В последний раз

2018 год, январь Они поднялись в номер. И снова у Жени возникло ощущение, что ее перенесли на машине времени на год назад. Махровый халат с логотипом «Шаховское», стук стеклянной дверцы бара и запах смолы от бревенчатых стен. Все осталось прежним. Но только вот сама она изменилась. И Ларису теперь видела по-другому: во всех ракурсах и проекциях, четко до боли и невыносимо близко. — Выпьешь? — подойдя к столику, Воронина помахала маленькой бутылочкой «Абсолюта». — Нет, — их взгляды столкнулись, как клинки, высекая невидимые искры. — Ну и правильно. Повертев бутылку в руках, Лариса вернула ее в бар и достала из сумки пачку «Парламента». — Спокойной ночи, — сказала Женя бесстрастно. — Спокойной. Лариса подошла к окну, приподняла раму и, щелкнув зажигалкой, прикурила. Улегшись на кровать, Женя разглядывала ее профиль. «В годах, но видная», — Миша когда-то так описал Воронину, рассказывая о ней Жене по телефону. — Красивая богатая вдова, может, мне пора начать волноваться? — пошутила она. Мишин ответ стерся из памяти, но зато хорошо запомнилось, какое впечатление при первой встрече произвела на нее необычная внешность хозяйки дома, ее манера держаться и, конечно, взгляд — цепкий и будто пронизывающий насквозь. В голове у Жени тогда тихо щелкнуло что-то, словно некие потайные шестеренки сцепились зубцами и завертелись, заставляя поток ее мыслей двигаться в одном лишь только направлении. Это было неизбежно и необратимо. Докурив, Лариса потушила свет, легла и накрылась одеялом. Год назад в этой самой кровати она, раздевшись догола, прерывисто дышала и медленно, миллиметр за миллиметром, завоевывала Женино тело. Обрекая его на неестественную сладостную муку. — Мне вот интересно, — Женя придвинулась ближе. — Почему ты остановилась той ночью? Лариса зевнула. — Протрезвела. В коротком ответе звучала явная ирония. — И что? Желание пропало? — распаляясь все больше, Женя резко стянула с нее одеяло. — Мозги включились, — произнесла Лариса. Все еще будто язвила, но казалось, что уже не так весело. — А сейчас? Сейчас ты что чувствуешь? Женя прижалась грудью к напряженной спине, поцеловала в плечо, одновременно торопливо развязывая пояс своего халата. — Не надо, Женя. Неважно, что она говорила, тело ее стало откровенно податливым и покорным. — Ответь мне, — она задрала Ларисин халат и втиснула колено между полыхающих жаром бедер. — Что ты чувствуешь? — Что ты потом пожалеешь, — хрипло пробормотала Воронина. — И что? — Женя поцеловала изящный изгиб шеи. — А если и так? Тебе-то что? А? — она продолжала целовать, вдыхая еле ощутимый сигаретный запах, — Ну скажи, скажи, — от возбуждения связки в горле натянулись, вынуждая шептать. — Скажи, что хочешь. Скажи… — Не хочу. — Раздраженное нетерпение в ее голосе и влажный след на колене доказывали обратное. — Врешь, — сказала Женя, на секунду отстраняясь. — Да, вру. Она вошла в нее двумя пальцами. — Какая же ты мокрая… — слова бесконтрольно слетали с языка, еще больше разжигая в ней дикую, неуправляемую похоть. — Любишь, когда я тебя ебу? А? Говори! Сладострастный стон прозвучал как музыка для ушей, приводя в исступление: — Ах ты, шлюха… — Твоя шлюха… — резко выгнувшись, Лариса насела на ее руку, — твоя… глубже, полностью войди, всю тебя хочу… Полные упругие ягодицы, раскачиваясь, задавали темп. При каждом толчке из груди у Жени вырывалось надсадное «На…на… на». «Моя, моя, моя» — отзывалось, пульсируя на кончиках пальцев.Тонко всхлипнув, Лариса замерла, и Женю накрыла волна мучительной, всепоглощающей нежности. — Видишь, что ты сделала со мной? В кого меня превратила, — она улеглась на спину и раздвинула ноги. — Развратила то есть. — Лично мне все нравится, — усмехнувшись, Лариса впилась губами в ее рот, будто запечатывая, а потом начала опускаться ниже, помечая путь горячим влажным пунктиром поцелуев. «От подбородка до пизды — подумала Женя, постанывая от удовольствия, — звучит как название познавательной книги для дошкольников». Вдруг Лариса остановилась. — Может, не стоит? — в голосе ее слышался скорее сарказм, чем сомнение. — Лижи, сука, — с чувством произнесла Женя и тихо заскулила, чувствуя, как горячий язык нежно касается ее там, где все уже буквально изнывало от неудовлетворенного желания.

