Цвет ветра

Однако ни на весенних каникулах, ни на летних, ни на рождественских — ровно через год — мальчик так и не вернулся в родной дом. За самовольную поездку мистер Райвен устроил ему взбучку и запер дома на все зимние каникулы. После «освобождения» из плена Адам потерял как будто волю к свободе и воспринимал любые их семейные поездки и даже походы с тётей в церковь как принудительные работы. Немного отойдя от пережитого, он ещё не раз и не два раза возвращался к мысли о поездке в Кент и около пол дюжины раз порывался собрать вещи и уехать навсегда, но каждый раз что-то его останавливало: то страх перед дядей и его угрозами сдать Адама в полицию, то сдававшие его собственные кузены, внимательно следившие за всеми его действиями и мгновенно сообщающие обо всём своему отцу, и, в конце концов, Адам оставил все попытки побега в покое, сосредоточившись на учёбе. Ускорить взросление было нельзя, а время как назло тянулось дольше прежнего, особенно, когда начался новый учебный год и его отослали в школу-интернат за пределами города. Он оказался буквально заперт в клетке с такими же несчастными, как он сам, оказавшимся в закрытой школе по разным причинам. Мистер Райвен неправильно воспринял его замкнутость ото всех ровесников и посчитал, что особенному мальчику нужны особенные условия. Очевидно было, что он просто посчитал его обузой себе и своей семье, и поспешил избавиться от его общества. В интернате он провёл три года до тех пор, пока ему не исполнилось двенадцать, затем вернулся обратно в маленькую квартиру к Райвенам в Камберуэлл и продолжил обучение в средней школе вместе с Леви. В новой школе он с превеликой радостью обнаружил в ряде учителей свою любимую мисс Эддерли, которая вела у них уроки литературы и грамматики, и изо всех сил старался быть для неё любимым учеником. Одноклассники открыто насмехались над его симпатиями, а сама мисс Эддерли, оказавшись между двух огней, предпочла не выделять его из массы учеников и относилась ровно так, как ко всем остальным, чем окончательно и бесповоротно разбила Адаму сердце. Внимание его какое-то время привлекала дочь учительницы, юная красотка Розали, что приходила встречать мать после уроков к дверям школы, но вскоре девочка переехала к своим родственникам в другую часть Лондона, чтобы пойти в местную школу, и он больше её не видел. Адам переходил из класса в класс, осваиваясь в своей новой жизни всё лучше и постепенно забывая старый дом в дубовой роще около пролива и Энни, а также то, что им было обещано сделать по достижению совершеннолетия. Он успешно сдавал экзамены, но теперь предпочитал нарочно не выделяться знаниями среди ровесников, быстро поняв, что такое в классной среде не поощряется и не способствует заведению друзей среди мальчишек. В шестнадцать его жизнь круто перевернулась, когда Великобритания объявила войну фашистской Германии. Он всё лето днями напролёт штудировал учебники по медицине и анатомические атласы в библиотеке и готовился к поступлению в старшую школу, а затем — в медицинский университет, но вместо этого в сентябре 1939-го отправился во Францию в составе британских экспедиционных войск. Два года он провёл в состоянии военного бездействия, тогда как основные сражения обходили его гарнизон стороной, а, вернувшись обратно в Великобританию, тут же попал в сухопутные войска, обращённые против наступления итальянцев, и был переброшен в далёкую и нестерпимо горячую Африку. Меньше, чем через год, цели долгих сражений были достигнуты, и Адам сумел вернуться в родную страну, прибыв кораблём, а затем поездом в Лондон. Город, десятилетиями стойкий, сейчас был покорёжен депрессией и несколькими успешно проведёнными немецкими воздушными бомбардировками. Учебная деятельность Адама и его медицинская