В последний раз

2018 год, январь Наталья Петровна щедро полила дымящуюся гору блинов топленым маслом и, как заядлая наперсточница, начала двигать по столу глиняные плошки, предлагая черную икру, варенье, мед, сметану. Женя наблюдала за мельканием рук с неброским маникюром и пыталась угадать, какая плошка следующей окажется перед ними. Она готова была думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать вчерашнюю ночь. Не мучиться от чувства вины, которое обрушилось на нее, будто тяжелое похмелье, как только она открыла глаза и увидела Ларису, красящую губы у зеркала. — Ты была вчера права, хреново мне… — произнесла Женя, злясь, что та уже одета и что сама она сидит как дура, без трусов, и хочет утешительных слов. Чего-то типа: «Ты не дерьмо, Женечка. И не надо так себя ощущать. В том, что полезла ко мне трахаться, пока твой муж лежит без сознания с пробитой головой, нет ничего аморального». Лариса ничего такого не сказала, мизинцем подправила на губах помаду цвета фуксии, молча взяла свою сумку, пальто и уже у двери обронила: — Одевайся. Я жду в ресторане. За время завтрака они не сказали друг другу ни слова. Управляющая проводила их до самой машины и все говорила и говорила, будто пыталась, как блины, умаслить хмурую с утра хозяйку. Женю мутило от ее активности и от пронзительного тонкого голоса. Как только они уселись в машину, Лариса вставила в ухо наушник и принялась по телефону что-то обсуждать со своей бухгалтершей. Разговор прервался из-за другого звонка. Лариса отвечала собеседнику отрывисто, будто сухие ветки ломала. «Да», «Поняла», «К одиннадцати где-то». Закончив говорить, она раздраженно швырнула телефон на сиденье. — Владимир встретиться хочет, обсудить изменения в смете. Материалы, якобы, опять подорожали… Как же заебало это все! — выпалила она после короткой паузы. Сказано это было с такой горечью, что у Жени моментально возникло желание обнять ее колени и попросить прощения. — Поедешь со мной на стройку или домой тебя завезти? — спросила Лариса устало. — С тобой, — сказала Женя. — Рома, меняем курс, едем сейчас в Абрамцево! — скомандовала Лариса уже совсем другим, куда более энергичным тоном. — Без проблем, — отозвался Роман и включил поворотник. Женя посмотрела в окно. Они двигались по мосту через замерзшую речку, названия которой она не знала. В памяти всплыли вдруг строки: Я несла свою беду по весеннему по льду. Подломился лёд, душа оборвалася… Песню, подвыпив, за столом часто пела мамина подруга, тетя Света. Мама подпевала ей негромко, и глаза ее при этом застилала влажная поволока. Камнем под воду ушла. А беда, хоть тяжела, А за острые края задержалася… Лед поблескивал на солнце серебристо-мутным цветом и казался непробиваемым. — Смотри, как красиво, — сказала Женя, не отрывая взгляда от вида за окном.

***

На территории базы было безлюдно, но из возведенных новеньких коттеджей слышался приглушенный шум. Строители заканчивали отделочные работы. Женя вспомнила, как приезжала сюда в августе — у Миши сломалась машина и он попросил его забрать. Сидя в «Ниссане», она ждала его и наблюдала за несколькими парнями в касках, которые под раскаленным солнцем крыли крышу бурой композитной черепицей. Миша, наконец, пришел, уселся рядом с ней — потный, уставший, в грязной рабочей одежде. По дороге он заснул, прислонившись головой к окну, а Женя, глядя на его полуоткрытый по-детски рот, жалела его и себя. На стоянке глянцево сверкал черный «Рендж Ровер» — значит, Демидов уже был здесь. — Я прогуляюсь, — сказала Женя, вылезая из машины. — Скоро приду. — Осторожнее там ходи, стройка все же, — проворчала Лариса и, захлопнув дверь, посмотрела на небо. — Распогодилось-то как. В главном корпусе меня найдешь. Офис сразу за ресепшеном. Женя застегнула пальто и, развернувшись, пошла по тропинке к коттеджу, из которого доносился шум. На первом этаже никого не было, и она поднялась по деревянным ступенькам на второй. Мужчина в черной куртке со знакомым логотипом стоял к ней спиной, сверля стену возле окна. В воздухе