Цвет ветра

Западный ветер с самого утра принёс прохладу и несколько крупных кучевых облаков, похожих на комки сахарной ваты, которую небрежно обмакнули в голубичный сироп и подали к столу. Верх облаков был пушистым, мягким и совсем невесомым, а низ — тяжёлым, тёмным и словно мокрым. Ну точно сироп. При мысли об этих аппетитных облаках Адаму снова захотелось перекусить, хотя на часах была только половина десятого. Его поднимали рано, около шести, помогали одеваться, заставляли делать бодрую зарядку и ровно в семь кормили в большой столовой. Раньше он завтракал вместе с родителями, после чего неизменно провожал отца каждый день на работу, теперь же компанию ему никто не составлял. Совершенно один он сидел за просторным овальным столом тёмно-терракотового цвета, один медленно поедал овсяную кашу, сваренное вкрутую яйцо, один пил чай с сушёными абрикосами и виноградом. После еды он аккуратно вытирал лицо и рот и складывал салфетку на стол, рядом с пустыми тарелками. Отца Адам не видел уже год, а его мать постепенно угасала на глазах, как догорающий фитиль восковой свечи. С каждым днём всё глубже болезненная пучина затягивала эту молодую женщину, и точка невозврата уже явно была давно позади. Адам привык, хоть и не без эмоционального сопротивления, что мама постепенно перестала совершать вместе с ним долгие прогулки и походы к заливу, всё реже выходила из своей комнаты и последнее — самое щепетильное — перестала навещать его перед сном и целовать на ночь. Страшнее всего было то, что он принимал как должное все происходящие с ней изменения и не мог никак на них повлиять. В семь тридцать у него начинались занятия с гувернанткой, мисс Эддерли, которая три года назад приехала из Стаффордшира в Лондон в поисках работы. Отец Адама, мистер Флит, нашёл юную девушку по объявлению в газете и тут же написал ей письмо, предложив роль гувернантки для своего сына на смену его первой няни, которая, не затруднив себя рабочими обязательствами, вышла замуж, когда ей представилась такая возможность, и незамедлительно покинула семью. Адаму было пять, когда он остался без попечения няни на плечах своих родителей. Через шесть дней после того, как пришёл ответ на запрос мистера Флита, первым же поездом из Лондона с пересадкой на омнибус в ближайшей к северу от них деревне приехала и поселилась в их просторном доме мисс Эддерли. Ей было двадцать два, она была стройна и вполне приятна на вид. Тонкие светлые волосы она каждое утро собирала в аккуратный пучок, носила юбки приличной длины и в целом производила впечатление совестливой и добропорядочной девушки. Ей приготовили угловую комнату на первом этаже, где до неё жила няня. В комнате было три небольших окна, два их которых выходили на поле и дорогу к дому, а третье, боковое — на лес и маленький кусочек пролива, сине-серым пятном кротко выглядывающего из-за деревьев. Адам приходил на уроки в эту светлую комнату, обставленную очень уютно, хоть и скромно. Мисс Эддерли, как он выяснил из собственных наблюдений, любила заниматься шитьём и вязанием, поэтому интерьер комнаты за три прошедших года довольно густо наполнился различными искусно вышитыми салфетками, вязаными игрушками и прочим. Особое внимание Адам уделял коричневому медведю, сидящему на простом деревянном комоде. Медведь появился здесь больше года назад, в один из тёплых весенних дней, когда за окном была слышна капель. Глаза его представляли собой две маленькие чёрные пуговки, которыми он взирал со своего комода на окружающий мир. Первым уроком была математика, и сегодня они с мисс Эддерли проходили дроби. Она не раз повторяла, что он очень способный ученик и осваивает образовательную программу на два-три года быстрее, чем его сверстники. Родители же всегда считали, что дело здесь было в способностях не сына, а скорее учителя, поэтому разрешали гувернантке брать дополнительные выходные во вторую и четвёртую пятницу месяца. Мисс Эддерли старательно вывела на бумаге