В последний раз

2018 год, январь Купальники, которые продавались в магазинчике рядом с оздоровительным комплексом, были почему-то исключительно кислотных расцветок. Женя выбрала салатовый, Лариса — пурпурный. В специально открытом для них поздним вечером СПА пахло хлором и замаскированным под аромат сандалового масла плотским удовольствием. Пока они шли по чьим-то мокрым следам мимо пустых раздевалок и крытого бассейна, Женя вспоминала, как летом в Памуккале она лежала в бурлящей, похожей на нагретый боржоми воде. Миша снимал ее на телефон и шутил, что она — морской котик. А потом принес из бара тошнотворно сладкий коктейль, который Женя в порыве мазохизма выпила через силу, как лекарство. Они забрались в джакузи, и Лариса, откинув голову на бортик, сказала: — То, что нужно, чтобы расслабиться. — Да, — ответила Женя, скользнув глазами по орлиному профилю, опустила взгляд на смуглые плечи. Желание дотронуться отозвалось покалыванием в пальцах и застучавшим в висках пульсом. Сколько еще она сможет себя сдерживать? — Устала я. Людей слишком много вокруг, — Лариса утомленно прикрыла глаза. — Всем от меня что-то надо. Каждый пытается кусочек отщипнуть. Правда, булка давно зачерствела, — она усмехнулась. — Не говори ерунды, — мучая саму себя, Женя перевела взгляд ниже, на грудь, затянутую в пурпур. У самой ложбинки, как жемчужины, сверкали капли воды. «Совести у меня нет… хотя, при чем тут совесть?» — Иногда мне кажется, зря я от того предложения отказалась. Может, стоило Истру продать… — Не зря. Просто сейчас у тебя настроение такое. Пройдет, — сказала Женя, жалея, что не может сказать: «Продай все и уедем за тридевять земель». — Добрый вечер, Лариса Максимовна, — высокий загорелый парень в черных шортах, с перекинутым через плечо белым полотенцем, поставил у бортика бутылку шампанского и два фужера. — «Моёт», как вы любите. — Здравствуй, здравствуй! — Лариса улыбнулась краешком губ — А я-то как раз думала: где же Анатолий? Ну что, жена родила? — Так сыну уже три с половиной месяца, — гордо произнес парень, наполняя фужеры. — Вы же когда в последний раз заезжали, она на последнем месяце была. В конце октября и родила. — Молодец! — похвалила Лариса то ли Толю, то ли его жену. — Как назвали? — Димас он. Дмитрий Анатольевич. — Ну спасибо, хоть не Владимир Владимирович, — Ларисины губы растянулись в ироничной ухмылке, и Толик тоже улыбнулся. На щеках его при этом проступили милые ямочки. Мягкими кошачьими движениями он напоминал Жене Игната. — Ну вы как всегда, Лариса Максимовна! В интонации, помимо искреннего, почти детского восхищения, Жене послышалась неприятная фамильярность. Ей вдруг невыносимо захотелось закатить сцену ревности. Безобразную истерику, с рыданиями, криком, битьем фужеров о кафельную стену. Что угодно, чтобы пробить невидимый барьер, который сама же и воздвигла, решив быть святее папы Римского. — Да неужели? — Лариса довольно усмехнулась и взяла фужер, задержав, как показалось Жене, взгляд на стройном мускулистом теле. — Парилка готова? — Конечно, — Толик подтянул шорты и расправил плечи, будто нарочно, чтобы получше продемонстрировать рельефный пресс. — Протопил уже. — Через пару минут подойду… веник найди пожестче, — она рассмеялась. Банщик кивнул и, покачивая бедрами, как ебучий стриптизер, направился к двери с надписью «Сауна». Лариса проводила его глазами, одобрительно улыбаясь. — Какая еще парилка? Хочешь себя угробить? Не знаешь, что при астме это опасно? — возмущенно прошипела Женя. Лариса фыркнула: — Жить опасно — умереть можно. Слышала