пахло стружкой, снегом и табачным дымом. — Добрый день, — громко сказала она, как только перестала жужжать дрель. Мужчина обернулся. — Здрасьте, — его белесые брови удивленно приподнялись. — Вы ко мне? Мужчину она видела впервые. Впрочем, это не имело значения. — Я Евгения, жена Миши Ковальчука. — А-а-а, — он положил дрель на подоконник и смущенно кашлянул. — Как там Михаил? — Пока в тяжелом состоянии, — не обращая внимание на хруст строительного мусора под ногами, Женя подошла ближе. — Простите, вас как зовут? — Олег, — мужчина достал пачку сигарет. — Ну, а чего врачи говорят? Курите? — Нет, спасибо. Врачи ничего… делают все возможное, — губы ее сами собой растянулись в виноватой улыбке. — Скажите, а вы знакомы с Константином? — Бригадиром бывшим? Ну да, конечно, — Олег нахмурился. — Полиция уже приезжала, спрашивали про него и про Серегу. Про драку тоже. — А вы можете мне рассказать, что там произошло между ними? — Так а вам Миша, разве, не говорил? — Олег прищурился и взглянул на нее с любопытством. — Говорил. Но мне бы хотелось знать подробнее. — Да какие там подробности, — лицо у него было широким, некрасивым, с неровно выбритым, будто стесанным подбородком и воспаленной кожей вокруг носогубных складок, но глаза при этом лучились сочувствием, и поэтому она неотрывно смотрела в них. — Миша нормальный мужик, никого наебать, пардон, никогда не пытался. А эти оборзели, конечно, пиздили, простите, материалы, — Олег хмыкнул. — Ну Михаил наказал бригадира, инструменты забрал. А что еще с него взять? Все по-честному, я считаю. Попался-плати. Ясно, что Косте это не шибко понравилось. — Думаете, он мог отомстить? — Тут я ничего сказать не могу, — Олег пожал плечами и, докурив, выбросил окурок в окно. — Костя — афганец бывший, у них у всех кукуха поехавшая. Кто-то слышал, как он Михаилу «Убью» кричал, я лично только из окна смотрел, чего там кто орал, не знаю и врать не буду. — Но прошло два месяца, — задумчиво сказала Женя. — Почему не раньше? Олег пожал плечами. — Ну, так может не они это, а какие-нибудь левые отморозки. У меня, вон, у друга посреди бела дня в Выхино прямо на платформе какие-то наркоманы телефон отобрали, лицо ему все разукрасили. Швали всякой до хрена на улице… сами знаете, — Олег вздохнул и взялся за дрель. — Вы извините, мне работать надо. Если что… Мише там скажите, чтоб поправлялся поскорее, мы его ждем. Женя опустила взгляд на свои сапоги, как сединой покрытые белесым слоем известковой пыли. — Спасибо, я передам.

***

— Значит, вот так теперь, Володя? Лариса сидела на диване, закинув ногу на ногу, напротив Демидова, расположившегося в большом черном кресле с чашкой кофе в руках. — Да, вот так. В этих условиях мне невыгодно… — Здравствуйте, — сказала Женя громко — оба так были увлечены перепалкой, что не заметили, как она вошла в комнату. Демидов тут же повернул голову. — Здравствуй, Женя. Как ты? Хотел тебе позвонить еще вчера, но замотался. — Нормально, — мысленно поморщившись от его участливого тона, Женя кивнула и уселась на диван рядом с Ларисой. — Держусь. — Это, конечно, ужасно все, — пробормотал Владимир Борисович и поставил чашку на столик. — Жалею, что уговорил его остаться до февраля. Может, уехал бы сразу, как хотел, и ничего бы с ним не случилось. — Уехал? — переспросила Женя. — Ну да, — Демидов недоуменно посмотрел на нее. — Пришел ко мне буквально сразу, как вернулся из Тирасполя, тридцатого, вроде, это было… — он кашлянул. — Попросил расчет. Сказал, матери после операции полгода восстанавливаться, как минимум, и ты одна там не справляешься. — Я ничего об этом не знала, — сказала Женя ошарашенно. Она и не думала, что Миша решится провернуть такое за ее спиной. Втихаря, без ее согласия. Щелчок зажигалки прозвучал в воцарившейся тишине, как звук пощечины. Глядя на нее, Лариса глубоко затянулась. — Сюрприз тебе, наверное, готовил. Демидов на секунду будто завис, наблюдая за тем, как она плавно выдыхает струю дыма. На лице его в это короткое мгновение промелькнуло неприязненное выражение. Пауза