозь полуприкрытые налитые свинцовой тяжестью веки его манил подрагивающий отсвет эстетичной стали, которую он сейчас и сжать самостоятельно не сможет. Слова стекали конденсатом по стенам. Оседали кристалликами росы на серебристых нитях паутины. — …ты знаешь, что Кэти будет гораздо лучше расти с тем, кто счастлив довольствоваться общепринятыми рамками, а не медленно умирает в них. Знаешь, что Регулус никогда не примет тебя со всеми наклонностями целиком. Его пониманию даже недоступно, что ты вовсе не миришься с человеческими пороками, ты пристращаешься к ним… Голова неумолимо валилась с плеч, и Эйд, обхватив его за шею, подобрал её так, чтобы весь мир схлопнулся до геены огненной его глаз. — …и ты знаешь, что мог бы раскрыть весь свой потенциал и никогда более не столкнуться с осуждением только со мной. Верно. Всё в точности так. В совершенстве. Он. Всё. Это. Знал. Каждый день, машинально натягивая улыбку за мгновения до того, как Кэти обернётся к нему, Нейт ни капли не сомневался, что её жизнь была бы во сто крат лучше — выбери она другую семью. Где её мать не билась в неотступных истериках, если проводила с ней больше двух часов, пока не сбежала раз и навсегда, даже не собрав вещи и прислав бумаги о разводе по почте. Где её отец не изводился тушить перебрасывающиеся на дом искры, вместо того чтобы обратить внимание на очаг возгорания. Ему было глубоко плевать на Делию. Она свалилась в его жизнь с Кэти под сердцем, когда Нейт бы согласился вколоть себе героин, а потом женился на толкнувшем ему дозу дилере, если б ему сказали, что так полагается. Воспоминания о том отвратительном годе даже чересчур скоротечно стёрлись. Словно с её последним хлопком двери Нейт вышел из комы. От неё остались лишь фрагментарные, мало связанные между собой искромсанные наброски. Невообразимый ассоциативный хаос ночного кошмара, который, сколько ни старайся, не выйдет сложить в последовательную историю. Он не запомнил её мальчишеской угловатости, сочетающейся с естественной пластикой движений, её густых вьющихся каштановых волос, её богатых на оттенки горных лугов глаз, которые впервые заметил уже стоя у алтаря, наверное, ради попытки ими проникнуться. Не запомнил её беременной, пританцовывающей по его дому в нижнем белье, какую, если приложить все силы, ещё мог попробовать полюбить. Она была совсем молодой, да как, впрочем, и он. Взбалмошной, сумасбродной. Иначе сказать, провинциальной дурой из глубинки в пять раз меньше Сент-Айвса. Всё радовалась, что он волшебник — когда поверила — и воображала, будто магия панацея от всех тягот жизни, казалось, загубленной, ведь она мечтала стать танцовщицей и объездить весь мир, хотя он как попугай повторял, что больше не использует магию даже для самых бытовых мелочей. И всё равно, как редкий лучик из-за непроходимых низких туч, порой в ней проявлялось своё трогательное очарование. Но Нейт не запомнил его. Он запомнил её тусклой, исхудалой, костлявой, словно нежить, какой она стала в считанные дни после родов. Она сразу наотрез отказалась кормить Кэти грудью, даже брать её на руки, даже на пять минут, пока Нейт приготавливал смесь. Когда Кэти плакала по ночам, она верещала, закрывая уши, чтобы он скорее заткнул её. О купании, пеленании и прочих ежедневных заботах и говорить нечего. На полдня к ним без осечек приходила Лив — скольким же он ей обязан — позволяя ему хоть как-то держать музыкальный магазин на плаву, когда на самом деле Нейт просто боялся оставлять Кэти наедине с Делией. Он помнил её перекошенное в гримасе осунувшееся лицо, вздувшуюся вену на лбу, иссечённые капиллярами глаза: «считаешь меня способной навредить собственной дочери?!» Помнил, как она остервенело трясла Кэти за маленькие ножки, когда не смогла продеть их в ползунки. Помнил, как оттолкнул её с такой силой, что разбились рамки с фотографиями, алую кровь и её проезжающийся сверлом по стеклу смех. Одним вечером ему пришлось отлучиться всего на полчаса — ему позвонили и сообщили о взломе; как выяснилось, мяч игравших на улице мальчишек случайно угодил в витрину, а дверь он забыл закрыть сам, — но по возвращении Нейта встретила абсолютно незнакомая тишина, пробравшаяся в дом словно чужак, от которого не представляешь, не хочешь представлять, чего ждать. Он отчётливо помнил пустую колыбель