такое? — Дебильная поговорка! — взяв свой фужер, Женя осушила его до дна. «Моёт» как «Моёт», никакой разницы между ним и «Криково» она не почувствовала. Лариса ничего не ответила. Держась за перила, вылезла из джакузи и, взяв полотенце из стопки на тележке, направилась к двери в парилку. Не двигаясь с места, Женя наблюдала за ней, по привычке любуясь величественной гордой осанкой. А потом выбралась из воды и пошла следом, злая и возбужденная. Лариса лежала на скамье, животом вниз, постелив под себя полотенце. Остановившись в метре от нее, Женя чувствовала, как учащается пульс, то ли от жара, исходящего от стен, то ли от вспыхнувшего в ней с новой силой негодования. В парилку вошел Анатолий в смешной войлочной шапке, с веником, похожим на увядший букет, и с той же добродушной улыбкой на губах. — Ей отдай, пусть попарит, — скупо обронила Лариса, не глядя на Женю. — Умеете? — спросил Толя, передавая веник, остро пахнущий можжевельником и полынью. — Разберется она, — отрывисто сказала Лариса. — Спасибо, Толя. Плеснув воды на камни, Толик беззвучно растворился в горячем паре. Женя провела рукой по лицу, стирая капли пота, стекающие со лба на глаза. — Давай. Бей, не жалей Ларису Максимовну, — хриплый ехидный смех слышался будто сквозь вату. — Чего стоишь — титьки мнешь? Мы сюда не на час пришли. Женя несильно ударила по гладкой смуглой спине, стараясь не задеть большую темную родинку под лопаткой. Наткнулась взглядом на знакомый шрам на бедре: «Дурная была маленькая, полезла в будку к волкодаву, еле вытащить меня успели». — Ты чего там деликатничаешь? Как по пизде ладошкой гладишь! А ну, давай нормально бей. Или мне Толяна позвать на помощь? — в Ларисином голосе прозвучала открытая издевка. Задохнувшись от злости, Женя изо всей силы хлестнула по мягким сочным ягодицам. — Ну как? Хорошо тебе? — она ударила еще раз, и еще. — Сука! Так тебе хорошо?! — и судорожно вздохнула, чувствуя, как легкие разрываются от обжигающего воздуха. — Все! — она кинула веник на пол. — Не могу больше. Где, блять, дверь эта ебучая? Пот заливал глаза. Пошатываясь, Женя вытянула руки, пытаясь понять, в каком направлении идти. — Налево, — подсказала Лариса и, кажется, тоже встала со скамьи. Женя выбежала в предбанник, где Толя распахнул перед ней дверь, ведущую во внутренний двор. Сделав несколько шагов, она оказалась по колено в снегу. Наконец вздохнув полной грудью, она рухнула в сугроб, ощущая, как по телу вместе с разогнавшейся кровью разливается неземное блаженство. В голове не осталось никаких мыслей, и это было прекрасно. — Ну все, пошли, пошли, нельзя долго, — сильные руки заботливо подняли ее, и Женя прижалась к теплому телу, ощущая, как от удовольствия по спине побежали мурашки. И тут же на смену им пришла нервная дрожь. — Не отп-п-ускай, — произнесла она, начиная от холода стучать зубами. 2017 год, 8 марта Женя ехала на поезде, в странном, обитом красным бархатом, как театральная ложа купе. А потом что-то произошло, и она оказалась на безлюдной заброшенной станции. Поезд тоже исчез. Она увидела будку с надписью «Касса», но окошко было закрыто, жалюзи опущены. И тем не менее, кто-то там был, разговаривал и даже тихо смеялся. Она постучала по стеклу и заорала: «Откройте! Пожалуйста, откройте! Эй! Помогите мне, пожалуйста!», и вдруг жалюзи начали медленно подниматься, и в этот момент Женя поняла, что тот, кто находится в будке, сейчас набросится на нее. В страхе она отшатнулась и вдруг очутилась на автобусной остановке, где на заснеженной скамейке в пепельно-розовом платье сидела Лариса. Вне себя от