А розы твои были белыми

      Что делать, если мир стал слишком тусклым? Арсений не знает. Он просто тонет в этом отвратительном болоте, где не знаешь какой день недели сейчас, а иногда забываешь какой на дворе месяц. И только календарь, висящий на кухне, помогает вспомнить. Только будильник помогает просыпаться каждое утро и напоминает о том, что Арсений всё ещё жив. Жив в этом до трясучки ненавистном мире.       Каждое утро Попов открывает глаза и видит бледный с желтоватыми подтёками потолок. Знает, что Алёна на кухне готовит завтрак. Кофе, который она варит, слишком крепкий, а яичница слишком идеальная, до тошноты идеальная. Арсений скучает по тем уголькам на яичнице, по, до безумия, сладкому кофе по утрам. Арсений ненавидел кофе с сахаром, но всё равно пил. Пил, потому что его готовил самый лучший во всей вселенной человек.       На часах половина седьмого утра, вставать не хочется, вообще ничего не хочется. Залезть бы под одеяло и никогда не вылезать. Плевать на всё, лишь бы не трогали. Но выбора нет. Арсений касается босыми ступнями холодного пола. Простые действия вылетают из головы, он не помнит как заправил кровать, как сходил умыться и почистил зубы. О недавнем действии напоминает лишь привкус мятной зубной пасты на языке. Он целует Алёну в щёку и желает ей доброго утра, как делал это вчера, как делает это каждый день на автомате. Пуговицы на рубашке никак не хотят застёгиваться нормально и Арсений меняет этот кусок ткани на футболку. Футболка с карикатурным рисунком ему по душе больше, нежели идиотская рубашка голубого цвета. Попов смотрит в зеркало, а в ответ на него глядит усталое лицо, совсем безжизненное и серое. В тон всему окружающему, думает Арсений и закрывает шкаф. Нужно поговорить с Алёной. Он прекрасно знает её ответ, но надежды не теряет. Надеется почувствовать наконец то, что чувствовал, кажется, слишком давно. А может это и вовсе было сном? — Алён, — девушка сидит напротив и не отрывается от новостной ленты в телефоне, лишь мыкает в ответ, — у меня на следующей неделе спектакль. Может хочешь прийти? Я достану тебе билет. — Сень, — она наконец отлипает от телефона, заправляет за ухо каштановую прядь волос и смотрит, смотрит так, что хочется просто встать и уйти, хлопнув дверью. Арсений ненавидит этот взгляд, ненавидит, когда его называют Сеней, он ненавидит всё, кроме театра, лишь сцена напоминает о нём, — театр это здорово, я рада, что тебе снова дали роль, но ты же понимаешь, что больших денег это никогда не принесёт? Давай ты найдёшь нормальную работу, хорошо? — Ты не ответила, — Попов предпочитает игнорировать все негативные высказывания в сторону его работы в театре, предпочитает не тратить энергию на ругань по поводу того, что Алёна ничего не понимает и никогда не поймёт. Ей просто не дано, — ты придёшь посмотреть? — Нет, Сень. У меня сейчас полный завал на работе, ты и сам знаешь, — да, он прекрасно знает, знает, что она никогда не согласится. — Хорошо, я тебя понял, — аппетит пропадает окончательно и Арсений залпом выпивает кофе, так и не притронувшись к еде, покидает кухню, желая своей девушке удачного дня на работе.

***

      Арсений любит театр, любит сцену, свои выступления. Именно это место остаётся ярким пятнышком его жизни, именно здесь он чувствует себя живым, чувствует, что наконец может дышать. Каждую роль он проживает как новую жизнь. Чистую, не запятнанную ничем. Каждый раз Арсений смотрит в зал, снова и снова, прекрасно зная, что не увидит того, кого видеть хочет больше всего. Он не увидит знакомого лица среди зрителей, не поймает восхищённый взгляд зелёных глаз. Больше никогда.       Арсений собирает цветы, благодаря каждого, одаривая мягкой и такой фальшивой улыбкой. Он не смотрит на лица, не смотрит в глаза, все люди давно смазались в одно громадное месиво, превратились в массу, в которой разглядывать что-то абсолютно не хочется. Арсений смотрит на цветы, которые попадают ему в руки. Самые разные, большие красивые розы и совсем маленькие ромашки. Все они, как и люди, сливаются в одно большое пятно, в котором чётко выделяется только одно — белая роза. Кажется сердце пропускает удар и Попов бегает взглядом по лицам, пытаясь отыскать то единственное, родное, прекрасно зная, что это невозможно. Он натыкается лишь на девичьи личики, совсем не интересные, совсем ему, Арсению, безразличные.       Цветы часто остаются там, куда их принесли зрители — в театре. Кто-то забирает часть домой, кто-то оставляет всё. Арсений всегда уносил домой один единственный букет из пяти белых роз. Всегда в одной и той же бумажной упаковке. Всегда с маленькой открыточкой, на которой было неизменно написано корявым почерком «ты лучший», а вместо точки всегда стояло сердечко.