Кэти. Помнил своё барабанящее в ушах сердцебиение. Как через него пробился отдалённый жалобный писк. Помнил, как нашёл свёрток среди горы белья в кладовой и, к счастью, Кэти выглядела только-только проснувшейся и даже не успела испугаться. В отличие от него. Он помнил, как дочь безмятежно сопела ему в шею, когда он увидел за окном Делию. Инфернальной бледной тенью себя она стояла по середину бедра в словно бы расступающихся перед ней волнах, напоминая возвращающуюся в морскую пучину русалку, обманутую в своих ожиданиях от дарованной возможности ходить по земле. Зимы в Корнуолле всегда проявляли необыкновенную мягкость, но для пляжного сезона в феврале всё равно было рановато. Если днём поверхность воды и прогревалась до десяти градусов, к ночи она моментально остывала, едва солнце отворачивалось. На Делии были лишь белые пижамные короткие шорты и столь же тонкая майка. Она должна была окоченеть не дойдя и до середины берега. Едва увидев её, он должен был уложить Кэти в кроватку и тут же трансгрессировать за ней. Вернуть в дом, завернуть в плед, нанести согревающие чары. Может, даже не заорать, что за непостижимое дерьмо у неё в голове, а спросить, пусть и потеряв контроль над тоном, что с ней во имя всех святых творится. Однако — боже, он не хотел об этом помнить — он увидел её и, прижав Кэти ещё ближе к телу, пошёл наверх. Он так чертовски устал, что ему уже было глубоко плевать. Так устал, что перестал слышать плач Кэти, хотя ещё в первый месяц перебрался в её комнату. Той, в действительности пробудившей его, ночью он подскочил подобно стёгнутому инстинктами дикому зверю, рядом с логовом которого хрустнула ветка. В окно исступленно, словно битый час пытался его расшевелить, тарабанил ливень, кроватка оказалась уже пуста, а снизу, сквозь половицы, доносилось тихое-тихое, почти потустороннее пение: «…Тот, кто ночь в пути проводит. Знаю, глаз с тебя не сводит: Он бы сбился и пропал, Если б свет твой не сиял…» Спустившись по лестнице, Нейт вначале даже облегчённо выдохнул. Не потому, что решил, будто Делия пришла в себя и теперь они заживут в любви и согласии, лишь от вида, как та, блаженно покачивая Кэти на руках, кормит её с бутылочки и напевает колыбельные себе под нос. Его измученное подсознание уже грубыми чёрными мазками расчертило перед ним совершенно другую картину, притом в преломлённом свете последних месяцев — менее фантастичную. И с какой скоростью он бежал вниз, чтобы её предотвратить, можно представить. Однако Делия и бровью не повела в его сторону, завороженно смотря только на Кэти, как на прелестнейшее маленькое чудо. Нейт почти расслабился. Почти. А потом заметил мелкую дрожь, проступившую в уголках её улыбки, в тонких, словно иголки, пальцах, сжавшихся сильнее на бутылочке. Он сделал всего один бесшумный шаг с лестницы, и острые плечи вздрогнули. «Делия, дай её мне», — он вложил всю посильную непринуждённость в свою просьбу, как если бы предложил без лишнего умысла подменить её, но она беспокойно затрясла головой. Он помнил её одержимое бормотание: «я справлюсь, справлюсь, я почти справилась, она меня полюбит, полюбит». В тот момент Нейт готов был сам взяться за палочку и зарядить в неё молнией, обеспечив хорошенькую шоковую терапию. И правильно он поступил или нет, но он попытался перехватить её, неосознанно желая вырвать ребёнка из её лихорадочных рук, лишь бы защитить, как Делия, шарахнувшись от него, надрывно завизжала «нет!», «не трогай меня!», «я могу о ней позаботиться!», а всё содержимое пережатой бутылочки выплеснулось в лицо Кэти. В следующий развернувшийся заунывным обиженным плачем миг, она швырнула в него трёхмесячного ребенка, выбежала из дома в одной удлинённой рубашке под проливной дождь и на тот раз сделала то, о чём Нейт уже молился, успокаивая Кэти и вытирая ей лицо. Не вернулась. Если бы наутро тело его «однолетней жёнушки» прибило-таки к берегу или нашли в одном из ближайших переулков, он и слезинки бы не проронил, чувствуя себя тем же выдолбленным трупом. Но наутро ему позвонила Лив, предупредила, что посадит Делию на поезд до её захолустья — его меньше всего волновало, каким образом она босяком и без денег добралась до Лондона — он ответил «спасибо» и повесил трубку, отныне не желая слышать о ней ни слова, даже имени. Как не желал слышать о том, что