радости, Женя кинулась к ней и обняла ее крепко, боясь, что она исчезнет: «Давай быстрее уедем» — сказала она. А Лариса влажно поцеловала ее в щеку и Мишиным голосом сказала: — С праздником, любимая. Женя открыла глаза. Миша выпрямился и улыбнулся. На столике перед диваном стоял поднос с чашкой кофе и гренками. Натюрморт дополняла ваза с крупными желтыми тюльпанами. «Вестники разлуки», — с иронией подумала Женя, расплываясь в лицемерной восторженной улыбке. — А-а-а, какая прелесть, — прощебетала она. — One moment, щас будет еще и серенада. Сняв со стены гитару, Миша поставил одну ногу на стул и заиграл, тряся головой и вихляя задницей под вступительные аккорды: –Пустынной улицей вдвоём, С тобой куда-то мы идём, Я курю, а ты конфетки ешь… Песня эта ее почему-то всегда трогала почти до слез, и Миша об этом знал. Но сейчас Женя будто онемела душой, ничего не воспринимала, просто хотела, чтобы он перестал тянуть это дурацкое «о-о-о-о», и назойливо шелестеть сдвоенным с-с в слове «восьмиклассница». Наконец, он в последний раз ударил по струнам и отложил гитару. Обняв его за шею, Женя ласково пропела: «Спаси-ибо, любимый», морщась от фальши в собственном голосе. — Это только начало, — пообещал Миша, и она чуть не заорала от разочарования. Удерживая на лице улыбку, спросила. — Ты же говорил, вы восьмого работаете. — А вот решил выходной взять, Костя там присмотрит, я договорился, — наклонившись, Миша поцеловал ее в губы. — Поедем в Москву погуляем. Я еще месяц назад в Ленком билеты купил, на «Фигаро». — Классно, — Женя нервно поправила сползшую лямку ночной сорочки. — А почему ты мне вчера ничего не сказал? — Так это же сюрприз, — Миша довольно ухмыльнулся. — Я еще и столик в ресторане в Москва-Сити заказал. Его телефон зазвонил, и он вышел из комнаты, а Женя, схватив мобильный написала: «Миша дома. Специально взял выходной. Не смогу приехать. Извини». И тут же дописала: «С Праздником тебя. Мне очень жаль, что так получилось». Она положила телефон рядом и вяло откусила кусочек хрустящей гренки с сыром — у Миши они всегда получались необычайно вкусными. Ответ пришел, когда она уже одевалась: «Ок». От коротенького словца дохнуло холодом. Женя некоторое время смотрела на него, ожидая, что Лариса добавит что-то, но та молчала. «Не сердись на меня, пожалуйста», — написала она и в незастегнутой блузке присела на диван, гипнотизируя взглядом экран. Лариса в сети не появлялась. За окном по-праздничному ярко светило солнце и торжественно звенела капель — идеальная погода для прогулки. Они с Мишей долго будут бродить по старым переулкам, пройдутся по Никольской. Будут глазеть на витрины, держаться за руки, болтать, смеяться, есть из одной коробки крылышки, купленные в KFC, и кто-нибудь, обратив на них внимание, подумает: какая красивая пара. Жене часто говорили: «Вы так эффектно вместе смотритесь». Это было правдой: внешне они офигенно друг другу подходили — могли даже сниматься в рекламе, изображать счастливую среднестатистическую семью. Как-то Женя наткнулась на объявление кастинга и подумала тогда, что это прямо про них: «Жена — милое открытое лицо, очаровательная улыбка. Тип: девчонка с нашего двора. Муж — обаятельный и энергичный. Тип: душа компании, веселый балагур». — Ты готова? — Миша заглянул в комнату. — Костян звонил, они там собираются прибухнуть бригадой в честь праздника, чую, кафель придется перекладывать. — Только накраситься осталось, — она достала из сумки косметичку и уселась перед круглым зеркалом, расставленным на столе. — Ну так и дали бы всем выходной… — Какое