***

2017 год, 8 Марта Лариса вернулась в гостиную только через час. Покрасневшие глаза, припухшие веки, нетвердая походка — Женя подумала, что при ней Лариса никогда не плакала, и почувствовала к печнику ревнивую неприязнь. — Чего же не ушла? Миша там тебя, небось, заждался, — Воронина пьяно усмехнулась и опустилась на диван. Положив руку Жене на затылок, погладила большим пальцем шею у самой линии волос. — Ты ему что сказала? От мягкого прикосновения по спине побежали приятные мурашки. — Гости к тебе приехали из Питера. Плов для них готовлю. Невольно она выгнулась — подставляясь под руку, как кошка. — Гениально, — проговорила Лариса с сарказмом. — Представляю, как он меня проклинал. Она запустила пальцы в Женины волосы и слегка взъерошила их, будто журя. А потом убрала руку. — Побесился и успокоился. Обещала, что к четырем вернусь, — Женя невольно посмотрела на стрелки напольных часов. Если бы можно было заморозить их взглядом. — Есть будешь? — спросила Лариса. — Я там всякой фигни в кулинарии накупила. — Неохота, — она погладила ее по руке. — Ну, если надумаешь, скажи. Голова у меня что-то кружится, прилягу. Положив голову к Жене на колени, Лариса прижалась к ним щекой, устроилась на диване поудобнее и глубоко вздохнула: — Весной пахнешь. Талой водой будто. В ее интонации было что-то такое, от чего сердце счастливо взмыло в груди и в глазах защипало. Наклонившись, Женя поцеловала ее в краешек рта. — А что ты про меня Валентину сказала? — Ничего, — Лариса улыбнулась. — Он не спрашивал. — Мне зато допрос устроил: «А вы кто ей будете? Откуда вы?» — копируя интонацию печника, Женя нарочно понизила голос и нахмурила брови. — А… — Лариса глухо рассмеялась. — Представляю. Не обращай внимания, это он за мной так присматривает. Виталий перед смертью попросил, — при упоминании брата голос ее стал тусклее, будто съежился. — Он тоже был там? — слово «сидел» Женя из деликатности не употребила. — На соседних нарах. По восемьдесят восьмой судим дважды. Первый раз дали ему три года, а потом еще на десятку присел. — Восемьдесят восьмая, это за что? Жене еще ни разу не доводилось лично общаться с бывшими зэками. Был, правда, в их семейном анамнезе дед по папиной линии, умерший еще до ее рождения. Ему в молодости влепили пятнадцать суток за пьяный дебош. Бабушка, ругая пьющего зятя, часто вспоминала об этом позорном факте, подытоживая досадливым «Яблоко от яблони». — Незаконные валютные операции. В народе «Бабочка» называлась. Валютой ведь торговать не разрешалось. Курс зато был охуенный при советской власти — шестьдесят девять копеек за доллар, — с иронией заметила Лариса. — И мороженое в вафельном стаканчике по пятнадцать копеек, — Женя вспомнила мамины рассказы. — Ебаные сантименты голытьбы, — Лариса пренебрежительно фыркнула. — Вышел Валя в девяностом. Немного побандитствовал, а потом решил, что лучше будет печки класть, как его папанька — тот на все Подмосковье славился своими голландками. — Он женат? — с любопытством спросила Женя. — Разведен давно. Дочка на Камчатке живет, три внука есть. Но он ни с кем из родни не общается. Говорит, я ему и за дочь, и за сестру младшую. Виталий у него на руках умер прямо в бараке. Вертухаи его даже в лазарет, суки, не положили, не диагностировали вовремя пневмонию. Температуры высокой не было, а кашель у каждого второго… на лесозаготовках зимой. Отек легких начался, и привет. До тридцати шести месяц не дотянул. Черно-белое фото брата стояло в рамке у Ларисы в кабинете. У них было много схожего, но его лицо было круглее и мягче. — Жалко его, — совершенно искренне произнесла Женя. — Да уж, — Лариса вздохнула. — Виталя умница был. Благодаря ему столько семей кормилось. Какие там зарплаты у швей? Копейки. А у него в подпольном цеху люди в три раза больше зарабатывали. Он ткань как отходы списывал и бабы по вечерам на фабрике ебашили кутюр по выкройкам из «Бурда Моден». Виталий потом все это по комиссионкам распределял. Мне, конечно, тоже