карьера, вероломно остановленные войной, так больше и не возобновились, и он нашёл работу в строительной компании, финансируемой государством, которая восстанавливала разрушенные объекты и здания в черте города. В какой-то момент судьба вновь свела его с Розали — той самой юной девчушкой, дочерью мисс Эддерли, повзрослевшей и вытянувшейся за прошедшие годы. Розали в то время было двенадцать, а Адаму — двадцать один, и между ними не могло быть никакого близкого общения, что, впрочем, ничуть не мешало Адаму молчаливо восхищаться её блестящей на солнце копной золотисто-рыжих волос и своенравным характером. Розали была для него кем-то вроде младшей сестры, с которой он был разлучен в детстве. Её мать, когда-то гувернантка Адама, тем временем оплакивала потерю мужа на безжалостной войне и продолжала работать в средней школе для мальчиков. Розали жила у своих родственников в северном Лондоне, дом которых пострадал при обстрелах, и бригада, в которой состоял Адам, восстанавливала его стены и кровлю. Через несколько недель работа была закончена, и бригаду неожиданно распустили — государство отказывалось от финансирования, а стать частной компания пока не могла себе позволить. В поисках работы, которой не было, Адам бесцельно днями шатался по северному Лондону, пока не набрёл на вокзал Сент-Панкрас, тот самый, с которого началась его городская жизнь. Без долгих раздумий, без объяснения себе самому причин, он купил билет до Кентербери за семь шиллингов и отправился в путь. С собой у него не было никаких вещей, как не было и причин оставаться дальше в Лондоне. Рабочее жильё, которое предоставляла его бригаде компания, было отозвано, и пойти ему было некуда. По крайней мере, ему выплатили заработную плату за последний контракт в размере двадцати двух фунтов и нескольких продуктовых карточек, которые он мог обналичить в любом продовольственном магазине. По прибытию в Кентербери он привычно пересел на автобус в центре города и быстро домчался до деревни, которая за эти годы успела сильно разрастись вширь и обзавестись многочисленными общественно-социальными заведениями вроде закусочных, приличных магазинов и даже кинотеатром! Закатав широкие штанины, Адам побрёл по пыльной глинистой земле, не видавшей дождей с прошлой недели. В целом, для марта погода выдалась уж слишком сухая, заметил Адам. Солнце припекало, и он снял куртку и закинул её на плечо, насвистывая одну из песенок, которой его научили в армии. Знакомая дубовая роща стала больше, разрослась, как и местный городок, слева вдалеке неизменно шумели воды Ла-Манша, и на Адама вдруг нахлынули все детские воспоминания, которые он успел растерять в такой долгой — тринадцать лет! — дороге к родному дому. Обветшалый, с красной облупленной черепицей, постаревший, дом стоял, какой-то неказистый и маленький, совсем не такой, каким казался в раннем возрасте. Подойдя ближе, он приметил низенькую женщину, развешивающую тряпьё на бельевой верёвке, натянутой между двух забитых кольев в огороде, и сразу узнал её. — Мисс Энни! — Прокричал он, и, когда та, нахмурившись, обернулась к нему, помахал ей рукой. Она стояла, тоже постаревшая, в своём любимом зелёном платье, которое уже обтягивало её телеса больше, чем тогда. Стояла и недоумевала так сильно, что он не выдержал и расплылся в улыбке. — Адам? — Неуверенно спросила она, но, стоило ему приблизиться и схватить женщину в объятия, обмякла и расплакалась, точно маленькая девочка, громко причитая и восклицая, как он вырос и как же долго она его не видела. — Мой отец был здесь? — Это был первый вопрос, который он задал ей. — Нет, больше никогда не приезжал с того раза, — утирая слёзы, бормотала Энни. — Пойдёмте же скорее в дом! Боже, какой же ты уже взрослый мальчик! Они зашли внутрь, где ровным счётом