всем? Мы, блин, позади по срокам, объект этот настопиздел, если честно… у Демидова он вот где, — Миша провел рукой по горлу, — орет, типа медленно все. Не знаю, чего его так припекать вдруг резко начало. — Да, — сказала Женя невпопад и заглянула в телефон. Лариса так и не прочла ее сообщение. — Принеси мне, пожалуйста, из ванной ватные диски, там в правом шкафчике, сверху. Дождавшись, когда он выйдет за дверь, Женя нашла мелодию своего звонка и, проиграв ее на полной громкости, поднесла телефон к уху. После бодрого «Алло» в адрес несуществующего собеседника — помолчала, делая вид, что слушает. Разыгрывала уродский спектакль как по нотам. — Да, спасибо, Лариса Максимовна. И вас с праздником! Да, да, ага… мы с Мишей в Москву едем гулять… что? — услышав шаги, Женя обернулась — Миша, держа в руке упаковку с дисками, остановился рядом, глядя на нее с настороженным недоумением. Она кивнула и нахмурилась, будто ей не нравилось то, что говорит Лариса. Весна. У шизофреников обострение. — Но мы собирались… — начала она, а потом специально осеклась и произнесла: — Так когда они приезжают? — сделала паузу, мысленно произнесла «где-то в полседьмого» и сказала: — Да, я понимаю. Хорошо… Хорошо, Лариса Максимовна. Я скоро буду. Глубокий вдох и разочарованный выдох должны были продемонстрировать ее настроение. Женя положила телефон на стол экраном вниз, и открыла было рот, но Миша опередил ее. — Да ты смеешься? — он взирал на нее с гневным удивлением человека, которому неожиданно подставили подножку. Вскочив со стула, Женя положила руки ему на плечи, словно приглашая на танец. — Только не ругайся, пожалуйста, — встав на цыпочки, она поцеловала его в губы. — И не сердись. Это буквально на пару часиков. Я в четыре вернусь. — И что случилось на этот раз? — спросил он с явно натянутым спокойствием. Женя погладила его по груди. — Друзья к ней приезжают из Питера, вот только позвонили, они у нее переночуют, а утром улетают куда-то заграницу. Просит, чтобы я плов приготовила свой фирменный. Сказала, ей очень важно их красиво встретить. Она чувствовала, как тело под ее рукой каменеет, наливаясь свинцовой враждебностью. Отстранившись, Женя начала застегивать блузку. На Мишином лице появилась презрительная усмешка. — Ах, ей ва-ажно, вон оно что, — протянул он с сарказмом: — И ты такая: Да без проблем, Лариса Максимовна. Мне похуй, что мой муж ради меня не пошел на работу. Главное, чтобы ваши гости могли вкусно пожрать. Правильно? — Хватит, — сказала она, уже жалея, что для разнообразия выдумала этих гостей из Питера. Надо было как и раньше врать про плохое самочувствие. — Что хватит, Женя? — он нервно взъерошил волосы. — Ты вообще понимаешь, что это полный маразм? Пусть, блять, кейтеринг закажет. — Да там не дозвониться сегодня. — Значит, сама пусть, блять, к плите встанет, не переломится! — он швырнул пакет с ватными дисками на стол. — Миша, ну пожалуйста, не сердись. Ничего страшного не произойдет. Я вернусь к четырем и мы сразу поедем. И в театр пойдем, и в ресторан, все успеем. Ее дутое, как стекло, притворство с хрустальным звоном разбилось о металлическое «Да пошла ты!». Женя села за стол и начала подводить глаза, надеясь, что вот сейчас он уйдет на кухню, в бешенстве хлопнет дверцей холодильника, откроет с чпоканьем банку пива и сердито шаркнет по полу ножками табурета. Она уже так явственно представила себе эти звуки, что вздрогнула, когда над ухом вдруг раздался его голос. — Я тебе уже говорил! Пусть себе прислугу наймет или зарплату вторую тебе платит, а то неплохо так устроилась: на