перепадало. Подружки завидовали — думали, в «Березке» одеваюсь. Женя представила, как Воронина в обтягивающем фигуру платье а-ля Линда Евангелиста идет по проспекту, как по подиуму, и все мужчины оборачиваются ей вслед. — Многим ты, наверное, за свою жизнь вскружила голову? Лариса усмехнулась. — Многим, — она сжала пальцем переносицу, видимо, мучаясь от головной боли. — Хватало ухажеров. — А почему именно за мужа своего вышла? В воздухе рассыпался смешок, мелкий и острый, как гравий. — Это долгая история. — Расскажи, — потребовала Женя и начала легонько массировать ей голову. — О-о, вот так хорошо. Женя взглянула на ту самую картину, где Лариса, грустно улыбаясь, стояла рядом с Ворониным на берегу моря, а он мрачно сверкал глазами из-под нависших лохматых бровей и был похож на злющего волка. — Когда Виталия посадили, об этом деле много в газетах писали. Была у нас преподша по политэкономии, сталинистка конченая. Пришла как-то на лекцию и зачитала статью, прокомментировала: «Жаль, суд у нас гуманный, я бы всех этих паразитов к стенке поставила». Восемьдесят пятый тогда только наступил, вроде, свободой уже попахивало. Я и крикнула: «Этим людям спасибо сказать надо!». Она такая: «Да как вы смеете?» А меня уже понесло: «Вы, — ору, — ничего в этой жизни не произвели, кроме углекислого газа! А благодаря цеховикам, между прочим, тут половина аудитории нормально одета. Потому что трусы «Неделька» у вас в пятилетний план забыли включить». Женя прыснула от смеха. — Ну да, весь поток тоже ржал, — Лариса усмехнулась. — Но перестройка еще не началась толком. Так что меня через день на бюро комсомольское вызвали. А там инструктор райкома партии сидит. — И это был Воронин? — спросила Женя. — Да, Валерий Андреевич, собственной персоной. Царь, блять, и бог, курировал первички, — с сарказмом произнесла Лариса. — Комсорг ВУЗа выступила, обвинила меня в антисоветской пропаганде и поведении, несовместимом с гордым званием комсомольца. Я ей, конечно, ответила… В общем, поставили на голосование вопрос о моем исключении, с последующим отчислением из института. И тут Воронин говорит так лениво: «Ограничимся строгим выговором с занесением». Все охренели, но спорить с ним, само собой, не стали. Руки «за» подняли, и на этом вопрос закрыли. Я оттуда выскочила, как ошпаренная, морды их видеть не могла, вдруг он меня догоняет. Постойте, говорит, Карятина, куда вы так торопитесь? Курить, говорю, и бухать. Он усмехнулся и тихо так говорит: я про брата вашего слышал. И понимаю, что вы чувствуете, но за языком все же следите. А то жить вам будет несладко. — «Лучше пусть несладко, чем противно», — отвечаю. Он засмеялся и говорит: «Интересная вы девушка, Лариса». Попросил проводить его до машины, про семью спросил, как мы живем. Мать, после того, как Виталика забрали, заболела сильно, работать не могла. Да уже и на пенсии была. Стаж у нее сорок лет работы в бухгалтерии. Ударник труда, — Лариса невесело хмыкнула. — Грамотами можно было стены и потолок оклеить. А толку. Мы с ней тогда еле концы с концами сводили. Жене все это было до боли знакомо — они и сами после смерти отца существовали только на зарплату матери и на бабушкину мизерную пенсию. С пятнадцати она подрабатывала — летом на пляже разносила напитки, мороженое продавала, а зимой убирала у мамы в магазине. — Слушал он внимательно, не перебивал. Признался мне потом, что половину не слышал, просто смотреть на меня нравилось. «Еще бы», — Женя про себя усмехнулась. — В конце говорит: «Идите и не грешите более, Лариса», и ржет. Через несколько дней меня в профком вызвали, материальную помощь выписали. Понятно, с чьей подачи. А через неделю он машину за мной к университету прислал. Выхожу, а там черная «Волга» стоит, шофер дверь открывает. «Валерий Андреевич, — говорит, — вас просил в Большой отвезти». Лариса покачала головой, ухмыляясь. — Я чуть не уснула на этой ебаной «Жизели». Потом ресторан. И началось: каждую неделю почти — театры, опера, балет, ресторан. Охота — это хобби его любимое, терпение поэтому железное. Полгода приручал, прикармливал. Не лез. А потом остановил машину у входа в гостиницу «Россия» и спрашивает: «Пошли?»