должен убедить её показаться врачу, в предыдущие три месяца. Исправило ли что-то, если бы он принудительно упёк мать Кэти в лечебницу? Или если бы он сумел разглядеть в ней сломленную девчонку, а не смотрел бы на неё как на чумную крысу, заражавшую всё, к чему прикасалась? Нейт старательно делал всё, чтобы не задумываться над ответами на эти вопросы, к тому же заняться ему, оставшемуся одному с младенцем, было чем. И тем не менее, они никуда не делись. Ни капли не выцвели от безжалостного течения времени. Наоборот день ото дня становились только выразительнее и контрастнее в неумолимо взрослеющих глазах Кэти. Наступит день, и она спросит, почему ушла её мама, а он мало того, что за семь лет так и не придумал, что ей соврать, Нейт ещё и не мог честно ответить себе на этот вопрос. Хотя ведь знал. Знал ответ. Потому что он даже не пробовал что-либо исправить. Он смиренно смотрел, как все его надежды на счастье в награду за вроде же правильный выбор порастают коррозией, испещряются трещинами, превращаются в труху и рассыпаются сквозь пальцы, и думал лишь: так мне и надо. Потому что он не заслуживал хорошего финала. Не заслуживал ни одного рассвета, золотящего кухню, куда Кэти спускалась на завтрак. Не заслуживал спокойного сна и не помнил ночи, чтобы он к нему явился. Не заслуживал ни секунды сладостного забытья, однажды подаренного в мерцающих глазах Регулуса, ни кроплений неизбывной тоски по тем секундам в них, не заслуживавших попасть под его вынесенный себе приговор. Каждый раз, уже собственноручно вытравляя противоестественное неравнодушие, которое вообще не должно было зародиться, Нейт надеялся увидеть подлинное арктическое безразличие, настолько холодное, что не прорастёт даже самое живучее зёрнышко сожаления, чтобы наконец сказать себе: так мне и надо. Потому что он убийца. Неважно виновен он напрямую или в косвенном соучастии: каждая смерть на счету Адриана лежала неподъемным гранитным мемориалом на его совести. Ты ещё не убивал… но убьёшь, — любовался он Темной меткой с предыханием и потряхивающимися коленочками, словно деревенщина, парень которой хвастался свежим партаком с её именем, притом набитым с ошибкой, — и, надо же, меня это совсем не волнует!.. Надо же было быть таким уникальным альтернативно-одаренным дегенератом! О, как же он хотел, чтобы Адриан забрал его с собой. Больше всего на свете. В тот последний их вечер в Хогвартсе или в любой потянувшийся за ним нестерпимый день. Ещё бы. Никаких запретов. Никакой морали. Безграничные возможности магии, которые он, вероятно, осмелился бы постичь сразу, как только б окончательно выжил из ума, как Лестрейндж. Затем ещё пару-тройку раз божественно потрахаться, чтоб аж гудели кости, и наконец пропустить заслуженную Аваду. Вот была бы благодать. Ни тебе бесполезных угрызений, ни бесплодных раскаяний, которым не под силу ничего изменить. Всё уже написано. Выгравировано десятками сотен имён на мемориале перед Министерством Магии, к которому он неизмолимо возвращался каждую ночь, и хотя бы во сне из него изливались ничего не стоявшие, накопленные за ещё один прожитый день слёзы. Он не имел на них права, Нейт знал это, но он плакал. И даже не об убитых. Не об их семьях, хотя теперь имел представления, каково это — потерять родителей и как страшно лишь от мысли потерять ребёнка. Он оплакивал свою разорённую душу, свою глупую наивную молодость, свои ошибки, которые не должны были стать настолько губительными. В шестнадцать лет, при должной сопутствующей удаче, ты знать не знаешь о смерти. Она может казаться даже чем-то романтичным в своём изначально чистом замысле вроде «у всего есть начало и конец». В шестнадцать лет, ты можешь сколько угодно разглагольствовать о ней, о её заурядности, загадочности, лёгкости, болезненности и прочих гранях, и при этом ни разу не задуматься о её необратимости. Нейт не задумывался. Он был слепо и по уши влюблён в старшекурсника, в меру оставляющего мнимую свободу движений и в нужный момент подёргивающего его за ниточки, как марионетку. Может, Нейт никогда и не видел мир в чёрно-белом цвете, но до того, как связаться с Адрианом, он прекрасно разделял понятия «истинного добра» и «истинного зла», «истинно правильного» и «истинно неправильного», «истинно хорошего» и «истинно плохого», прививавшиеся ему