ровный прямоугольник без изъянов и нарекла его сэндвичем, а затем разделила на четыре ровные части, попросив Адама закрасить одну часть, которую он мог бы отдать ей. — Я дам вам ровно половину, — убеждает её Адам и пытается закрасить две части, но она мягко останавливает его руку и говорит, что на диете. — Но вы же любите ветчину? — непонимающе взирает на неё Адам золотисто-жёлтыми глазами. — Что ж, люблю, конечно. Хорошо, дай мне половину, — послушно соглашается она. — Но половину своей половины я отдам Энни. Энни — их прислуга и добрая подруга мисс Эддерли. Вечерами они запираются в комнате Энни за лестницей и играют в карты, полагая, что никто не знает. — А я тогда половину своей половины, то есть четверть, отдам маме… если она захочет. Карандаш в руке Адама на секунду словно хочет выпасть из пальцев, но он лишь крепче сжимает его. Мисс Эддерли отвлекает его и предлагает взять другой сэндвич и прибавить к нему «несъеденную» часть от старого. Затем они делят один сэндвич на четыре части, а другой на шесть, и начинают складывать дроби с разными знаменателями. У Адама это выходит ловко, поэтому вскоре они переходят к умножению, а в конце занятия мисс Эддерли просит его взять условное целое число, разделить на обратную дробь и полученное значение сложить с другой дробью. Он почти не думая выполняет череду последовательных действий, методично распутывая клубок, который она для него запутала, и получает верное решение. Девушка искренне радуется успехам своего подопечного и обещает в следующий свой выходной привезти из города для него подарок. Мысль о подарке ненадолго затмевает остальные, и Адам слегка путается в словах и сбивается, прочитывая за следующем уроке — чтении — наизусть стихи Шарлотты Бронте: Душа встрепенулась, как птица живая, И в небо взлетела, на крыльях паря; Свистит вольный ветер, меня обдувая, Проносятся мимо леса и моря… Во время обсуждения стихотворения Адам то и дело косится в открытое окно, откуда в комнату проникает свежий ветерок, заставляя кожу на голых коленках покрываться мурашками. Мальчик хватается за плотную ткань шортов и тянет их вниз, пытаясь закрыть ноги сильнее. Это замечает мисс Эддерли. Она встает и грациозным движением захлопывает окно, останавливая приток воздуха. Через несколько минут Адам согревается, но продолжает бросать взгляды на улицу, где ветер колышет высокую траву в поле и нещадно треплет кроны берёз и дубов вдалеке. Многочисленные деревья с такого расстояния образуют собой цельную зелёную массу, становясь будто одним целым организмом, дышащим едино с остальной природой, качающимся вместе с западным ветром. Следующий час Адам безошибочно улавливает семантику разбираемых произведений, погружается в их содержание настолько глубоко, насколько это от него требуется, познает суть нового материала, но всё равно чувствует себя несчастным. Всё нутро его рвётся на улицу, к заливу, где ветер, предвестник бури, яростно треплет солёную воду, которая рваными волнами хлещется о каменистый утёс, разбивается на миллионы маленьких капель и издаёт такой пронзительный шум, что больно ушам. — Адам, идём гулять сегодня? — слышит он вопрос гувернантки и активно трясёт головой, соглашаясь с предложением. — Я хочу на берег, — говорит он твёрдым голосом, не терпящим возражений. — Сегодня будет шторм, — предупреждает его мисс Эддерли. — Ветер крепчает… Он прекрасно это знает, именно поэтому и просится туда, где сможет ощутить всю силу и мощь природы. Зачем ему спокойные и скучные воды Английского канала в солнечный погожий день? Энни помогает ему застегнуться, пока он ждёт свою гувернантку в холле дома, как истинный маленький джентльмен. — Мистер Флит, сегодня плохая погода, — предупреждает его горничная, — возвращайтесь скорее. На обед будет жареная треска и брокколи с сыром, ваши любимые. Энни всегда обращается к нему так же, как и к его отцу — «мистер Флит», и Адаму очень льстит эта субординация, в которой он чувствует