каждая вещь осталась именно на том месте, где была в тот раз, когда Адам видел их в последний раз. Он вспомнил всё мгновенно. День, когда он покидал этот дом, был так ярок в его памяти, как будто это случилось вчера. Как он стоял в своих коротких шортах и гольфах в холле перед тремя женщинами и молился только о том, чтобы они позволили ему остаться здесь. Он чувствовал внутри… опустошение. — Когда мне было восемь, я каждый день только и думал, как бы вернуться в это место, оно казалось мне сказочным и родным… а теперь… этот дом… я приехал сюда в последнюю очередь, — задумчиво пробормотал Адам, степенно вышагивая по скрипящим половицам с облупленной краской. — Здесь совершенно ничего не изменилось, а я… уже совсем другой. Боюсь, что я уже не гожусь для этого дома, — он развернулся на каблуках ботинок к Энни. — О, не говори так, мальчик, — горничная подошла ближе и схватила его за рукав рубашки, словно пытаясь убедить себя, что он живой и стоит перед ней. — Даже не думай. Тебе кажется, что здесь ничего не произошло за то время, пока тебя не было, но это не так. Я была здесь совсем одна все эти годы, мистер Флит, и могу сказать, что, если бы не дом, не это место, не пролив, придающий мне сил, я бы сошла здесь с ума. В начале войны было непросто… и прямо над домом каждый день грохотали истребители… Я спускалась в подвал… Одна бомба взорвалась недалеко отсюда, мистер Флит, вы можете сходить и увидеть кратер от неё, поросший травой. Пока в городе людей морили голодом, выдавая продуктовые карточки, которые даже обналичить было нельзя, у меня здесь был свой огород и куры. Я ходила в деревню, одна местная женщина жаловалась на то, что у неё в хозяйстве волк погрыз всех кур ночью, и теперь у неё нет яиц, чтобы испечь кекс к чаю! Вот вам деревенские проблемы, мистер Флит. Бог знает, что вам пришлось испытать, я вижу по лицу, что немало, но я здесь все эти годы ждала, пока вы вернётесь и примите свои обязательства, которые завещал вам отец. Примите их с честью. Вы — обладатель несметного богатства, и если откажетесь и уедете, вы… я… навсегда в вас разочаруюсь… Адам отвернулся и почувствовал, как сжимается в узел что-то у него внутри, в области груди. До сих пор никто никогда не манипулировал им, и сейчас он боролся, боролся с самим собой, словно решая всю свою судьбу на оставшуюся жизнь. — Господи! — В сердцах выкрикнул он в потолок. — Поверить не могу, что вам удалось! А, чёрт с вами… Где там эти документы?

***

В конце концов, он был уже взрослый и мог сам принимать решения. Хотя ощущение было такое, словно им воспользовались. Не мог он никак проникнуться, принять это место, ставшее для него чужим. Душа его отчаянно рвалась назад, в Лондон, а что там, в Лондоне? Не было ни квартиры, ни работы, ни семьи… Неужели так легко обмануть мозг, заставив его доверять лишь ощущениям и забыть о том, что действительно важно? Он решил остаться здесь ради его собственного прошлого, ради родителей и бог весть где пропадающего отца, ради Энни… — Мрр? К нему подошёл огромный пушистый кот, чёрный, как смоль, с белоснежными усами, и довольно потёрся о его ногу. На затылке его проглядывали седые шерстинки. Адам сел рядом с ним на крыльцо. — Пенни? — нахмурился он, вспоминая крошечного котёнка, которого вёз, мокрого, в своей сумке из самого города. — Это ты, малыш? Кот радостно тёр свою морду о его шершавую штанину и вскоре упал рядом с ним на дощатый пол и потянулся, наслаждаясь погожим днём. На него упали лучи уходящего за дубовую рощу солнца. Как хорошо быть не обременённым тяжёлыми муками судьбы… Лишь жить сегодняшним днём, быть вечно ребёнком, быть вечно самим собой… Адам положил большую ладонь на пушистую кошачью голову. По крайней мере, одну душу он спас… Осталось разобраться ещё с тремя.