халяву завела себе кухарку и сиделку в одном лице. «Наложницу», — подумала Женя, радуясь тому, что он ведет себя как козел. Это обезболивало любые угрызения совести. — А ничего, что мы ей за жилье не платим? Что она меня по твоей просьбе на работу взяла? Она относится к нам, как к родным! Ты сам ей это говорил… — Ага, охуеть, какая благодетельница! — в зеркало Женя увидела, как он, картинно подпирая бока руками, смотрит на нее сверху вниз. — Вот точно, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Я прямо жопой чуял, что нам эта ее благотворительность аукнется. «Ремонт сделайте и живите, я от ваших денег не разбогатею», — Миша презрительно скривился, пародируя Ларису. — Сука, я тут два месяца впахивал, на стройматериалы потратился, халупу эту убитую в порядок привел, почти стольник на материалы ушел, и за баню ее сраную тоже денег по минимуму взял, а мы ей, получается, все равно должны?! «Как же все это мелко и пошло», — вкус ланкомовской помады, которую она только что нанесла на губы, показался до тошноты противным. — Она тебя не просила скидку ей делать! Это ты сам понтовался, — Женя резким жестом отодвинула от себя косметичку и встала. — Да она к тебе как пиявка присосалась! Ты что, не видишь, что тобой нагло пользуются! То, блять, она задыхается, спать одна боится, то у нее сердце, сейчас новая хрень! — Мне ее послать надо? Хочешь, сейчас позвоню, скажу, идите на хуй, Лариса Максимовна, мы с Мишей гулять едем, а вы крутитесь как знаете! Мне так сделать? Так? Ну, говори! Она схватила в руки телефон, будто и вправду собиралась сейчас позвонить Ларисе. — Ой, да ладно, — он махнул рукой. — Делай что хочешь. Задолбала. Женя поспешно вышла в прихожую и начала обуваться. — Скажи, пусть зарплату тебе поднимет, — Миша появился на пороге, когда она уже надевала пальто. — Я к четырем буду, — сказала она. — Пива много не пей. — Разберусь, — он развернулся и ушел на кухню, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. В лифте Женя прислушалась к своим ощущениям: радостное возбуждение от предстоящей встречи было сильнее чувства раскаяния. Выйдя из подъезда, она торопливо набрала: «Я сейчас приеду» и поспешила на станцию. Как и предыдущее, это сообщение осталось непрочитанным, Женя несколько раз по дороге звонила, но каждый раз натыкалась на вкрадчивый голос автоответчика. Приехав в Малаховку, она купила букет бархатно-черных роз по бессовестно завышенной цене и, уже усевшись в такси, снова набрала Воронину и снова услышала: «Абонент временно недоступен». На этот раз голос в трубке показался ей мстительно-радостным. Женя уже не знала, что и думать. Возможно, Лариса просто разозлилась и отключила телефон. Но, может быть, она так разнервничалась, что ей стало плохо. В Женином воображении рисовались все более страшные картины. К моменту, когда такси остановилось у ворот с табличкой «ул.Ломоносова, д.16», она успела во всех красках представить, как склоняется над бездыханным телом, проверяет пульс, вызывает «Скорую»… Во дворе раздался громкий лай, «Хорошо, хоть не воет», — подумала Женя, набирая код. «Ахмат, это я», — спокойно произнесла она, толкая калитку. Пес подошел, обнюхал ее руки, гавкнул типа «Проходи» и удалился по своим делам. Дверь в дом была незаперта. Услышав стук, доносящийся из столовой, Женя облегченно вздохнула и устремилась туда. Первое, что она увидела, когда вошла, был испачканный сажей пол, на котором валялись какие-то железяки, ершики и тряпки. Спиной к ней на корточках сидел седой мужчина и курил папиросу. Женя открыла было рот, чтобы поздороваться, но