себя значимым, несмотря на то, что ему всего восемь. — Не волнуйтесь за меня, мисс Энни, я не заставлю ждать себя к обеду, — покорно отвечает он и манерно делает лёгкий поклон. Горничная слегка краснеет от этой показательной вежливости и спешно удаляется в сторону кухни, где с удвоенной силой принимается за чистку трески. Через пару минут по лестнице спускается его гувернантка, плотно застёгнутая в бежевый плащ для прохладной погоды. На светлую макушку девушка нахлобучила тёмно-синюю шляпку, а на изящные руки натянула в тон ей осенние перчатки. Сегодняшний день был первым прохладным днём после длинного тёплого лета. Мисс Эддерли несёт в руках большой зонт на случай дождя, который, по всем признакам, уже приближался к ним с запада. Кучевые облака, ещё несколько минут назад напоминавшие сладкую вату, теперь походили скорее на рваные капли чернил грязно-синего цвета, хаотично расплёсканные по всему небу. Небо серым покрывалом возвышалось над этими каплями, словно пытаясь прибить их к земле вместе с пылью, висящей над дорогой. Они ушли уже достаточно далеко от дома, и Адам обернулся, чтобы в который раз оценить его размер. Одиноко стоящий среди поля, лишь с одной стороны скрытый густой дубовой рощей, дом смотрится издалека небольшим. Хозяйственные постройки рядом с ним так и вовсе походят на домики для термитов. Подумав об этом, Адам хихикнул вслух, и мисс Эддерли смерила его строгим взглядом из-под своей шляпки. Она очень не любила холод, поэтому ей прогулка не приносила никакого удовольствия, в отличие от её подопечного. — Мисс Эддерли, вы думаете о том, как бы скорее вернуться домой, отобедать и приняться за чтение своей книги, верно? — задумчиво спросил Адам, пнув пыльный камень, валяющийся на дороге. — Вы совершенно правы, мистер, — ответила гувернантка. — Вам бы тоже не помешало провести этот холодный день дома, в библиотеке вашего отца. По крайней мере, вернувшись, он был бы рад обнаружить вас скорее за книгами, чем слоняющимся по улице без дела. При упоминании об отце Адам притих. Год назад, когда мама почти насовсем слегла в своей постели, отец уехал в какую-то рабочую поездку и с тех пор не вернулся. Адаму сообщали, что он присылал письма и передавал ему привет, но он считал, что это были какие-то недосказанности и глупые отговорки, одни из тех, какими вдоволь пользуются взрослые вместо того, чтобы сказать правду. По крайней мере, Адам был бы более счастлив, узнав точно, ждать ему отца или нет. По лицу матери он уже давно не мог считать никаких эмоций, разговоры с ней не приносили ничего, кроме новой порции утешительных клишированных фраз, которыми он был сыт по горло. — А вы как думаете, мисс Эддерли, мой отец вернётся домой? — Я полагаю, что тебе не стоит забивать свою чистую прелестную головку такими сложными вопросами. Когда придёт время, ты выяснишь это сам, — весьма по-философски произнесла она и, пропустив тяжёлый вздох Адама мимо ушей, предложила: — Давайте-ка лучше повторим «Строки, сложенные в лесу в ветреный день» на французском. Мама будет рада услышать ваше выступление сегодня за чаем. Они подходили к утёсу, когда на дорогу упало несколько дождевых капель. Выжженный летним солнцем жёлто-коричневый суглинок мгновенно впитал их, размачивая образовавшуюся на поверхности тонкую сухую корочку. Волнительная трель овсянки со стороны леса мгновенно прекратилась; её сменил пронзительный свист коршуна, камнем падающего с небес на землю. В скошенном пшеничном поле он приметил и поймал довольно крупную мышь, покинувшую одну из сотни нор, наспех устроенных под стернью. Коршун устроился неподалёку, прямо на небольшом стожке сена, и в несколько мгновений поглотил свой обед. С запада наплывала огромная антрацитово-синяя туча, поглощающая ещё не тронутое облаками небо. Она накрыла тяжёлым, неподъемным одеялом макушки деревьев, затянула в себя кусочек голубого, ещё не тронутого грозой неба и направилась прямо к блёклому солнцу, спрятавшемуся