After golden years

— Ну уж дудки! Отвратительный план! — С Лунатиком сработало. — Я бы не назвала это так, Питер, — капельку смягчила тон Марлин, скорее ради Сириуса, на лице которого мелькнула тень, отброшенная упомянутым ласковым прозвищем. — Мы все тогда едва не погибли, а Мэри… выехали на одном везении дураков! Все, расставленные по кухне, вокруг стола, призадумались, пересмотрели давние события, немало исказившиеся в приукрашивающей мятежную юность памяти, и повскидывали брови, мол, а ведь и правда. — Зато теперь мы повзрослели, поумнели и можем его доработать, — хмыкнул Джеймс, опираясь вытянутыми руками на спинку задвинутого стула и благосклонно переглянувшись с Сириусом. Лили, чуть за его плечом, отправила вдогонку ручающийся кивок. — Лишь бы не слишком поумнели, — пробормотал Петтигрю, кутающийся в полупальто цвета жжённой сиены у неработающего допотопного холодильника, и в ответ на коллективное замешательство повёл плечом, — …немного везения тут всё ж не помешает. Из коридора показался приглаживающий обеими ладонями взъерошенные, ещё влажные волосы Хартнелл, и Регулус, благодаря расположению, первым перехватил его мятущийся взгляд, скользнувший по его лицу на пол. Все обернулись или изогнули шеи. Марлин, ближе к арочному проёму, выкатила на него глаза, и Стив качнул головой. — Плохо, — исчерпывающе оповестил Стив. — Насколько плохо?.. — оказалось недостаточно Лили. — Я не буду в подробностях описывать, чем пахнет, но одним словом: жареным. У американца было схожее «излучение». И думаю, худшее решение, которое мы только можем сейчас принять, это не предпринимать вообще ничего, — обращаясь только к Марлин. — План, конечно, отвратительный, согласен, но если доработать ту часть, где мы все рискуем отдать концы, — взвесил Стив, отчётливо слышавший их из гостиной, — да, авось и сработает. Марлин, прикрыв на секунду глаза, опустилась на стул в изголовье и ненадолго прикрыла лицо ладонью, коснувшись лба. Все замерли, давая ей время. Лили переступила с ноги на ногу, словно в желании обойти стол и приобнять подругу, как её остановили две одновременно вскинувшиеся пары предостерегающих глаз — Сириуса и Стива — и Лили, в кашемировой изумрудной водолазке и жилетке из овчины, приобняла за плечи саму себя. — Вот ж срань… хорошо! Славно. Где наша не пропадала, да? — завела Марлин светло-русые пряди за уши с аккуратными жемчужными серёжками. — Только на «авось» ставить свою карьеру я пока, простите, не отчаялась, — все полюбовно ухмыльнулись признавшему неудачный выбор оплота надежды Хартнеллу. — Сириус, давай ещё раз. С самого начала. И Сириус, наглядно позабавившись с её директивного тона, начал выкладывать своё видение плана действий с самого начала, а Маккиннон теперь старалась слушать с меньшим количеством скепсиса, чем в первый раз, за что Регулус не брался её винить. У него тоже план вызывал много вопросов, притом не столько с точки зрения представляющегося нереальным, зависящим слишком от многих случайностей и условностей исполнения (так что Регулус бы не спешил списывать со счетов великий «авось»), сколько в глобальном представлении, что́ должно двигать человеком, чтобы добровольно на него пойти. Храбрость — бесспорно, однако без доброй доли безумства здесь никак не обойтись. Как и без личного мотива, за который он объективно был не вправе их судить. Перед ними всеми, прежде всего, стояла задача не допустить усугубления положения до трагического исхода, чтобы не погубить карьеры, репутации, судьбы, и что касается последнего: Римус испокон веков являлся одним из них. Разумеется, они приложат все усилия ради него и, раз уж на то пошло, пожертвуют и карьерами, и репутациями. Они поспорят, попререкаются, пожалуются, но в конечном счёте объединятся и — только в путь — вместе отправятся на самый опасный риск. И Регулус был им благодарен. За то, что они так скоро отозвались на сообщение Сириуса и теперь здесь: готовы ринуться в бой, в бездну, где ему одному просто не справиться. Он знал