… — Лариса сделала небольшую паузу. — И я согласилась. Она замолчала и перевернулась на бок. — Затылок помассируй. Болит. — Он первым у тебя был? — Женя с наслаждением запустила пальцы в густые черные волосы. — Да, — отрывисто ответила Лариса. — Надоело в нищете жить. Мама болела. И то, что он женат был, меня очень устраивало. Партийным работникам его уровня разводиться запрещалось, как католикам. Но тут Союз развалился, все по пизде пошло. Он как-то приезжает, рожа довольная. «Все, я свободен. Поехали в ЗАГС». Я охуела и говорю: «Нет, Валера, не надо мне этого, давай оставим все, как есть». — Почему? — Потому, — Лариса усмехнулась. — Человек он тяжелый был. И не любила я его. В общем, он давить начал, я психанула, и мы расстались. А потом Виталик умер, и у мамы сердце не выдержало. На кладбище у меня взятку вымогать начали, я ее возле отца хотела похоронить. Долгая история, рассказывать не буду, короче, позвонила Валере, он сразу приехал, и все решил. А потом на похоронах мне показывает недалеко от родителей: пустая оградка и две таблички с надписью «Бронь». И говорит: «Это я для нас с тобой организовал, но торопиться пока не надо», — Лариса ухмыльнулась. Улыбнувшись через силу, Женя вспомнила, как хоронила маму рядом с отцом и бабушкой. Миша держал ее за руку, а она задыхалась от жуткого ощущения одиночества, которое со временем, конечно, притупилось, но, похоже, окончательно так и не ушло. — И я сказала «Да», потому что до этого успела уже и почелночить, и жопу отморозить на вещевом. Может, раскрутилась бы в итоге как-то, но ждать мне не хотелось. — Лариса невесело рассмеялась. — Так что замуж я вышла исключительно по расчету. Деньги и власть у тех же людей остались. Валера из райкома плавно переместился в мэрию, заведовать городским комитетом по туризму, и, как приватизация началась — за смешные деньги выкупил территорию пионерлагеря и построил Истринскую. А позже с Шаховским то же самое провернул. Женя подумала о том, что тоже вышла по расчету. Не по материальному — по житейскому. Подруги одна за другой обзаводились семьями и детьми, и Миша ей нравился. Стабильный, веселый, адекватный, непьющий. На фоне многих других он даже выигрывал. Она просто выбрала его, как джинсы в магазине: вот эти отлично смотрятся и лучше всех мне подходят. — М-м-м, как же хорошо, — сказала Лариса. — Руки у тебя волшебные. — Ты мужу изменяла? — Женя и сама не понимала, почему вдруг этот вопрос именно сейчас возник у нее в голове. — Не с мужчиной. — И много женщин у тебя было до меня? — она не хотела знать, но не могла не спросить. — Одна, — спокойно сказала Лариса. — Давно. Но говорить о ней мне не хочется. — А почему вы расстались? — по взгляду она понимала, что должна остановиться. — Я сказала, не будем об этом. Тебе, кстати, пора. Женя посмотрела на бронзовый циферблат и похолодела — стрелки подкрались почти к четырем. — Да, надо идти. — Надо, надо, — Лариса рывком поднялась с ее колен, села, мотнула головой, и спутанные волосы ее вновь заструились по плечам. — Извини, — произнесла она. — Погоди минуту, — Лариса вышла из комнаты и тут же вернулась с большим бумажным пакетом, на котором было написано Gucci. — С праздником тебя. Взяв пакет, Женя вытащила квадратную сумку из мягкой стеганой кожи с геометрическим узором и застежкой в виде сердечка. — Зачем?! Это слишком дорого! — Просто скажи спасибо и не еби мне мозг, — Лариса усмехнулась. — Сделай мне приятно, — сказала она мягко. — Возьми, пожалуйста. — Спасибо, — сдавшись, Женя взяла пакет и снова заглянула внутрь. — Она очень красивая. Но не дари мне больше ничего, пожалуйста. — Я подумаю, — ухмыльнувшись, Лариса легонько подтолкнула ее к двери. — Давай, иди, а то, не дай бог, на первый акт опоздаете.