за крохотным белым облаком, желая поглотить и его. Едва начавшийся дождь прекратился, уступив место порывистому холодному ветру, двигающему эту тучу. Цветущие кипы вереска пушистыми розовыми охапками синхронно приминались к земле, повинуясь порывам; багульник же был более устойчив, давая ветру отпор. Адам, увидев так близко буйные воды пролива, как и в первый раз, перешёл на бег, оставив позади сопровождавшую его гувернантку, и пустился к самому краю утёса, очарованный и вдохновлённый этой будоражащей его сознание стихией. Вода живо неслась по поверхности пролива, собираясь во взлохмаченные гребешки, а те, подхваченные течением, росли, набирая скорость и, в конце концов, превращаясь в злобные огромные буруны, с силой обрушивались на камни, вмиг рассыпаясь на миллионы прозрачных хрусталиков и превращаясь в ничто. Это происходило снова и снова и не имело конца. — Ла-Манш, — спокойно подытожила мисс Эддерли, удовлетворённо кивнув проливу, словно поздоровалась с ним. Поток воды особенно гулко ударился об утёс, разлившись целым каскадом белой пены и неистово шипя, поприветствовал гостей, и тут же подался назад, как тигр, готовясь к следующему прыжку. Камни, о которые бились волны одна за другой, казалось, никогда не были сухими и никогда не будут, давно признав воду родной стихией. — Я видеть желаю, как вихрями пены морскую волну растрепал ураган, я слышать могу, как бросаясь на стены прибрежных утесов, ревёт океан! — Громко провозгласил Адам знакомые ему строки Шарлотты Бронте, обращаясь к проливу. Его лицо озаряла лучезарная улыбка, которой не могли помешать ни капли ледяной воды буйствующего пролива, ни, тем более, свирепый ветер, от которого немного кружилась голова. Адаму казалось, что ещё немного, и особенно сильный порыв уронит его прямо в эту голодную пучину, на острые камни, и зубастые злобные волны поглотят его так же, как поглощают утёс. — Сейчас начнётся гроза, — услышал он голос гувернантки за спиной. — Идёмте домой, мистер. Я взяла с собой зонт, но предпочла бы не иметь причин им воспользоваться… Адам повернулся к ней и спрыгнул с небольшого валуна, на котором стоял, затем важно расправил свой сюртучок и двинулся в обратный путь, выслушивая бестолковую болтовню за спиной. — Вернёмся домой и проведём урок истории, пока не пришло время обеда. Продолжим тему войны Алой и Белой розы. Если вы желаете знать моё мнение, мистер, то я рекомендую вам больше времени посвятить чтению литературы, учитывая огромную библиотеку, собранную вашим отцом… Он чуть ускорил шаг, чтобы ветер заглушил эти наставления в его адрес, желая насладиться красотой и величественностью природы до того, как он вернётся домой и сможет созерцать улицу лишь из окна своей комнаты. Вряд ли ему позволят сегодня ещё раз выйти на прогулку, учитывая надвигающуюся грозу. Когда они пересекали поле по вытоптанной дорожке, слева от них угрожающе загрохотало, будто небеса разверзлись, выпустив наружу долгое время сдерживаемый рёв. На улице уже было темно, как в ранний вечер, и только хаотичные, искромётные разряды молний освещали дорогу, лес, скошенный луг и их дом вдали. Секундные, но яркие до боли в глазах импульсы, словно вспышки фотоаппарата, то и дело разрезали серое-синее небесное полотно на тысячи кусочков, и нельзя было предугадать, в каком кусочке неба появится следующий. Адам отсчитывал время до того, как после вспышки раздастся гром, и обнаружил, что время почти всегда одно и то же — семь секунд. Он нашёл этот факт весьма занятным и пообещал себе найти книгу о природных явлениях, чтобы изучить грозу подробнее. Он был не склонен обсуждать новые факты об окружающем мире с другими людьми, полагая, что они и так всё знают и в лучшем случае сочтут его наивным и сентиментальным. Он с раннего детства находился в среде одних только взрослых и, взращённый в условиях чопорности и порядка, просто не умел поддаваться изменяющимся эмоциям. Его взгляд на все вещи был далеко не взглядом