это, понимал, и до сих пор — с тех, как начался «общий сбор» — не проронил ни слова. Эхо голосов едва пробиралось сквозь гул, пока он подмечал точечные рубцы на лакированной поверхности стола, продольные царапины на выложенном красным деревом полу, очевидно, от ножек стульев, накренённые распашные дверцы подвесных шкафчиков, недосчитывающиеся бронзовые ручки на выдвижных — всё следы, оставшиеся после буйных встреч членов Ордена, непременно превращавших любое собрание в сплошной «базар». Тогда он тоже не мог подать голос. Смиренно наблюдал, как Пруэтты играют с ножом (один близнец растопыривал пальцы, а другой ловко пересчитывал остриём ножа промежутки между ними) прямо на столе цвета умбры, пока Грюм бил новеньким протезом в пол, что-то доказывая Сириусу, и как Регулус ни старался, не мог заставить чувствовать себя на своём месте. Но даже тогда он не испытывал столько раздражения. Почему сейчас? Почему в ушах кипел безмолвный крик? Почему каждую улыбку, что они безвозмездно дарили друг другу, чтобы осветить самый тёмный час, ему хотелось стереть? Почему выказываемого ими неравнодушия было до омерзения мало? И если он в скором времени хотя бы не сполоснёт лицо, его просто вывернет. — …стоп, если вы оба здесь, то с кем Гарри?? — Я забросила его к Уизли. Мы всё равно, посовещавшись, решили в этот раз не пускать его идти за конфетами, а так хоть будет праздник у ребенка. — Артур сказал: им там как раз вампира для полного бестиария не доставало… Регулус, невольно осёкшись за порогом кухни, толкнул себя дальше до поворота по коридору, надеясь лишь, что серебряные брошки ещё защищают его от шестого чувства Стива, который, наверное, единственный из всех заметил его уход.       Так утомительно, да? Постоянно держать марку, притворяться, никого не подпускать к себе на пушечный выстрел… В поднявшихся на него глазах, к ужасу, навернулась стеклянная пелена, и он, зажмурившись, снова склонился к открытому на полную крану. Вцепился в бортики, как тогда в особняке Эйвери, курсировавшего по зале с бокалом в честь успешного нападения на Косой переулок. Особняк Эйвери. Поместье Лестрейнджей. Малфой-Мэнор. Подземная пещера. Ртутная гладь озера. Детский лагерь. Походный шатёр. Монохромный частокол заснеженного леса…       Быстро?       Мгновенно.       Хорошо. Он никогда не сможет забыть, как долго, корчась и синея, задыхался молодой, младше его сейчас, парень в Косом переулке, когда он, побоявшись, что на Аваду не хватит духу, использовал Акселитус. Белла была в восторге. Ведь он мало того, что доказал свою преданность, так ещё и «растянул удовольствие». Он заслуживал столь же мучительной смерти: прочувствовать каждый острый спазм в мечущихся от нехватки кислорода лёгких; но вместо него — мгновенно — погиб Барти. Он всё ещё помнил злорадную усмешку, искривившую лицо Грюма, когда отказался участвовать в полевой операции: но он поклялся себе, что больше не станет никому «доказывать свою преданность». Ни под каким благовидным предлогом. Пожиратели смерти. Орден Феникса. В первом случае он был обязан сойти за своего. Во втором же он не мог отделаться от ощущения себя чужаком. Вплоть до настоящего времени.       Да. Ещё как утомительно. — …да конечно, я ж только оттуда. Они оцепляют районы… эм-м, — замер Хартнелл с маркером над разложенной картой города во главе стола, больше желаемого придав значение его возвращению, — Сити, Камден и Ислингтон! Так, Саутуарк и Хакни патрулирует отряд Аббот, и таким образом, предлагаю устроить засаду в Гринвиче. Возле обсерватории, помните, как раз подходящий голый парк. Мы там будем как на ладони, но в том, кажется, и суть, — почесал Стив затылок. Все — уже с кружками чая подле — смутно потупили на красный крестик, обведённый кружочком. — И двух отрезающих от Сити боро хватит, чтобы Джейкоб с остальными нас не учуяли? — хмурился за очками Поттер. — Должно хватить, — потряс головой Стив, — ну и, судя по «вымершему» радиусу, дементоры разгульничают именно во Внутреннем городе. Бессмысленно