родителями, ровно как он сейчас, он надеялся, успешно прививал Кэти. Однако для Эйда с рождения не существовало ничего, кроме того, что доставляло или не доставляло удовольствие. Разумеется, Нейт, такой весь уникальный, из кожи вылез, лишь бы соответствовать первой категории. Он говорил всё то, что нравилось Адриану, пока сам не поверил в свои слова, сам подставлял ему все самые больные места, чтобы тот знал куда бить, ублажал его эго из всех щелей, лишь бы тот не потерял интерес, даже оказывал сопротивление, аккурат когда требовалась генеральная пауза, служащая для возрастания драматизма и эмоционального напряжения в музыке, и всё основательнее и откровеннее сходил с ума. Он довёл себя до состояния, что ел бы с его руки, если б пришлось. Углублялся в тёмные искусства, лишь бы блистать впечатляющими мыслишками во время постельных разговоров и слышать в ответ, какой он умничка-благоразумничка, на всём белом свете второго такого нет, ага. Эйд так-то тоже говорил исключительно то, что он хотел слышать. Или Нейт слышал исключительно то, что хотел… а размышления об изощрённых способах пыток над маглами и грязнокровками — всего лишь ведь «невинные разговоры», да?.. Когда он прочёл в «пророке» о доставленном в Мунго парне-полукровке, который навсегда лишился рассудка, прочувствовав благодаря ментальной сцепке всю агонию, через которую Они пропустили его сестру, он попросил Лив забрать полуторагодовалую Кэти и пил чистую водку до четырёх утра, пока в голове не стихли многоголосые раскаты упоротого смеха. «Можно ещё взять близнецов. Говорят же, мол, вы чувствуете боль друг друга на расстоянии. Выйдет иронично и со вкусом» «Нейт, да ты гений!!» Гений, блядь. Больше гений не читал «пророк». Дальше первой полосы. И всё равно, несмотря ни на что, или вопреки, не сдержал слёз над ней, известившей о Его смерти. Единственного человека, способного его понять, принять целиком и полностью и не осудить, потому что Он его и сотворил. Потому что Адриан и был его наклонностью. И теперь, теперь ему представился второй шанс в обещающих избавление от всех убеждений и сожалений глазах, стоило лишь закрыть свои и, насколько хватило бы сил, податься навстречу несомненно тут же бы впившимся в его плоть губам. Он видел, что Эйд только того и ждал. Выжидал, когда он уступит ему хоть одной клеточкой еле удерживаемого на ногах тела, которое тот поймает и замотает в шёлковый умиротворяющий кокон, что позволит навсегда забыть о чувстве вины, совести, стыде и мольбах о прощении, но только после того, как Нейт признает своё поражение и падёт к его ногам. Отдаться. Испариться. Сразу стало бы так легко. А тончайшее бритвенное лезвие в ладони обладало весом в тонну. Но раз у него хватало сил его удерживать, значит, хватит и на ещё одно последнее движение. Адриан с нажимом огладил его под углом челюсти и вернул вторую ладонь на талию, неслучайно задев кожу между ремнём джинсов и футболкой. Приблизился к его лицу, оставив дистанцию в несчастный дюйм. И Нейт, превозмогая себя, чтобы не отвести взгляд, глаза в глаза, сжал лезвие и взметнул его. Потому что он обещал Кэти, что вернётся и больше ничего не сможет их разлучить. Потому что он обещал Лив не пропасть, каким бы пропащим она его ни считала. Потому что он обещал себе хотя бы попробовать наконец набраться храбрости сказать Регулусу всю правду, даже если она ему уже не сдалась. Ударивший по глазам ослепительно ясный свет заставил его шатнуться и рефлекторно заслониться предплечьем, вскинувшемся без каких-либо проблем. Словно он заодно рассёк нависавшую вокруг и вытягивавшую из него все соки завесу. Он снова стоял в кромешной туманной мгле и, наверное, его переполнило бы щенячье счастье, ведь он выбрался хотя бы из власти пресловутых навязанных иллюзий. Однако инстинкты — инстинкты, которые с самого начала велели ему бежать и которыми он по единственному мудрому совету таки проникся — подняли на том же покрывшемся мурашками предплечье волосы. Адриан с полупрозрачной тенью озадаченности на лице нащупал пересекающую горло зияющую горизонтальную прогалину и, оценочно прищурившись, растёр между собой кончики пальцев. Но крови не было. Ни капли. — Ох, Нейт… — вместо неё из оставленной лезвием расщелины струились тоненькие завитки чёрной дымки, — а я ведь хотел с тобой по-хорошему.