восьмилетнего ребёнка, и казалось, никто вокруг этим даже не заботился. Все сдержанно радовались его успехам и его жадному поглощению любых знаний так, будто иначе быть не могло. Адам прекрасно мог влиться в любой великовозрастный коллектив и даже поддержать светскую беседу, но совершенно не нашёл бы общего языка с другими детьми. Для него существовал только один ребёнок на свете — и это был он, маленький мистер Адам Флит. На уроке по истории было очередное сражение в бесконечной войне Ланкастеров и Йорков, предпосылки и результаты которого Адам абсолютно безошибочно, впрочем, безо всякого интереса называл, словно зная все возможные грани человеческой натуры, не имеющей от него никаких секретов. Затем был обед, после которого у Адама было несколько свободных часов, и, как правило, в это время он запирался у себя в комнате, собирая настоящий маленький корабль с парусами, или же навещал маму с книгой, читая ей, пока мисс Эддерли не уводила его из спальни, говоря, что маме нужен отдых. Сегодня Адам не хотел ни того, ни другого. Ему сообщили, что после ланча миссис Флит улеглась на послеобеденный сон, и беспокоить её категорически нельзя. Мама в последнее время много спала или просто лежала в кровати даже в светлое время суток. Как бы не старался развлечь её Адам, её не интересовало больше ничего на свете: ни корабли, ни книги, ни математика. Наконец, он решил выйти на улицу и собрать для неё букет садовых цветов, потому что, в конце концов, решил он, взрослые всё же иногда радуются ужасным нелепым мелочам. Он тихо прокрался к двери и, даже не утрудив себя надеванием пальто, вышел из дома. За пару часов на улице ничего не изменилось — та же сухая гроза без единой капли дождя, тот же порывистый ветер, треплющий деревья и кусты. Его внимание привлекли огромные пурпурные и нежно-розовые пионы, кренившиеся под собственной тяжестью к земле. Он подошёл и робко тронул кончиками пальцев кусты, будто спрашивая у них разрешения себя сорвать. Кусты были не против: во всяком случае, они не дали отрицательного ответа и только колыхнули тёмно-зелёными листьями от очередного порыва ветра. Плотные стебли с хрустом ломались, выпуская на срезе липкий сок и капая им на ладони мальчика и на пожухлую траву. Сока было много, и мальчик побеспокоился о том, не причинил ли он вреда растению своими действиями. — Простите, это для мамы, — прошептал он кустам. — Я так хочу, чтобы она поправилась. Я готов выучить, если для этого придётся, всех Плантагенетов, вот только боюсь, это ей уже не поможет, — закончил он надрывным голосом. Адам почувствовал щипание в носу и тут же утёр его длинным рукавом рубашки, поспешив уйти из сада с букетом пионов. Он уже не маленький мальчик, чтобы поддаваться любым сантиментам, и к тому же от слёз у него всегда начинала нестерпимо болеть голова, поэтому важно было не допустить такого. Закрыв за собой калитку, ведущую в сад, он остановился, невольно наблюдая картину, которую мисс Эддерли могла бы назвать: «Перед разверзнувшейся бурей», и совсем не беспочвенно. Ветер сменился и принёс с северо-востока гигантскую чернеющую тучу, при виде которой Адам весь покрылся мурашками. Прежде ему ещё не доводилось сталкиваться с таким внезапным погодным катаклизмом. Прежде унылое, серое осеннее небо сейчас сделалось поистине угрожающим: пурпурно-синие грозовые облака надвинулись, заслонив собой утреннюю небесную тишь и последние солнечные лучи, наползали друг на друга, злобно искрясь от этой невыносимой давки, и напоминали теперь толстый слоёный пирог, сильно подгоревший. В воздухе повис навязчивый запах озона. Адаму стало вдруг душно, и он понял, что ветра больше нет. Не в силах упустить такое буйство погоды, он замер, как статуя, посреди желтоватой истоптанной травы, с букетом отцветающих поздних пионов. Мурашки переместились с его спины на руки и предплечья, он оторвал взгляд от неба и посмотрел на себя, обнаружив целую вереницу муравьёв, тянущихся дорожкой