ловить рыбу там, где её нет. — Блеск, теперь уповаем на рыбацкие мудрости… — цокнул Сириус. Впрочем, незлобно, а скорее подкрепив безрассудность собственной идеи, пусть и претерпевшей доработки. — Гринвич так Гринвич! — утвердил Поттер, поспешно свернув карту. — Решено. — А на ком приманка-то? — продолжив рыбацкую тему, подул Петтигрю в сложенные рупором ладони и спрятал их в подмышки, — чур не я! Я был в прошлый раз, — пояснил тот конкретно для него, Регулуса, хотя он уже слышал ту историю, скомканную в байку, в одну из пьянок. Оборотные зелья, переодевания — весело, если не упоминать уничтоженный Пожирателями, с ним в том числе, Косой Переулок. Да и с Люпином в то время творились свои злоключения. — Вот ж срань… — повторила Марлин, разминая висок средним и указательным пальцем, притом с сигаретой меж ними, — я совершаю преступление, рискуя своим настоящим и будущим, чтобы защитить своё будущее от риска вскрытия преступления в прошлом. Мозг трещит. — Пойдём вместе, — кинул Стив. Маккиннон, отрешённо смотря вглубь в себя, укугнула. И, по всей видимости, это был ответ на вопрос Питера. — Так, давайте тогда пробежимся ещё раз, — Лили, обогнув стол, вручила ему кружку с жасминовым чаем и лишней сейчас нежностью и вернулась обратно к Джеймсу. — Марлс, Стив, на вас приманка. Мы, чтобы не терять время, рванём к обсерватории, на всякий случай убедимся, что вокруг нет свидетелей, и наколдуем иллюзорные чары. Лучше сразу на весь парк. И как встречаемся, что ж, «выманиваем ублюдка», садим его на рога, и моя лань уж там по мордасам задними копытами накостыляет!.. — удар кулаком по ладони вышел немного смазанным. — За всё про всё… — Погоди, Лили, я думал, ты останешься здесь. — А с каких-таких кочерыжек ты думал, я останусь, Джеймс Поттер? — О-оу, назревает драма. — Не дождёшься, Блэк! Я иду с вами. Не обсуждается. Поттеры воинственно уставились друг на друга, и Стив, в зоне поражения, шустро сориентировался и хлопнул в ладоши. — Кто-нибудь хочет проводить нас с Марлс до двери?? — Я! — хором вскрикнули Сириус и Питер, и все скопом вывалились в коридор. Регулус выволочился последним, успев услышать с кухни имя «Гарри», преодолев половину пути и обжогшись краем глаза о контур дивана-честерфилд в боковом проёме. — Делов-то, — приговаривал Хартнелл, — проникнуть в «Отдел тайн». Управимся быстрее, чем ребята всё «не обсудят», — он отряхнул зонт-трость морковного цвета, сушившийся в подставке у двери, поправил ворот кожаного тренча Марлин с предназначавшейся только ей улыбкой и еле-заметно подмахнул носом, как будто поддев кончик её, отчего она подтаяла и даже смутилась, а Сириус как впервые увидел картину с парусниками у городского причала на стене. Питер нечаянно утащил с кухни кружку чая и теперь маялся. — Моя мама вот постоянно прихватывала с работы степлеры и всякое другое барахло, — продолжил Стив, уже делая шаг непосредственно к выходу, — говорила, на работе воровство не счи… — как вдруг одёрнулся и замолчал, воззрившись на дверь. Не прошло и пяти свинцовых секунд, как в неё постучали. Регулус выпрямился; Марлин, Сириус и Питер подозрительно переглянулись; и Стив распахнул дверь, отшагнув в сторону и открыв всем вид на грозную фигуру стоявшего за порогом. С волос текла вода, не хватало только раската грома и молнии. Промокший насквозь, он поднял смиренный взгляд вместе с тускло подмигнувшим от коридорной люстры галлеоном и подёрнул плечом. Марлин отмерла первой, и Регулусу было не видно лица остальных, но она заискивающе обернулась к Сириусу, который теперь как впервые увидел ковёр с растительным орнаментом и то ли не рассчитывал, что Люпин откликнется на зов, то ли забыл учесть, что Люпин тоже подключён к их «мародёрскому» каналу связи. — Я сам пойду в «Отдел тайн». На вас и так достаточно, — мимолётно оглядев почти всех, уткнул тот взгляд под ноги, — встретимся у обсерватории, ладно? — Прохладно, — осталась недовольна Маккиннон, казалось, выражавшая меньше всех желания умножать свой преступный