Illusion Of Eternity

Что мы знаем о Богах? То, что они эталон всего сущего в мире, честны, бескорыстны и всё создают во благо? Или, может, считаются синонимом идеальности? Эти заявления подкрепляются лишь людскими заблуждениями, основанными на всеобщем незнании. И всё же малая доля правды в них есть.

      Она была не просто красивой, а прекрасной, элегантной и одновременно завораживающей. Ведь такими и должны быть боги — идеальными, безукоризненными. Все её движения были плавными, все действия скурпулезно продуманны на несколько шагов вперёд, речь всегда до раздражающего правильная, а вид до мурашек пугающий, и всё же глаза у неё были хоть и прекрасные, но будто мёртвые. Холодный, ничего не выражающий взгляд, в котором так отчётливо отливает сталью. В её глазах, по истине, безжизненная пустыня, погребенная в безмолвии. И ничего в них не было, и ни что в них не отражалось.       Ведь за семью печатями хранится незыблемая правда, давно ушедшая в пучину небытья. Сёгун Райден — всегда была лишь заменой истинному Архонту. Точной копией той, что предпочла бросить всё и удалить из мира своё существование, пропасть, оставив на своём месте куклу, искусную подделку. В какой-то момент Архонт поняла, что идти вперёд — чертовски больно, сглатывая растущий ком в горле и не оглядываться, не останавливаться, оставляя позади себя лишь трупы поверженных врагов, тела погибших друзей и родных.       После смерти Макото, родной сестры-близнеца, мир божества раскололся окончательно. Неспособная никого защитить, Эи металась от острова к острову, борясь с уродливыми массивами чудовищ — некудышными пережитками катаклизма. Когда порядок в стране был восстановлен, а кукла оказалась на финальной стадии завершения. Эи ушла, не оставив ни одной весточки, даже самому дорогому человеку не проронила ни слова. Ввергнутая в пучину отчаяния, она потеряла слишком многое. Травмы божества были настолько глубоки, что Архонт предпочла исчезнуть в вечности, раствориться, сделав из эвтюмии свой личный ад, камеру наказаний, в которой будет одна навеки заперта искупляя свои грехи.       В конечном итоге чёткие, отложенные движения, моментальная реакция и непревзайденная боевая техника — это всё, на что она была способна. Теневой воин, будто бы созданный чтобы убивать, как бы не было иронично, больше оказался ни на что не способен.       И даже эта жестокая истина оказалась не способна разбить обманчивые иллюзии влюблённой кицунэ в совершенное, по её мнению, божество.

****9****

      — Как давно начались нападения? — Отстраненно спрашивает Сёгун, не удосужившись даже взглянуть на докладчика. Меньше всего её интересовали доклады о нападениях разбойников и нобуси. С этим вполне могут разобраться комиссии. Её вмешательство в такие дела, как правило, явно не требуется.       — Где-то 2 месяца назад. Мы бы не стали вас тревожить, если бы дело не оказалось весьма деликатным. Правда в том, что все нападения были совершены ёкаем. — Чётко чеканит Сара, прижимая к груди папку с докладом о происшествии. Её преданность не поддаётся никаким сомнениям, однако это не отменяет факта того, что наедине с божеством ей неловко и липко, однако виду она не подаёт, лишь от сильного напряжения на руках бледнеют костяшки пальцев.       — Почему не было ни одного доклада от комиссий? — Уже более заинтересованно произнесла Сёгун, всё же одаривая своего Генерала привычно отстраненным взглядом. «Пугающим» как окрестили его жители Инадзумы.       — Данным делом на прямую занималась комиссия Тенрё, и глава посчитал, что подобное не достойно внимания Великого Сёгуна. Был дан приказ, сначала вычислить преступника и только после сообщить вам. — Сара опускает голову, в уважительном поклоне, выражающем раскаенность, пока пот тонкими струйками стекает по спине. Ей некомфортно от этого взгляда, пронизывающего насквозь.       — Кто разрешил вам так считать? Впредь все подобные доклады должны быть у меня на столе в первую очередь, — Сёгун говорит медленно, безразлично, будто отсекает любые возможные возражения, которых, как она знает, не последует.       — Будет сделано. — Кудзе не находит себе места, а лишь приковывает взгляд к дощатому полу, прижимая папку ближе к груди. Осознание того, что она не оправдала ожидания своего правителя больно бьют по нервам, вот только Кудзе не знает, что у Сёгуна нет надежд, нет ожиданий, есть лишь долг — замещать.       — Продолжай.       — Мы смогли вычислить преступника, как я уже упомянала это ёкай, кицунэ, если быть точнее. Я подумала, что стоит осведомить Вас, — Кудзе не теряется, собирает крупицы уверенности и поднимает взгляд, в надежде выдержать напор фиолетовых глаз. Попытка проваливается тут же, с треском, без шансов на апелляцию, и взор обращается обратно к ногам.       — Давно я не слышала о лисах, — задумчиво произнесла Сёгун, вспоминая, что последняя кицунэ пропала 100 лет назад, довольно странно, что она объявилась именно сейчас. «Это ведь она?» — Волосы. — Сёгун по прежнему прожигала тенгу взглядом, желая поскорее услышать ответ, чтобы убедиться в своей догадке, Генерал с непонимание уставилась на Архонта, будто мыслительные процессы для неё — непозволительная роскошь. — Какого цвета волосы у этого ёкая? — Терпеливо, выжидающе повторяет кукла, абсолютно не меняясь в лице.       — Розовые, Госпожа, — Кудзе внутренне съёживается, перепроверяя данный факт в докладах. Помещение заполняет шорохом бумаги от судорожных перелистываний. После чего молча протягивает нужный отчёт с описанием преступника.       — Жива, значит, — Сёгун читает вдумчиво, с застывшим выражением лица. «Розовые» почему-то строка с этим словом впечатывается в сознание, неосознанно добавляя к нему слово «Надежда». Неправдопадобное и необъяснимое явление состоящие из симбиоза двух слов принудительно въедается в черепную коробку, что вытравить его уже никак не получается. Словно розовый это её последняя надежда. — Наверное, время действительно пришло. Генерал, ждите моих указаний, — Сёгун одним взмахом ладони разрезает пространство и медленно ступает в брешь, оказываясь в мрачной обители своей создательницы, одной из них, по крайней мере.

****9****

      — Сёгун, как ты посмела явиться сюда? — Гневный голос в мгновенье ока разрывает тишину вместилища, как только песок встречается с подошвой незванного гостя. Глаза Архонта закрыты, а сама она в своей привычной медитативной позе, со спокойствием монаха давшего обет нестяжания, отрёкшись от всего мирского, размышляет о своём неизменном участии в вечности.       — Если ты, та, что внутри, не изменишь свой подход, умрёт мой создатель, — Сёгун уверена, холодна, в своей привычной безэмоциональной манере с порога будто пытается вылить ушат ледяной воды на собеседника. Ведь она знает, что это привлечёт внимание, взбудоражит, заинтересует её капризного бога.       — Неужели, ты собираешься напасть на меня? — Райден усмехается и в подтверждение забавности данной фразы, приоткрывает один глаз, с застывшей усмешкой взирая на своё создание.       — Смерть и в этот раз минует тебя, в своём заточении ты будешь умирать в одиночестве, — Сёгун отрицательно качает головой, скупясь на фразы, чем на этот раз и привлекает внимание божества. Эи хоть и смотрит с присловутым интересом, ожидая дальнейших слов, но в душе по истине восторгается своей искусной работой, ведь Сёгун — идеальна. Они сталкиваются в молчаливый битве, пока девушка не прокручивает диалог в голове ещё раз. Её плечи напрягаются по мере осознания.       — Но, — вдумчиво тянет Архонт, в попытке понять о чём вообще шла речь. Кого ещё Сёгун может считать своим создателем? Мысль приходит с задержкой, хоть Эи и сама трудилась над своим детищем, однако всё же был один человек причастный к этому. Догадливость никогда не была её самой сильной стороной, но сейчас что-то во взгляде куклы подсказывало — она права. — Мико? Что с ней? — Уже более требовательно восклицает она, прежнее равнодушие растворяется эфемерными пылинками где-то в воздухе, заменяясь клубящейся тревогой.       — Ты ведь совсем не вникала в события последних столетий? — равнодушно заключает Сёгун, скорее, утверждение, нежели вопрос. И почему-то вид её внезапно стал до жути скучающим, будто какие-то неведомые силы принуждали её к разговору.       — Что с ней? — Требовательно, с какой-то особой жестокостью вторит Эи, не размениваясь любезностями.       — Сложно сказать. Чуть больше века минуло с тех пор, когда мы разговаривали последний раз. Всё это время я была уверена, что она мертва, но судя по всему, ошибалась. Твой генерал принёс весть о кицунэ, которую объявили преступницей, будет публичная казнь. — Вельзевул хмурится и словно физически ощущает сильный порыв ветра, приносящий с собой мурашки по всей коже, ей кажется, что на неё свалился увесистый снежный ком, обдавая колючим ледяным душем. Она не верит, отрицает, отказывается воспринимать слова Сёгуна за чистую монету. Взглядом прожигает — пытливо, недоверчиво, с явным неодобрением, пока в душе ком тревоги медленно разрастается, заставляя дышать чаще.       — Что за нелепеца, Сёгун? Мико бы никогда не оставила свой пост. Что ты вообще несёшь, какая казнь? Она бы не бросила Инадзуму, это то, что я вручила ей, наравне со своим сердцем. У нас была клятва, так что прекрати нести этот вздор и возвращайся, — Вельзевул решает, что Мико снова захотела играть в эти игры. Злится, нервничает, но выражения лица не меняет.       — Клятва верности? Любви? Очнись, все твои слова ничего не значат, Вельзевул, больше не значат, — в своей манере заключает Сёгун, делая ещё шаг в перед.       — Ты ошибаешься, Сёгун. Уходи, — не желая более слушать, Вельзевул вновь закрывает глаза, пытаясь урезонить судорожно бьющееся сердце. Слова действительно её взбудоражили до глубины души, однако маска беспристрастия не дала ни единой трещины, по крайней мере так ей казалось.       — Ты та, кто всегда ошибается. Страна без правителя, храм без гудзи. Это именно то, к чему ты пришла в своих стремлениях. Даже сейчас ты хочешь упустить последний шанс на спасение. Так нравится быть мученицей? Или тебе настолько плевать на своего фамильяра? Что ты почувствуешь, когда единственного человека, который остался на твоей стороне, казнят на площади, созданной для поклонения тебе? Не могла оставить свой пост? А что если Яэ пришлось? — Сёгун смерила её холодным взглядом, нарочно засыпая вопросами, на которые, как она уже знала, у Вельзевул ответов не будет. Эи на секунду захлёбывается воздухом и замирает в немой растерянности, задетая необычно едкими вопросами. Смотрит на свое детище, долго, пристально, пытаясь разгать. В конечном счёте всё же понимает, признаёт — та не шутит, она серьёзна.       — Расскажи мне всё, — Сдаётся Архонт, прерывая медитативную позу, всё так же внимательно смотрит, почти покровительственно, но всё же от взора напротив ей некомфортно, беспокойно, что-то весьма неприятное, липкое забирается под кожу. Нервы будто маленьким молоточком выбивают непонятную ей симфонию, опасную, пугающую, словно предостерегающую. Мысли уносятся прочь, пока в пространстве тянется длительное молчание.       — Всё началось ещё 100 лет назад. До меня дошли тревожные известия и касались они как раз Гудзи Великого Храма Наруками. Первая весточка была о том, что Верховная Жрица потеряла сознание во время обряда очищения. Она не просыпалась почти месяц, мучаясь лихорадкой. По долгу службы, я несколько раз посещала храм, чтобы понять масштаб угрозы. Яэ, вроде, спала, но сон её был беспокойный, будто она попала в очень долгий кошмар и никак не могла выбраться. Я не смогла понять, что происходит, ведь связи с твоим фамильяром у меня нет. Мои попытки проникнуть в её сознание тоже успехом не увенчались, — кукла медлит с рассказом, пока Эи впитывает информацию и начинает потихоньку мрачнеть, осознаёт, думает о чём-то, судя по залёгшей тени на её лице, и хранит молчание. Образы перед глазами мутнеют, теряют яркость, а тревоги и переживания, вышагивают шумный марш, море успокаивающей темноты растворяется в буйстве, меняя пространство вокруг. Молнии расходятся по всей округе, безмятежность расщипляется на атомы, будто выворачивая на изнанку все эмоции владельца. Словно сквозь слой ваты слышит знакомый голос, идентичный её собственному, грубоватый, монотонный, и сфокусировав внимание, понимает, что обращаются к ней.       — После пробуждения она явилась в Тенсюкаку. Яэ выглядела действительно скверно, будто из неё вынули душу, да и демонические глаза не пропадали ни на секунду, было ощущение, что она всё это время была не в беспамятстве, а проходила все девять кругов ада снова и снова. Единственное о чём она просила — встреча с тобой, но ведь ты не пустила её, — голос Сёгуна врезается под рёбра разделочным ножом. На её лице всё то же мертвенное спокойствие, фиолетовые глаза куклы направлены на Эи, в них — ленивое раздражение, словно она след от пальцев на окне. Вроде, ничего серьёзного, но взгляд надоедливо цепляет. Вельзевул молчит долго и мучительно, словно пережевывая каждое слово своего творения, она растеряна, сбита с толку в судорожных попытках сложить картинку в единое целое. У Эи душа наизнанку и сердце в клочья от того, что самый близкий ей человек страдает из-за неё, но она не знает, что сказать, ведь сейчас любые слова будут звучать, как оправдание с нелепой наледью абсурда.       В эвтюмии стыло и мертво, как никогда. Будто пространство погружено в мыльный пузырь, в котором нет жизни, нет света, нет надежды, нет оправданий, в конечном итоге, там вообще ничего нет, лишь отчаяние, угрызения, вина. Создатель замкнутого мира давно утонул в безысходности, во имя благих целей вымащивая благородную картинку на костях родных и товарищей. Вельзевул загнанная страхом в каменную ловушку, снова и снова маринуется в собственных пороках, пытаясь заслужить искупление всех грехов, но боязнь перед смертью лишь ускоряет необратимый процесс внутреннего распада. Вечность, она поклялась вечность хранить воспоминания о погибших на её руках. Будто всю жизнь собирается таскать за собой горы трупов. Однако когда слишком много думаешь о мёртвых, напрочь забываешь о живых. Этого Райден в своей идиалистической манере не учла и даже не стала брать в расчёт. Ведь ей проще думать, что Мико — вечна, их дружба вечна, их любовь вечна.       — Ничто не должно мешать вечности, верно, Вельзевул? — Эи еле заметно дёргается. Сёгун режет по самому больному. Архонт хватает воздух, словно в приступе асфиксии, её колотит от досады и смущения, вызванными собственной никчёмность. Ошиблась. Она снова… ошиблась? Голос Сёгуна в пространстве резонирует, раздаётся эхом на задворках воображения, впивается в глотку острыми клыками и не отпускает, грызёт, перебивает кислород, лишает лёгкие базовой функции.       — «Если я не справлюсь и всё станет слишком плохо — убей меня.» Именно такой диалог у нас состоялся, — размеренный голос куклы нестерпимо бьёт по барабанным перепонкам, посылает импульсы в мозг и нервные окончания, забирается морозцем под кожу, заставляя девушку напрячься до кондиции камня. Эи хочет сорваться с места, чтобы наконец не слышать раздражающей интонации, хоть на миг выбраться из вакуума. Она шумно выдыхает, будто силой стазисного поля приклеенная к полу. Она должна дослушать. Сёгун, завидев эту картину, лишь отворачивается, будто принимая решение больше не удостаивать её даже взглядом, словно избегает слишком жалкого зрелища. Эи это не задевает, она лишь проглатывает оскорбление, как нечто заслуженное и справедливое.       — Спустя несколько дней Яэ оставила свой пост Гудзи и попросила запереть её в темнице, пока не стало хуже. Безумство, сумасшествие — она прекрасно осознавала, что именно эта участь постигнет её. Кому как не тебе знать, что такое Эрозия? Ты — трусливый бог, не понаслышке знаешь, от чего убегала, — Сёгун поднимает руку ладонью вверх, будто задумчиво рассматривает сетчатую систему вен под кожей. Эи лишь от одного слова чувствует, как амплитуда сердечных колебаний подскакивает до предела. — На самом деле, мне даже было любопытно, что чувствует человек, у которого ничего не осталось. А единственный, кто мог бы помочь, отвернулся, не желая даже слушать, — Холодно чеканит кукла, словно заранее заученный текст, даже не оборачиваясь. Вельзевул сжимает кулаки, пока ногти непроизвольно впиваются в ладони, оставляя красные следы-полумесяцы. Бездумно пялится на песок под ногами и чувствует, что скоро её расщипит на молекулы и атомы от отвращения к самой себе, что в её венах потечёт чёрная слизь, отравляющая организм. Мысли роятся в голове, изматывающее чувство вины давит всё сильнее на пару с грохочущим голосом своего же творения.       — А знаешь что? — Кукла наконец оборачивается, приковывая взглядом пуще прежнего. — Всё началось с лихорадки, но через время мне всё же пришлось выполнить её просьбу –заковать в кандалы, чтобы она не ранила себя или кого бы то ни было. Яэ билась в агонии, шепча твоё имя, как мантру, однако это не спасало, ведь бог, оставивший её, молитвам не внимал. Я помню, как слезы скатывались по её лицу, а голос дрожал, умоляя забрать её. Я пыталась помочь ей, дать выпить своей крови, но она не посмела укусить меня. Лишь продолжала причинять себе боль, чтобы не скатиться в полное безумие. Но слёзы кицунэ были безутешны, ведь я — не ты, а тебе было плевать. Это всё ещё так? — вопрос звучит сухо и скупо, смотрит на Вельзевул с несколько секунд, достаточно пронзительно, чтобы она почувствовала себя ещё более неловко и безнадёжно.       — Ты привязала её к себе и бросила совсем одну. Такой ты видела вечность? — Спрашивает только потому, что надо спросить. В её голосе ни сочувствия, ни участия. Будто плюётся словами, вбивая их молотом в подкорку головного мозга. Разочарование собственным создателем, едва уловимое, таки царапает внутреннюю сторону грудной клетки.       — Что было дальше? — снова сжимает кулаки, сдирая кожу с ладоней, смотрит на кровь мерными каплями стекающими по пальцам на белый песок. Закусывает губу, ощущая медный привкус на кончике языка, хочет сорваться с места, больше не слушать, а бежать, бежать, чтобы найти её, помочь, вымаливать прощение, пока не потеряет возможности извлекать звуки. Но с места не двигается, слушает, внимает словам своего детища с явной ненавистью к себе и желанием вырвать грёбанное сердце из груди и раздавить, уничтожить.       — Её заточение длилось несколько месяцев и с каждым днем слёз становилось меньше, а ран на теле всё больше. Сколько бы цепей я не повесила ей на шею, она всегда их разрушала, я была не в силах сдержать её. Ведь именно ты дала ей эту силу. «Фамильяр вечности» есть ли более жестокая участь для Ёкая? — На губах фальшивки внезапно возникает печальная улыбка, скорбящая, будто отчаянная, Эи это поражает до глубины души, как получилось, что в наборе чертежей человечности оказалось больше, чем в ней самой? — Но знаешь, что я ненавидела больше всего? Тихий, надорванный шепот «Прости, Эи». Ты слышала его? Верно — нет. Зато я слышала, сотни раз. Не в силах помочь или что-либо изменить, — Сёгун замолкает на какое-то время, будто переводя дыхание, касается