длилась недолго, он потер лоб, словно избавляясь от ненужных воспоминаний, и снова повернул голову к Жене: — Я его уговаривал, хотя бы до конца месяца доработать. Сказал, подумает. Ну и так уже… вот как… — Демидов снова кашлянул. — Там в бухгалтерии для тебя конверт, как сможешь, забери. Я премиальные выписал и матпомощь. Чем можем, как говорится… Руки Демидова виновато взметнулись в воздухе и снова легли на подлокотники. — Спасибо, — ответила Женя и подумала, что деньги эти — капля в море по сравнению с тем, сколько Лариса отстегивает врачу и персоналу за особый уход. — Ладно, нам пора, — резко произнесла Воронина и затушила сигарету в блюдце. — Деньги я тебе переведу, конечно. Но ты с этим заканчивай. Мы с тобой изначально о других ценах и других сроках договаривались. — В контракте все прописано. Порог удорожания — тридцать процентов. Я его не превышаю. Можешь у своего юриста проконсультироваться. И на сколько выросли цены сегодня на рынке стройматериалов, тоже поинтересуйся, — Демидов достал из кармана телефон. — Я с тебя ничего лишнего не беру. И проект, если помнишь, почти бесплатно тебе сделал. — Да, спасибо тебе, Володя, огромное, — с едкой иронией произнесла Лариса, поднимаясь с дивана. По дороге к машине Лариса вдруг коснулась ее плеча и остановилась: — Знала, что он уволиться решил? Только честно. По инерции сделав шаг, Женя притормозила и обернулась. — Нет. Говорил, когда ругались, что Москва его заебала. Я тебе рассказывала. Потом, когда мы в Тирасполе были, завел разговор на тему, чтоб я осталась. Но ничего конкретного. И я сказала, что не хочу. — А вот, представь, он уволился и вернулся бы в Тирасполь, до двадцатого? «Здравствуй, Женя». — Черные глаза смотрели на нее в упор. — Что тогда? Осталась бы с ним там? Теряясь перед тяжелым испытующим взглядом, Женя почувствовала себя студенткой, которая не подготовилась к экзамену, и теперь вынуждена выкручиваться. — Да откуда я могу знать?! — Он приехал и ты бы… что? — Лариса прищурилась. — Послала бы его на хуй? Или меня? А? Не отвечай, — весело произнесла она. — Я и так догадываюсь. Женя вспыхнула от негодования. — Догадываешься?! Ну прекрасно, — ее переполняли обида и раздражение. — Теперь-то что? Так и будешь мозг мне на эту тему ебать? — А ты как хотела? Чтобы тебя только там трахали? — Лариса внезапно крепко стиснула ее запястье и едва заметно улыбнулась. — Не надо с бабой было связываться, Женечка. С бабой всегда два в одном. — Так если б я могла… — она попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались, кривились, как у ребенка, который вот-вот разревется. Она задержала дыхание и закинула голову, глядя на посеревшее небо, из которого вдруг повалили крупные хлопья снега. — Ну что ты, что ты? — Лариса стремительно притянула ее к себе и обняв, начала целовать в лоб и в щеки. — Все, все. Прости… . Разозлилась я. Не на тебя, ты не виновата ни в чем. Просто представила себе… и тошно стало. Женю привычно «торкнуло» от контраста. Знакомое щекотное чувство разливалось в ней, приятно согревая изнутри. Ласковый голос действовал на нее как седативное и возбуждающее одновременно. — Он тоже не виноват. — Женя прильнула щекой к серебристому меху. Снежинки, рассыпанные по нему, таяли у ее губ. — Спасал семью, как умел. — Я понимаю, понимаю… В кармане Жениного пальто заиграла тихая мелодия. Лариса разжала объятия. — Евгения? Добрый день. Ваш муж открыл глаза, — произнес в трубке Валин голос. — Он… он… — от волнения Женя начала заикаться. — Он говорит что-то? — Нет. Он пока не реагирует на вопросы. — Но он же открыл глаза, — вспыхнувшая было радость тут же сменилась разочарованием. — Пока осознанных рефлексов нет, — повторила Валя. — Знаете, вы лучше с врачом поговорите, когда приедете. Он до четырех. — До четырех? — Женя посмотрела на Воронину. «Успеем, не переживай», — кивнула та. Они почти бегом направились к машине. В Жениных висках в такт шагам стучало: рефлексов нет, рефлексов нет… 1995 год, ноябрь Ада загадочно улыбалась и как бы невзначай касалась