перечень. — Если и коммуниздить у святая святых Министерства, то делать это со всей ответственностью и строгими правилами транспортировки. Я иду! — Римус, на пару слов?.. — неровно обратился Стив. — Я всё уже решил. — Ну, тогда, — помедлив, отступил тот, — …идите вдвоём! Больше шансов проскочить незамеченными. — Ты уверен?.. — повернулась к нему Марлин, и они о чём-то пошептались, по итогу чего Стив передал ей зонтик и огладил выше локтя сквозь песочный тренч. Непрерывный рокот ливня, вспенивающий придомовую дорожку и тротуары, остался снаружи, коридор потонул в неестественной парафиновой тишине — всего несколько секунд оцепенения — и до них добрался шелест невнятных голосов с кухни. — Ну, я в ахуе, — прошипев, пронёсся мимо него, шатнувшегося, Сириус, — нет, вы это видели?!! Питер, спрятав шею в поднятый ворот пальто, поджал губы и просеменил следом (раз уж вопрос «останется Гарри, в худшем случае, круглой сиротой или наполовину» уступил первостепенность), и он остался наедине с тянущим себя за сжатые в кулаке волосы Хартнеллом. Его ноздри колыхались, брови были на середине лба, глаза навыкате — один в один, как тогда, месяцами ранее, в его кабинете — и, как и тогда, Стив встряхнулся, поправил вздыбившуюся гриву и, бубня «о’кей? — о’кей — о’кей!», двинулся обратно на кухню. Точнее, на взрыв восклицаний. — Эй, ты как?.. Регулус даже не сразу понял, что это по его душу. Ему показалось, Стив уже давно проплыл мимо, и он стоит один в гулком полумраке коридора. Тень. Проекция, безмолвно смотревшая, как брат ломаной куклой падает с лестницы. Призрак, которому бесполезно срывать голос, его всё равно не услышат. — Нормально, — скребнуло по горлу, — со мной всё хорошо, — отпрянул он через силу. — Хэй, хэй, стой, нет, слушай, — ни с того ни с сего завёл его тот в гостиную, убрав от него руки и продев их в карманы ветровки, — прости. Ох… — поморщился Стив, отведя взгляд в сторону, куда Регулус приказал себе не смотреть, не в силах и усмирить загнанное сердцебиение. — Просто послушай, ладно? — Регулус одеревенело мотнул головой. — Они осознают всю тяжесть положения, всю серьёзность и весь кошмар, слышишь? Я знаю, они бывают невыносимы, особенно если собираются вместе. Эти их несносные каламбуры и подначки, будто им море по колено, но... им нужна эта бравада. Это вовсе не значит, что они не напуганы. Напуганы. И за Нейта тоже, Регулус. Просто каждый из них и в мыслях боится допустить, что они могут не справиться и что́ за этим последует, понимаешь?.. сейчас наиболее важно, чтобы ты это понимал, потому что мы понятия не имеем, скольким дементорам придётся противостоять, и на счету каждый патронус. Регулус уже с комом в горле опустил глаза, не вынесшие режущей их прямоты, таящейся за всем так аккуратно сказанным. Прочтённым. И конечно, он всё это знал, понимал и, если бы сохранил хоть каплю хладнокровия, ни за что не допустил бы сомнений. Он вскинул подбородок, кивнул, и Хартнелл, облегченно выдохнув, кивнул в ответ. — Спасибо, — едва ли это можно было назвать даже шёпотом. Стив доверительно улыбнулся и, вынув руки из карманов, пригладил их — явно придержав порыв потрепать его по плечу или что-то вроде — и шагнул в проём. — Так, нет, короче, я всё ж скажу это!.. — Регулус, только посмевший рассчитывать на передышку, повернул голову, и Стив не к добру взмахнул рукой, вмиг обрубив далёкий гомон с кухни. — Он слабеет, Регулус, это так. Слабеет, но он ещё там, вернее, прямо ж здесь! Плюнь на всё: на них, на меня, на то как оно будет выглядеть. Плюнь, подойди и, не знаю?.. поговори? Попробуй. Скажи ему что-нибудь, за что он сможет ухватиться. Что-нибудь, что только имеет значение. Типа, знаешь, — сейчас ведь отнюдь не аккуратно будет, — …от сердца. Стив осклабился, двукратно постучал по дубовой панели проёма и вот теперь, очевидно, чётко намерился его оставить. «Плюнь на всё»… и почему он был твёрдо уверен, что волчье чутье было ни при чём? Забирая Кэти из Сент-Авса, стоя по разные стороны порога, когда Нейт