по рукаву его рубашки вверх, к шее. — Ой! — Вскрикнул он от неожиданности и, уронив цветы, принялся немедленно отряхиваться. По крайней мере, дюжина расторопных насекомых свалилась на землю от его нервных извиваний и бросилась врассыпную, пытаясь отыскать своё убежище. Ещё столько же Адам заметил внутри огромных бутонов и попытался выловить всех, прежде чем заносить цветы в дом. Однако после одного успешно пойманного муравья в нежных лепестках он находил ещё два, и в дом мальчик забежал уже под оглушительные раскаты грома и с силой свалившиеся с небес на землю потоки воды. В доме было слишком тихо, но Адам почувствовал запах голубичного пирога, который Энни пекла к чаю. Он разулся, чтобы не стучать ботинками, и на цыпочках пробрался сперва в библиотеку, а после, осмотревшись в ней, в гостиную, которая располагалась сразу за столовой. От кухни, где хлопотала Энни, его отделяли два арочных пролёта, но он, воодушевившись воспоминаниями о книге про японских синоби, представил себя тенью и сновал по комнате от одного серванта к другому в поисках красивой вазы. Наконец, поиски были завершены. С помощью стула мальчик дотянулся до верхней полки и вытянул вазу из хрусталя, украшенную тончайшими причудливыми узорами. Адам посчитал, что его букет будет достоин лишь этой вазы и не разменивался на меньшее. Он наполнил её ледяной водой из рукомойника, пока горничная выносила из кухни в кладовку огромный бочонок муки, и погрузил цветы в воду. Мокрыми ладошками держа огромную вазу, он поспешил в родительскую спальню, где мама отдыхала после обеда, стараясь по-прежнему не попадаться никому на глаза. Ему не хотелось, чтобы первая красота свежесрезанных пионов досталась кому-то кроме Неё. Он не без труда преодолел лестницу, всё ещё ступая по деревянному полу в одних гольфах, тихо и почти неслышно для других обитателей дома, на втором этаже повернул налево и оказался перед закрытой дверью спальни. Ему пришлось поставить вазу на пол и открыть дверь, после чего он просочился внутрь. Здесь он мог оставить роль синоби и вернуться к роли маленького преданного ребёнка. В родительской спальне было немного мебели, но большое пространство отнимала огромная кровать, расправленная и немного всколоченная. Посреди неё лежала молодая женщина двадцати шести лет, хрупкая, бледная настолько, что почти терялась на фоне белого постельного белья с лёгким голубым вышитым вручную ей же рисунком. Глаза её были закрыты, руки сложены на груди, словно в бессильной мольбе богу, светло-русые длинные волосы, собранные наспех в тонкую косу, разметались по мятой перьевой подушке. Она больше напоминала мумию, чем живого человека. Адам, не смутившись этим странным сходством, хоть и принимая его как должное, подошёл ближе и водрузил вазу с цветами на прикроватную тумбочку. Женщина распахнула серые глаза и слабо улыбнулась. — Мой малыш, — ласково обратилась она к мальчику. Адам не без труда взобрался на её огромную кровать и, свесив ноги, потупился. Она протянула к нему тоненькую, почти прозрачную руку, и он послушно взял её, несколько смутившись. — Мама, я принёс тебе цветы… — Я вижу, милый. Они такие красивые, совсем как ты, — её рука крепко сжала его маленькую руку, и он тут же почувствовал себя спокойно и уверенно. — На улице дождь? — Да, — просто ответил он. — Я постараюсь встать к чаю. Цветы такие красивые, спасибо тебе, — повторила она, не переставая улыбаться. Улыбка — это единственное, что могло украсить её в этой затяжной и тяжёлой болезни. Адам был горд и доволен собой, что сумел заставить маму улыбаться и, может быть, хоть ненадолго забыть о плохом самочувствии. — Мисс Энни печёт пирог с голубикой, — торжественно сообщил он. Мама не ответила и устало прикрыла глаза, глубоко вздохнув. Руку Адама она так и не отпустила, и он осторожно прилёг рядом, чтобы не побеспокоить её. Так они лежали очень долго. Адам слушал шум дождя и биение особенно крупных капель о черепицу на крыше, слышал