Ларисиного бедра своим. В огромном, насквозь прокуренном зале вместе со струйками дыма растекалось напряженное ожидание. На открытие фотовыставки «Прощай, великая эпоха» обещали приехать Кулик и Бренер, знаменитые «хулиганы», прославившиеся своей скандальной акцией «Бешеный пес». Разумеется, сама выставка не вызывала у Ларисы никакого интереса. Ей просто нравилось быть с Адой, неважно, где и с кем. И предвкушение, разлитое в воздухе, только усиливало ощущение счастья. С Адой она выпадала из времени и реальности, тонула в дьявольском бермудском треугольнике между длинных ног и вспоминала о том, какая она на самом деле. — Я считаю, человек-собака — это самая крутая акция, — Фрол, очкастый парень в красной бандане, одной рукой держал пластиковый стаканчик с водкой, а другой — возбужденно жестикулировал. — Э.Т.И с хуем круче, — сказал Дюша. — Чуваки на Красной Площади своими телами выложили слово «ХУЙ» в день рождения Ленина, — пояснил он, видимо, заметив недоумение, написанное на лице Ларисы. — Действительно прекрасно, — согласилась она. Друзей Ады Лариса воспринимала с иронией, считая их долбоебами, но в их компании чувствовала себя легко и свободно — с ними не надо было притворяться, как с «нормальными» людьми. Они исповедовали ортодоксальный похуизм. — Ты просто не понимаешь ни фига, — отмахнулся от Дюши Фрол. Сам он вот уже год создавал инсталляцию из пустых сигаретных пачек и комочков жвачки, но тоже мечтал эпатировать публику какой-нибудь скандальной акцией. Слушая их перепалку, Лариса разглядывала высокие потолки с облупившейся лепниной и прикидывала, во сколько обошлись бы приватизация с последующим ремонтом. Фотовыставка проходила в старом особняке на Пятницкой. Пользуясь тем, что все можно списать на причуды постмодерна, организаторы, особо не парясь, находчиво прикрыли стены с осыпающейся штукатуркой маскировочной сеткой и прямо на ней развесили фотоколлажи и снимки. У длинного стола в центре зала, угощаясь халявной выпивкой и дешевыми закусками, толпились те, кого Воронин ласково называл «демократическим сбродом»: журналисты с фотоаппаратами, мужеподобные тетки в растянутых свитерах, стриженные девушки с большими глазами и тонкими шеями, торчащими из джинсовых воротников, и худосочные мужчины в клетчатых рубашках. Несмотря на третий стакан, Лариса мерзла и уже жалела, что оставила пальто в гардеробной. Полиэтиленовая пленка, заменявшая стекла на некоторых окнах, местами отставала, из щелей сифонило гнусным ноябрьским ветрюганом. — Ну как же не понимаю. Рррр-гав, гав! — полный низкорослый Дюша шутливо укусил Аду за предплечье. — Давайте тоже замутим перфоманс. Адочка, будешь водить меня на поводке? Голеньким? — С торчащим членом? — спросила Ада и рассмеялась пьяным расслабленным смехом. Лариса смотрела на нее и вспоминала, как, заехав за ней в полдень, открыла дверь своим ключом и обнаружила на столе две пустые бутылки «Монастырской избы» и Аду, укрытую с головой пледом. Разбуженная, она ласково улыбнулась, сонно пробормотала: «Потрахаемся?» и поцеловала Ларису мягкими, пахнущими алкоголем губами. — С членчиком, — Фрол ехидно хихикнул. — Говорят, твой любимый Кулик заставил теленка делать ему минет, — мстительно выпалил Дюша. — Для фотоинсталляции. Угадайте ее название… — выждав короткую паузу он произнес: — Ласковый теленок… Все прыснули от смеха. — Да сплетни это все, — сказала Ада, прекратив смеяться. — Хватит уже про Кулика, лучше скажите, как вам это? — Ада ткнула в фотоколлаж, на котором на фоне целующихся взасос Брежнева и Хонеккера в такой же позе застыли двое обнаженных мужчин. — По-моему, это офигенно. Автор Андрон Дзиговский, — прочла она на табличке. — Я его знаю, — пробасил Дюша, — пересекался на сквотах. Он, кстати, где-то здесь крутился. Могу познакомить. — О, давай, — сказала Ада. — Момент, — схватив с длинного стола бутерброд с колбасой, Дюша растворился в толпе. Они перешли к следующему коллажу. На нем Юрия Гагарина, стоящего посреди трассы на подножке «КАМАЗа», окружали размалеванные