так мастерски держал накладную улыбку, без возможности сказать большее, чем заверить в непоколебимой готовности Меды помочь, он видел, как Хартнелл (сидевший в плетённом кресле и в двух шагах) отвернулся. Обычная ведь — человеческая — внимательность? — Стив. — А? — вернул тот ногу из-за порога. — О чём ты думаешь, вызывая патронуса?.. — вполголоса спросил он, подсчитывая мерно, слишком редко вздымающие грудь вдохи. Девять вдохов. За один до того, как Регулус убедился в неуместности и бестактности личного вопроса, Стив ответил. — На последнем курсе, перед рождественскими каникулами, друзья помогли мне украсить целое озеро, чтобы покорить девушку. Мы полночи катались на коньках, радовались как малые дети и, естественно, все дружно потом свалились с температурой. Это было одно из самых счастливых мгновений в моей жизни, — и сколько теплоты было в слегка потрескивавшем, как полена в камине, голосе Стива, настолько колючий мороз пробежал по коже Регулуса, обернувшегося. — Может, по-идиотски, но я верю, что пока мы помним и ценим такие мгновения, они продолжают жить своей жизнью вечно. И не важно, что случилось потом. Мне нравится представлять, что, где-то там, мы всё ещё катаемся по замерзшему озеру в паре тысяч огоньков рождественских гирлянд… или световых лет. — Не «по-идиотски», — с трудом сглотнул он. Стив, сморгнув отблёскивавшую в розово-закатном свете торшера вуаль, признательно приподнял уголки губ. — Спасибо, друг. Стивен Хартнелл? Да простой свойский парень! — как-то услышал в Министерстве Регулус. Он и сам был того же мнения. Куда растерялась вся его проницательность? Оставленный ему заглушающий барьер, отгородивший от внешней подготовительной суеты, по злой шутке теперь служил дополнительным испытанием: подойди он к дивану — даже не сможет услышать, если кто-нибудь выйдет в коридор. Три ярда. С того же места, где он наблюдал за осмотром доктора Макграта. Дальше которого он не шагнул, едва завидев умиротворённый полупрофиль Нейта и поверив Сириусу на слово. А что бы он сделал? Стал в панике трясти Нейта за плечи? Какой от него ещё сейчас толк? Вконец распуститься? Попросить вернуться? Потому что он обещал Кэти?       С папой ведь всё будет хорошо? — выжидающе смотрели на него коньячные, точь-в-точь как у Нейта, глаза перед домом Андромеды и Теда.       Конечно. Что ещё он мог сказать? Что он может сказать теперь? Один ярд, и воздух ошпарил простывшую грудную клетку. Похоже, Сириус наколдовал согревающие чары, а у него при виде футболки даже мысли не проскальзывало позаботиться об этом — ещё одно подтверждение покинувшего его здравомыслия. Пол-ярда, и его вновь пронял озноб. Ворс ковра поглотил каждый нетвёрдый шаг, и он слышал только свой сорванный пульс. Он помнил, как так же бился в его ладонь пульс Нейта, когда он сжал его запястье — последнее прикосновение, прошлым утром, перед Мемориалом. Не оглядываясь, слегка наклонившись, он провёл кончиками пальцев по едва просвечивающимся под смуглой кожей прожилкам вен, к центру обмякшей горячей ладони, обратно; и, конечно же, ничего, помимо неконтролируемо-нарастающей дрожи в собственном подбородке. Он запрокинул голову к потолку, часто поморгал и на глубоком вдохе опустил взгляд, соскользнувший по гобелену с галантной сценой к сваленной на банкетке куче виниловых пластинок у граммофона на полу, что был загорожен столиком, и рвано усмехнулся. Картинке, по которой, вполне вероятно, после всех стараний Сириуса (сдаётся, засунувшего его голову прямо в трубу) Нейт очнётся и обнаружит, что начисто оглох. Сверху лежал альбом «Sheer Heart Attack» группы «Queen», с которой Нейт принудительно его свёл, когда вскрылось, что ему не довелось познакомиться с легендами, наследившими в магловском мире музыки не меньше, чем «Beatles», о которых он что-то всё-таки слышал (здесь Нейт тоже выпучил глаза). То был третий или четвёртый — точно четвёртый — их вечер, и Регулус с полудня прибирался в арендованном доме, по сути, перекладывая вещи в общем пользовании