незнакомец вдруг резко обернулся и вскочил удивительно проворно для своего преклонного возраста. — Ой, — Женя отпрянула, чуть не наступив на Игната, который крутился возле ее ног. — Извините, — тут же сказала она, — А Лариса Максимовна где? Мужчина хитро прищурился. — А Лариса Максимовна в магазин отъехала. А вы ей кто будете? Лишь на секунду замешкавшись, Женя улыбнулась: — Я Евгения. Работаю у нее. — Ясно, — не выпуская изо рта свою пышущую едким дымом папиросу, он кивнул и, на мгновение задержав внимательный взгляд на букете в ее руках, отвернулся к печке и поднял одну из железяк. — А вы кто? — спросила она, не из любопытства, а из принципа. С чего он решил, что может задавать ей вопросы, а сам оставаться анонимным. — А я Валентин Егорович, — он пошурудил железкой в печи и ничего больше не сказал. Положив букет на стол, Женя открыла шкаф, в котором стояли вазы, и выбрала одну из них — белую с греческим орнаментом. — Поломалось что-то? — поинтересовалась она. — Профилактика, — Валентин Егорович, наконец, затушил свою папиросу. — За печами надо следить. Угорают люди с завидным постоянством. Обогнув его, она прошла к раковине и набрала в вазу воды. Говорить, вроде, было больше не о чем. — И откуда вы? — вдруг спросил печник. — В смысле? — Женя поставила букет в вазу. — Ну, вы не местная, — спокойно сказал он. — Акцент такой одесский будто. — Я из Тирасполя. Это… — Цветы красивые, — перебил старик, внезапно переведя взгляд на розы, и снова ехидно прищурился. — Только Лариса Максимовна белые любит. — Да? — ей не удалось скрыть своего разочарования. Печник пожал плечами и отвернулся. Неприятное чувство досады кольнуло сердце: даже этот пришлый дед знает о Ворониной больше, чем она. Хлопнула входная дверь, и в доме раздались быстрые шаги. — Ну что, закончил? — Лариса появилась на пороге в куртке нараспашку. Игнат тут же спрыгнул с Жениных колен и, мягко перебирая лапами, приблизился к хозяйке. Потерся об ее ноги и начал обнюхивать пакет, который она поставила на пол. — Закончил, — Валентин Егорович ухмыльнулся и закрыл заслонку. — Долго ты. — Очереди на кассе. Праздник, блять, всем выпить надо. Привет, — сказала Лариса, глядя на Женю. — Пойдем в гостиную, — и снова обратилась к Валентину. — Ты руки мой, сейчас на стол накрою. В гостиной Лариса, сняв куртку, небрежно кинула ее на диван. Глядя в зеркало, поправила ворот светло-голубого кашемирового пуловера: — Чего приехала? Я так поняла, ты занята…— во взгляде ее не было ни игривой насмешки, ни злости. «Ебанутая потому что» — чуть было не ответила Женя, но интуиция подсказывала ей, что пассивная агрессия сейчас только усугубит все. — Цветы подарить хотела, — с подчеркнутой иронией ответила она. — Пардон, Валентин Егорович сказал, что ты любишь белые. — Помнит, ну надо же, — с усмешкой произнесла Лариса, и глаза ее неожиданно потеплели. — Валентин — друг моего брата. Печь эту он сложил, он за ней и смотрит. Позвонила, говорю, приезжай, проверишь. Заодно и Виталия помянем. Годовщина была на днях, — Лариса подошла к столу и взяла свой телефон, который лежал на зарядке. Бросила, не глядя: — Хочешь, подожди. — Мне к четырем вернуться надо. Мы в театр в семь идем. Лариса никак не отреагировала, подойдя к зеркалу, пригладила волосы и вышла из гостиной. Слова повисли в пустоте, будто ничего и не значили. А в них, и правда, не было для нее никакого смысла. Не ей же потом оправдываться и врать. Женя подошла к портрету, висящему на стене напротив окна — черные как ночь глаза смотрели на нее с ласковой многообещающей насмешкой.