проститутки. Работа называлась: «Он сказал: поехали». — Эй, Леньчик, — сказала Ада. — Я придумала для тебя акцию. Подвесь себя к потолку в Елисеевском, типа ты кровяная колбаса. — А в чем идея? — спросил Фрол. — Протест против войны с Чечней, к примеру. Ну, или против любой войны. — Против войны избито, — Фрол поморщился. — Пусть будет против духовного обнищания. Дюша вернулся с невысоким молодым парнем в черном кожаном пиджаке. — Андрон, знакомься, Ада, Лара, Фрол, он же Леонид. Все в восторге от твоих работ. — В восторге? — Дзиговский скептически усмехнулся. — И что же вы думаете о них? — он почему-то обратился именно к Ларисе. Может, заметил, что никакого восхищения в ее глазах не было. — Вы, наверное, как и все, опять хотели создать циничную остроумную провокацию, — сказала она. — Это бросается в глаза. — Как и все? — фыркнул Андрон обиженно. — Забавно. Его каштановые брови от недовольства срослись в одну густую линию. Ларису реакция развеселила. Фотограф ей не нравился. Слишком самодовольный и жеманный. Она невольно бросила взгляд на коллаж с целующимися мужиками и поняла, что ей нужно еще водки. — Да вы не слушайте ее, — вмешалась Ада. — Лара вообще терпеть не может современное искусство… меня очень впечатлила эстетика прощания с эпохой. Андрон оживился, одарил Аду обаятельной улыбкой и завел разговор о революции в сознании, радикализации искусства и прочей хренотени. Ларисе все это словоблудие показалось ужасно скучным. Держа в руке пластиковый стаканчик, она отправилась в другой зал. В нем народу было еще больше. Люди толпились возле огромного постера с членами первого Политбюро, лица их были залиты кровью, под портретами лежал в гробу Сталин с вонзенным в лоб серпом. Лариса отхлебнула водки и, прищурившись, взглянула в лицо вождя. Бабка называла его всегда только «этот ирод», наверняка, ей бы коллаж понравился. — Лариса? Она обернулась и оказалась лицом к лицу с супружеской четой, соседями по дому — муж, имени которого она не помнила, заведовал желтой газетенкой, а жена, кажется, Оля, что-то там преподавала в вузе. Лариса с ними практически не общалась, но при встрече они непременно перебрасывались парой слов, в их элитном доме царила искусственно дружелюбная атмосфера. — Здравствуйте, — она изобразила приветливую улыбку. — Какое совпадение, — радостно произнес сосед. — Валерий Андреевич тоже тут? — Нет, Валерий в командировке. Меня знакомые пригласили. День назад Воронин уехал в Швейцарию, с бронированным кейсом, положить в банковскую ячейку сто штук баксов, которые, как он пошутил, «надуло ветром перемен». — Ну и как вам все это? — Оля взмахнула пухленькой ручкой, указывая на коллаж с сидящими за столом Ельциным и Клинтоном. На большом блюде перед ними красовался земной шар, украшенный кремовыми розочками, как торт. — Забавно, — сказала Лариса. — Но мне больше нравится Ван Гог. Именно его альбом она любила листать, коротая время, — иногда на Аду после секса нападало вдохновение и она, не одеваясь, вставала к мольберту и принималась писать. «Ты — моя муза», — говорила она после, возвращаясь в постель. — Вот и я только что сказала Коле, что лучше бы в Пушкинский сходили в сотый раз, но что поделать… — Работа у меня такая, — подхватил ее супруг. — Нужно быть в курсе любого маразма, — добавил он, понизив голос и подмигнул. — Но если честно, очень интересно посмотреть на этого Кулика. Все говорят, он должен приехать. Моя знакомая видела его в галерее у Гельмана, и была просто в шоке. — Оля смущенно хихикнула. — Говорит, ведет себя в точности как кобель. Даже ногу задирает, — почти шепотом сказала она. — О, вот ты где! — из-за чьей-то спины вынырнула Ада, раскрасневшаяся, со стаканчиком в руке. Не успела Лариса опомниться, как она обвила ее талию и положила подбородок ей на плечо. — Любовь моя, я уже перепугалась, что ты ушла. — Ну вот, меня уже потеряли, — Лариса натянуто улыбнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Извините, нас там знакомые ждут, — скомкано попрощавшись, она увлекла Аду за собой в толпу.