с места на место, чтобы унять несвойственное, несусветное волнение. Они договорились на восемь вечера, стрелки настенных часов продвигались так медленно, что он не раз проверил их на исправность (работали). Допущенная мысль о прогулке к морю — скоротать пять минут от силы — только завела его в ступор: воспоминания о прошлой встрече на пляже вспыхивали в подкорке ослепляющими этюдами, как если бы кто-то слишком быстро включал и выключал свет в комнате. Он не был пьян, но, признать, возможно, практически залпом вылил в себя бутыль эля, не в силах ни смотреть, ни оторвать глаз от скользящего по отливающим нефтью в лунном свете волнам парня, ни моргнуть в прочной уверенности, что если потеряет его из виду, даже на секунду, то Нейта тут же проглотит океаническая пасть, а он не сможет абсолютно ничего сделать — не ступит в воду, не нырнёт за ним, как и не прыгнул потом с крыши на крышу, что бы его там ни ждало. «Готов открыть мне разум, душу, но тело трогать нельзя, так получается?» — ему было совсем не сложно отдать тело, отдать себя без остатка, потому что в том не было ничего его — «…то, о чём ты в действительности просишь, Блэк, происходит из намного более глубокой откровенности» — но в момент его заворожило само отношение Нейта к легилименции: почтительное, почти трепетное, словно речь шла о высочайшей форме искусства, и при этом она не звучала ни фанатично, ни подобострастно, а в прикосновениях не было ни намёка на обладание, присвоение или даже пользование, несмотря на стойко ощущавшийся на языке почерк Адриана. Нейт целовался практически так же. Практически: неторопливо, не болезненно, в каком-то роде, ему показалось, слишком чувственно, отчего потом всю ночь бросало в жар, стоило припомнить лишь гладившие его под рубашкой сухие от океанической соли ладони. Он был уверен, что на второй-то раз, после «пробного заплыва», Нейт откроет свою истинную натуру и наконец укрепит его веру в повсеместную фальшь, скрывавшую очередной раздутый, развращённый апломб за всеми высокопарными присказками об «откровенности» и «доверии». Да ради Мерлина! Он тогда мог спать исключительно, упившись снотворным; фактически перестал чувствовать вкус еды, а чаще и вовсе просиживал, уткнувшись взглядом в одну точку (завиток узора в орнаменте спинки противоположного стула), пока блюдо окончательно не остывало, и выходил из-за стола; аналогично лежал часами в давно остывшей ванне, рассматривая стыки нефритовой плитки. Ему мерещилось, он застрял в одном мгновении, вцепившись в подлокотники в ожидании вспышки света, которая вот-вот принесёт непереносимую адскую боль, а затем благословенное облегчение в пустоте, но оно никак не наступало. Время текло не сквозь него, а словно мимо. День за днём представлял собой серое безжизненное существование; но хуже всего становилось на приёмах, праздниках: радость, смех, неопознанные голоса были чем-то потусторонним для него. Он сидел на дне глубокого сырого колодца, а вся жизнь буйствовала наверху, где с неумолимой скоростью день сменял ночь. Он был насекомым, заточённым в куске смолы. Идеально сохранившийся образец, который всем не терпится рассмотреть поближе. Если бы легилименция не помогла, если бы он вернулся из Корнуолла тем же, каким покинул Лондон, он бы не выдержал больше ни дня. Если взамен на шанс даже не почувствовать себя лучше, а почувствовать хоть что-нибудь, Нейту требовалось его тело, тот мог пользоваться им и без какой-либо фиктивной обходительности. Он решительно вознамерился обозначить этот момент, как только откроет дверь, раз все карты выложены на стол и отпала нужда в ширме цивилизованного общения. Вот только, когда он её открыл, на стук ровно в восемь вечера, Нейт расхохотался: «святые барсуки, Блэк, ну я как будто пришёл впихнуть пылесос амишам!» — в руках у него была бутылка вина и бумажный пакет с готовой едой из местного ресторанчика, — «расслабься хоть немного, умоляю», — пригласив себя внутрь и выставив за дверь всю его решимость. Они разместились