изредка размеренные шаги мисс Эддерли по лестнице, которая, судя по всему, искала его в его комнате, но не нашла, но громче всего он слышал мамины равномерные вдохи и выдохи раз в несколько мгновений. Этот звук казался ему лучшим звуком на всём белом свете, и скоро он настроил собственное дыхание так, чтобы дышать с ней вровень. — Мистер Флит! — услышал он назойливый голос рядом с собой и открыл глаза. — Вставайте! Оставьте миссис. Пусть она хорошенько поспит, она с вами глаз не сомкнула… А где ваши ботинки? — Мама? — спросил Адам, понимая голову. Женщина лежала расслабленно, откинувшись на подушки. Глаза её бесцельно бродили по интерьеру комнаты, и казалось, будто она находилась уже не здесь, а в каком-то своём мире. — Пойдёмте, — Энни взяла его за руку и увлекла за собой. — Я отведу вас к вашей гувернантке. Вам нужно ещё почитать до чая… — Мамочка, — жалобно позвал он, оборачиваясь на кровать. — Ну что же вы, как маленький совсем, — строго захлопотала Энни. — Маме нужно побыть одной. Она спустится к ужину, а пока я принесу ей чай и пирог. Ни к чаю, ни к ужину мама не спустилась. Мисс Эддерли и Энни то и дело переглядывались между собой, и значение этих взглядов Адам не понимал. Это походило на какую-то игру, правила которой мальчику были ещё неизвестны. Поздно вечером, после ужина, Адам, переодетый в свою клетчатую пижаму и стоящий на коленях в изножье кровати в молитве, услышал шум мотора. Наскоро дочитав молитву, он выглянул в окно, пытаясь найти источник шума. Маленькое окно его спальни выходило на дорогу, ведущую к дому, но самой машины он отсюда не видел. Он на цыпочках подошёл к двери из комнаты и приоткрыл её, прислушиваясь к звукам. Через минуту он услышал голоса в холле и коридоре, которые принадлежали Энни и какому-то мужчине. Слишком поздно было для дружеского визита. Когда стук тяжёлых ботинок раздался на лестнице, Адам спрятался обратно в комнату, но оставил небольшую щель, чтобы следить за ситуацией. Мужчина, как он понял, прошёл в родительскую спальню, Энни прикрыла за ним дверь и спустилась на первый этаж. Комната Адама неожиданно распахнулась, впустив его гувернантку. — Адам, тебе пора ложиться спать. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, — потрепала она его макушку, но в прикосновении этом была тепла не больше, чем в забытом на столе и остывшем чае, и уж точно оно не походило на мамины ласки. — Кто там приехал? — хозяйским тоном поинтересовался мальчик, оставив субординацию и обыкновенную свою вежливость. Мисс Эддерли явно не ожидала такой прыти и, изначально приняв решение скрыть завесой тайны личность посетителя, поменяла своё мнение. — Это доктор. Он приехал проверить, как дела у миссис Флит. Но тебе лучше лечь в кровать, — строго добавила она. — Ладно, — послушно согласился Адам и демонстративно лёг в постель, натянув одеяло до подбородка. Гувернантка смерила его строгим взглядом, закрыла на ночь окно и погасила газовую лампу на комоде. — Доброй ночи, мистер, — более добродушно произнесла она своё обычное пожелание и быстро вышла из его спальни, плотно закрыв за собой дверь. Адам несколько минут лежал без движения, не слыша посторонних звуков, кроме волнительного биения собственного сердца, а затем всё-таки решился встать и снова вести наблюдение у двери. В коридоре второго этажа было очень темно, и свет от лампы пробивался лишь из комнаты мамы, где был доктор, а также с первого этажа. Энни ещё не погасила большую люстру в гостиной. Ждать пришлось долго, так долго, что у Адама затекли ноги, и ему пришлось сесть на колени и подсматривать в дверную щель снизу. Ещё через несколько долгих минут он прислонился спиной к холодной стене своей комнаты и почти уснул, когда дверь маминой спальни неожиданно распахнулась, выпустив мужчину. Он тихонько прикрыл её за собой и спустился на первый этаж, стараясь не наступать на особо скрипучие половицы, хотя выглядело это так, словно грузный гиппопотам пытался прокрасться