рукой переносится и звучно выдыхает. — Она ломалась у меня на глазах, но ни разу…ни разу не осудила тебя, хотя знала, что лишь ты можешь избавить её от этого. Моя последняя с ней встреча была весьма удручающей. Всё, что я видела — было ужасным и абсолютно ей не подходящим. Пустой взгляд, опущенный в пол, понурые плечи и отсутствие какого-либо движения. Яэ не издала ни единого звука, не подняла головы, будто надежда окончательно оставила её. В конечном итоге, не осталось ничего, кроме тишины. Когда я в очередной раз пришла навестить её, темница была пуста, оковы нетронутыми лежали на полу, будто там никогда никого и не было. Единственное, что напоминало о её присутствии там — капли засохшей крови на полу и цветочный аромат сакуры. Она словно погасла, не оставив и следа.       — Почему я узнаю об этом только сейчас? — Эи опускается на колени в своём собственном царстве, склоняя голову к песку перед собственной куклой. — Ты ведь знаешь, что для меня значит Мико, почему всё это время ты молчала? Почему не пришла раньше? Сёгун, почему? — Она касается ладонью области, где расположено сердце и сжимает, понимая, что действительно не чувствует связи со своим фамильяром. Дышать становится окончательно нечем.       — Тебе не было до этого дела. Ты отказывалась каждый раз, когда я хотела поговорить с тобой. А вечность должна оставаться вечностью. Этого ведь ты желала? Надеюсь, ты довольна. — Сёгун жестока как обычно, бьёт по самому больному, уверенная в своей правоте.       — Я не этого хотела! — Произнести подобное стоит ей нечеловеческих усилий, ведь одна лишь фраза является заключительным отвержением всех принципов «вечности» преследоваемых ей. Но Вельзевул согласна даже с этим. Эи пытается восстановить дыхание, когда кукла склоняется над ней и пристально смотрит, внимательно изучая, будто перед ней удивительное явление, ранее неизвестное науке. — Совсем не этого… — Шепчет надорвано и скомкано, грудную клетку сдавливают невыплаканные слёзы, но она всё ещё держится, сохраняет рассудок, не поддаваясь самозабвенному желанию сбежать от ответственности и расплакаться, как маленькая девочка, пока в голове перестраиваются алгоритмы действий.

«Спасти, надо спасти»

      По ушам словно бъёт картечь, отбиваемая ударами грохочущего сердца, Вельзевул хватает ртом воздух, но не дышит, пока белый шум заполняет голову. А Сёгун всё смотрит, считывает эмоции в попытке понять, добилась ли она желаемого и когда убеждается, внезапно протягивает ладонь. Эи не хватает сил даже на элементарное удивление, она молча принимает руку и поднимается с колен, равняясь со своей куклой, девушка более-менее приходит в себя и шепчет едва слышное «Спасибо».       — Вельзевул, сделай то, что я сделать не в силах. Помоги ей, — Удивительно мягко срывается с губ Сёгуна, будто она передаёт своему богу всю уверенность и одобрение. Во взгляде словно проскакивает фраза «Я поддержу тебя», Эи не может понять, что так сильно изменило её куклу, но отбрасывает эти мысли в дальний ящик. Сейчас главное не это. Мико. Мико ждёт.       — Спасибо, — вновь также тихо шепчет слова благодарности, пропадая в иллюзорном разрыве пространства.       Сёгун на этот раз вдыхает полной грудью, спокойно принимая медитативную позу, она сделала всё, что от неё зависело, теперь черёд Вельзевул принять жестокую реальность, такой, какая она есть. Без детских заблуждений и наивности, пришла пора взрослеть.       — Всё в твоих руках, Эи.       Проносится в пустом, лишенном жизни, пространстве. И ей совсем не жаль, что она поступила жестоко со своим Богом, и её совсем не мучает совесть за все грубые слова произнесённые в этот день. Ведь Эи заслужила пощёчину, а Мико заслужила право жить и быть счастливой. Теперь всё зависит только от них. И почему-то Сёгуна это радует, что совсем ей несвойственно.