в просторной гостиной, разговор петлял вокруг абсолютно посторонних вещей и предупредительно огибал все личные подробности, и тем ироничнее ему виделась надпись на футболке Нейта, буквально кричащая ему не верить. «Так это ж песня «Queen». С их дебютного альбома» — он нахмурился, Нейт ошеломлённо выпучил глаза, а дальше: дальше больше часа музыкального экскурса с не то чтобы увлекательными комментариями, но Нейт рассказывал их настолько увлечённо, завораживающе, что он внезапно поймал себя на том, что внимательно его слушает, впитывает бархатистый голос и не упускает ни слова. «Чувствуешь? Мелодия «Killer Queen» совсем другая, гораздо чище, кристальнее, легче по сравнению с режущим галопом «Brighton Rock». Перед записью альбома Мэй едва не потерял руку из-за болезни, едва не лишился возможности играть, а для «горящего» человека это, считай что, смерть. Да это, блядь, просто несправедливо! Поэтому именно в «Sheer Heart Attack» его соло наиболее пронзительные, даже яростные. Но только в «Killer Queen» он вновь позволяет себе мечтать, превращает гитару в настоящий джазовый оркестр, добавляет гармонии…» — словно в полудурмане, он непозволительно упустил момент, когда Нейт замолк и успел схватить пристальным, испытывающим взглядом его силящийся подняться на неокрепших, потряхивающихся ногах живой, переродившийся, воскресший интерес. Десять секунд, и на его шею, под угол челюсти, легла горячая, пылающая ладонь, колыхнувшая что-то внутри, что он обездвижил, задержав дыхание, и отпустил его, только закрыв глаза за мгновение до прикосновения к губам. Он до сих пор помнил, хранил, каждое из этих парализовавших его в прошлом, растраченных мгновений, и не пытался вытравливать их, прогонять, даже когда воспоминания незаметно стали понемногу причинять боль, а затем ничего кроме неё, захлёстывающей с головой, разрывавшей на части. Потому что эта же боль дала ему почувствовать себя по-настоящему живым. И если бы его спросили о самом счастливом мгновении в его жизни, одно определенно нашлось бы среди них. — Нейт?.. Оно всё ещё, где-то там, переливалось морскими бликами в рассеянном лазурном свете под невероятно прозрачной толщей воды. И не важно, что случилось потом. — …я всё ещё хочу знать, что бы было на той крыше.

~~~~~~

Под ботинком хрустнуло припорошенное инеем закоптелое стекло, и он прервал шаг, посмотрев вниз на сломанную пополам фоторамку из расплавившегося пластика. Со всех сторон стоял непроглядный молочный туман, витали белые хлопья и звенела мёртвая тишина, а треснувшее стекло отразило эхо сошедшей с гор, которые должно быть скрывались за непроницаемой пеленой, глыбы оледеневшего снега. С обугленной по краям фотографии улыбалась стандартная «европейская» семья: отец с загаром добросовестного газонокосильщика, домохозяйка-блондинка, мальчишка с игрушечным жёлтым самосвалом и, единственный искренне счастливый, лабрадор — снимок, что идёт в комплекте с рамкой в каждом втором магазине товаров для дома. Было в нём нечто такое, что одновременно просило его растоптать и обступить, и Нейт, так и балансируя на одной ноге, перешагнул его, ступив дальше в расслаивающуюся перед ним, держащуюся на расстоянии руки, но никак не заканчивающуюся однообразную мглу. Он оставил попытки кричать далеко позади. Без тени намёка на представление, насколько далеко или давно. Выбрал наобум направление и старался теперь изображать незыблемую уверенность человека, который скорее упадёт замертво от изнеможения, чем остановится и признает, что заблудился или ходит кругами. Впрочем, на второе похоже не было; ему ни разу не попался по пути один и тот же предмет дважды — вероятно, это хороший знак, и если он продолжит идти, то обязательно куда-нибудь да придёт. До рамки он так же набрёл на перекорёженный почтовый ящик с красным флажком (пустой), две пары покоцанных четырёхколёсных роликовых коньков детского размера, кипу пыльных альбомов для рисования со сплошь закрашенными черным страницами, скрипку с проржавевшими струнами