мимо спящих кур. Адам прыснул в кулак и выбрался на четвереньках из комнаты, ползком добравшись до оградки, через которую можно было увидеть часть холла и коридора внизу. Он услышал оттуда голоса. — Я заеду завтра утром проверить её ещё раз, — сообщил доктор кому-то внизу, видимо, Энни и мисс Эддерли. — Но скажу сразу: вряд ли она протянет до утра. У Адама сердце ухнуло куда-то вниз, в область желудка. Он не услышал того, что мужчина говорил после этой злосчастной фразы, и не хотел слышать. Уши наполнились гулким шумом, напоминающим прибой Ла-Манша перед грозой, а глаза — влагой. На ватных ногах он поднялся с пола и быстро добрался до материной комнаты, чтобы найти её там, свою бесценную, всё так же лежащую на кровати. В той же позе, что и днём, когда он оставил её. Адам плотно закрыл дверь и забрался в её тёплую постель. — Мамочка, мамуля! — взволнованно шептал он и увидел, как уголки губ женщины едва дрогнули. Он прижался к её груди и услышал неизменно ровное сердцебиение, которое он во что бы то ни стало должен был сохранить. Он решил, что будет всю ночь напролёт греть её своим телом и не даст ей остыть. Газовая лампа в комнате всё ещё слабо горела, и мальчик увидел крошечную чёрную точку, ползущую по белой простыне. — Ах ты, — негодующе прошипел он, поймал муравья и, со всей злостью сдавив его пальцами, выбросил на пол. — Не волнуйся, мамуля, я тебя от всех буду защищать. Но и ты меня не оставляй одного, пожалуйста, — жалобно добавил он. Не услышав ответной реакции, он заботливо укрыл её тонким простёганным покрывалом и свернулся возле неё в комочек, собираясь лежать рядом с ней всю ночь. Последний раз он спал с мамой, когда ему было четыре, и с тех пор об этом остались лишь размытые, хоть и приятые воспоминания. Ночь выдалась для Адама поистине беспокойной. Его то и дело навещали тревожные сны, между которыми он просыпался и судорожно прислонялся к груди матери, с облегчением улавливая крепкое биение сердца. Он радовался этому, как младенец, и вновь засыпал. В один из отрывков ему приснилось, как он и мать стояли на огромном валуне, а со всех сторон к ним стекались огромными чёрными волнами, словно прибой, муравьи, от которых Адам еле успевал отбиваться, защищая себя и мать. Наконец, он открыл глаза и обнаружил, что за окном уже светает. Наступление утра показалось ему огромным облегчением после длинной ночи с многочисленными пробуждениями. Он уже привычным движением повернулся и прильнул… к холодной простыне. — Мама! — от ужаса закричал он во всё горло и вскочил, как ошпаренный. Запутавшись в штанах пижамы, он затормозил у кровати и чуть не упал, а потом, выправив их, ринулся к двери что есть сил. — Мама, ты где? — настойчиво вопрошал он у сумеречного коридора, но так и не слышал ответа. Он влетел в свою комнату, затем в гостевую, что располагалась в самом конце коридора и уже давно пустовала, скатился почти кубарем по лестнице и обнаружил Энни, закутанную в тёплый ночной капот. Она ловко извернулась и поймала мальчика, с силой прижав к себе. — Энни, где мама… — хныкал он и, всё сильнее чувствуя неладное, забился в объятиях горничной ещё больше, чуть не кусая её за руки. Женщина держала его так крепко, как только могла, но любовь ребёнка к матери была намного сильнее хватки её рук, поэтому, когда Адам вырвался, она не побежала за ним. Он оббежал, громко топая и поскуливая, все помещения на первом этаже, даже заглянул в кладовку, а затем вернулся в коридор и ринулся к входной двери, почти врезавшись в неё. Распахнув дверь, он босиком сбежал по крыльцу и на несколько секунд остановился перед домом, увидев свежие следы шин. — Куда вы её увезли?! — истерично прокричал он, обратившись к женщине, молчаливо стоящей в дверном проёме с ужасом, застывшим на юном лице. Она не успела что-либо ответить, да и вряд ли могла, и Адам, не дожидаясь её реакции, вновь пустился на бег в неизвестном направлении, втаптывая грязь ещё глубже в лунки босыми ногами.