†††

— Арс, ты был великолепен, — Шастун размахивает своими длиннющими руками, чуть не выбивая у Арсения из рук букет, — как и всегда! Как вам такое в голову вообще пришло? Удивительно. — Тош, ты чего. Будто не знаешь о существовании фантазии, — Антон улыбается и пожимает плечами, — ты же художник, у тебя там, в голове, тоже что-то непонятное. Никак не пойму, как тебе в голову приходит что рисовать. — Переигрываете, Арсений Сергеич! — У Антона смех до жути заразный, Арсений его обожает. Вообще он любит в Шастуне абсолютно всё: его непослушные кудряшки, родинку на самом кончике носа, смех, чувство юмора, большие зелёные глаза, в которых манящий лес и в лесу этом заблудиться хочется, заблудиться и никогда не возвращаться в реальный мир. Антон всегда целует так, что Арсений чувствует себя девочкой, которую поцеловал понравившийся ей мальчик. Каждый раз у Попова была вата вместо ног и в голове пустоту заполняет антоновский смех.       Шастун яркий, яркий настолько, что Арсений боится ослепнуть, боится расплавиться или сгореть, находясь рядом с этим невыносимо милым солнцем. У Антона нескончаемый поток идей и глупых рассказов. Попов готов слушать каждый, лишь бы рассказывал Антон.       В их квартире пахло краской, везде были расставлены холсты, стол вечно завален бумагой, набросками, схемами. Арсений любит порядок, но трогать творческий бардак Антона не смел, это каралось грязными носками под кроватью. Рядом с Антоном любой жёлтый развод на потолке, оставшийся после очередного потопа от соседей сверху, казался чем-то интересным, выгоревшие на кухне обои казались ярче, а холодильник, залепленный магнитами и самыми разными бумажками, поднимал настроение. Шастун был неуклюжим, немного криворуким в быту, но таким родным. Каждая его улыбка согревала лучше тысячи батарей, каждые объятия были лучше любого успокоительного.       Всё закончилось слишком резко, слишком быстро, слишком рано. Слишком больно. Арсений хотел остаться в кровати ещё одним холодным телом. Хотел остаться с Антоном навсегда, обнимаясь. Остаться и никогда не проснуться. Но не проснулся лишь Антон. В одно мгновение Арсений остался один в целой вселенной, не имея возможности просто прийти на похороны к человеку, который для Попова был целым чёртовым миром. Родители Антона ненавидели Арсения, не принимали того, что их сын мог быть счастлив с мужчиной. Винили во всём Арсения. Арсений сам винил себя и знал, что никогда не простит.       Арсений сидит на кухне в темноте и смотрит на фото Антона в рамке. Рюмка с коньяком, тем, который они так и не смогли допить, а на рюмке бутерброд, тот, что Шастун любил больше всего готовить ночью, подсвечивая себе лампочкой из холодильника. Кетчуп, майонез, колбаса. Арсений никогда не понимал красоты этого бутерброда, наверное, никогда не поймёт. — Арс, — Антон тыкает засыпающего Попова в бок, — когда я умру, будь счастлив без меня, договорились?       Всего месяц назад Арсений уговаривал Антона. Всего месяц назад говорил, что они продержаться вместе ещё минимум год. Он сам в это верил, хотел верить. Не терял надежды. Всего месяц назад он пообещал Антону, что не пойдёт прыгать с крыши после смерти Шастуна. Всего месяц назад он не хотел. Сейчас хочется безумно. Арсений не спас его, не спас, хотя обещал. Он не стал героем, лишь лузером, который потерял самого дорогого в мире человека.

†††

      Арсений оставляет все цветы в театре. Он не хочет ничего нести домой, он не готов смотреть на одинокую белую розу, которая будет стоять в старой вазе. Единственной в доме, когда-то расписанной и подаренной Антоном. Арсений не готов видеть в доме что-нибудь, напоминающее о нём. Не готов достать вазу, вытащить картины, не готов достать шкатулку с украшениями. Арсений не готов окончательно проститься и отпустить Антона. Когда-нибудь он вернётся домой и увидит обои на кухне такими же яркими, какими видел их когда-то. Когда-нибудь он вытащит всё из шкафа и отнесёт на помойку. Когда-нибудь он забудет Антона. Когда-нибудь, но не сейчас.