и прочие, не его, вещи. Последнее, что он помнил, до того, как он попал сюда: старомодная готическая кухня, его новый друг оборотень, его главный пожизненный фанат — Нейт всё отчётливо помнил и периодически проверял себя, что не забыл. Нельзя забывать. Он не заблудился. Ему нужно только найти что-нибудь своё. Ему было доступно отдаленное понимание, где он, и ещё одно, совершенно ясное, что неоседающие хлопья, иней, пыль — всё это никакой не снег. Из мглы вновь проступило новое очертание, перспектива будто вытягивающегося вдаль фасада, и из развеявшейся при приближении дымки вырос протяжный ряд витрин с обгоревшими фирменными красными маркизами и где почерневшими, где выбитыми окнами магазина игрушек.       — …из-за тебя!.. если бы не ты, они были бы живы!.. мразь!!.. От свиста пронзительного рёва он рефлекторно попытался закрыть уши и шарахнулся, как вдруг что-то звякнуло, отлетев от его ботинка: покачивавшаяся половина полой статуэтки размером не больше ладони. Нейт подобрал часть под ногами, затем вторую — откатившуюся, и соединил две половины когда-то белой фигурки мышки с голубым бантом. Фрагмент торгового ряда за спиной уже исчез, и он, прокрутившись вокруг оси признал, что понятия не имеет, с какой стороны пришёл. Керамическая мышь в руках лупила на него серыми глазами-бусинами. — Ну, и чья́ ты?.. — выдохнул он, уставившись прямо в никуда и, вдруг снова ощутив, как наливаются свинцовой ношей веки, встряхнул головой. Последнее, что он помнил, до того, как попал сюда: он заткнул Блэка за пояс и феерично, надо полагать, отрубился посреди кухни. Да, вроде… и ещё там был Стив! Точно. Подкинув фигурку на ладони, он швырнул её перед собой на манер футбольного мяча — бросок вышел нехорошим, вялым — и, предвидено не дождавшись никакого отзвука падения, развернулся в противоположном направлении; но ни с того ни с сего за спиной всё ж послышалось слабое и тут же смолкшее эхо. Словно бы кто-то пробирался в темноте, врезался в стол с вазой и ловко перехватил её, чтобы не выдать себя. Варианта разворачивалось два: либо туда ему и надо, либо надо бежать оттуда нахрен. Вот только сил бежать и в помине не было. Каждый новый шаг давался тяжелее предыдущего, туман будто проникал в голову, распаривал мысли, размягчал органы, затормаживал реакции. И когда он обернулся к очертанию далёкого статичного, но точно повёрнутого к нему силуэта, Нейт даже не удивился. Шаг назад только перенёс его ещё ближе. Казалось, твёрдая поверхность под ногами стала проваливаться и отнимать ещё больше сил, а в следующий миг он увидел, что вскарабкивается по покрытым известью человеческим телам, но то наблюдение и весь его ужас укрылись от понимания. Они смахивали на белые дьявольские силки, только с обратным принципом действия. Ему нельзя было останавливаться, иначе он увязнет. Последнее, что он помнил…       …а это же печать дома Блэк?.. Запечатанный молочный конверт, то самое письмо, которое он получил и не удосужился прочесть меньше двух недель назад, перевернулся в облачённых в черные перчатки руках обратной, пустой стороной вверх, и он — сразу?.. минуту спустя?.. вечность? — скользнул взглядом по тёмной, усыпанной частицами пепла мантии с откинутым капюшоном… у мглы отравляюще-карие глаза, волосы с пламенным отливом…       Нейт?.. — Ты мёртв, — перебил он ещё одно призрачное эхо и хотел было оглянуться, как ярко очерченных губ коснулась самодовольная ухмылка, с которой тот спрятал, похоже, единственную его личную вещь во внутренний карман мантии, и всё в нём замерло. Пусть он видит его прямо перед собой воплоти, пусть пожирает глазами никогда не тускневшие для него грубые выразительные черты, пусть не в силах сейчас подобрать объяснение следам ушедших лет в новообразовавшихся редких линиях мимических морщин, но пока он не услышит тот самый низкий голос, а не тень изощрённого наваждения, и так сквозящего в его голове, он будет считать, что тронулся умом.       …я всё ещё хочу… — Разве? — наклонил Эйд голову, забавляясь.