Как Антон и Ромка пельмени варили

Стук в дверь, раздавшийся поздно вечером, меня насторожил. Оля с мамой были дома, как и обычно, а папа носил с собой ключи и двери открывал сам. Соседей, которые могли прийти попросить соли или спросить, не отключили ли нам тоже электричество, у нас в этой глуши не было. Я, спустившийся было на кухню налить себе воды, застыл в коридоре с пустой кружкой в руках. Стук раздался снова. Подойдя к двери и стараясь не выдавать своего присутствия, я аккуратно выглянул в глазок. На пороге, отряхиваясь от снега, стоял Ромка. Он передергивал плечами и оглядывался на лес, будто в любой момент ожидал появления из-за деревьев преследователей. Может, за ним и правда кто-то гонится, и он решил спрятаться у меня? Перед глазами встала коса, застрявшая в лезвиях мясорубки, и меня передернуло. Неужели лейтенант Тихонов нашел Гараж вместе с останками Кати, и как-то вычислил, что мы с Ромкой там были? Или он догадался только про присутствие Ромы, а тот, не подумав, привел милицию прямо к дому своего «подельника»? Или это и вовсе не Ромка? Если я открою дверь, меня встретит лицо друга, или ухмыляющаяся маска хищного зверя? Так и не определившись, что хуже – прятать друга от милиции или снова сталкиваться лицом к лицу с детьми в масках, я закрыл глазок и открыл дверь. Ромка, увидев меня, приветственно кивнул: – Дарова, Тох. Дело есть. Что, опять? Сразу вспомнилось, как они с Бяшей отобрали у пятиклассника Полароид в коридоре, а затем – устроенный ими спектакль на заднем дворе. Не нравится мне это, дела с ним обычно плохо заканчиваются. Хотя Полароид же в итоге мне достался… Я растерянно спросил: – Какое? Он заозирался и, убедившись, что вокруг никого нет, шагнул вперед: – Я зайду? Мне совсем не хотелось, чтобы мама или Оля его видели, но я не знал, как вежливо сформулировать отказ, а потому только кивнул, надеясь, что он надолго не задержится. Рома обтоптал ботинки от снега и переступил порог, закрывая за собой дверь. Снял шапку и, пихнув ее в карман, вжикнул молнией куртки. После чего сразу с хмурым лицом наклонился ко мне ближе и выдал низким голосом: – Надо обсудить наше расследование. Меня аж передернуло. Искать маньяка уже не хотелось от слова совсем. Мысли о том, что произошедшее с Катей может случиться с кем-то из моих близких, с Олей, преследовали меня всю прошлую ночь и сегодняшний день. Когда в школе Ромка мне только кивнул, сидя за партой в одиночестве и нервно сжимая кулаки, я подумал, что он либо выловит меня на перемене, либо дождется после уроков. Но на переменах он пропадал черт знает где, а как только прозвенел последний за день звонок – тут же куда-то рванул со всеми вещами. Я тогда подумал, что это он Полину провожать побежал, и сердце ёкнуло. Она сегодня выглядела задумчивой и не стала обсуждать со мной вчерашнего, только приняла еще одно мое извинение на перемене. Только придя домой, я осознал, что Ромка не мог бежать к Полине, ведь когда он вылетел из кабинета, она еще собирала свои вещи, даже попрощалась со мной перед уходом. А вот Бяша в школу так и не пришел. Может, Ромка потому и ушел в такой спешке? А сейчас он здесь, потому что хочет пойти искать друга? Возвращаться в холодный лес совсем не хотелось. Каким бы волшебным он не казался несколько дней назад, когда мы с Алисой и другими ребятами прыгали вместе на поляне и все заливалось яркими красками, каких, должно быть, в реальной жизни не существует, сейчас тайга смотрела на меня холодными глазницами теней меж деревьев и казалась зверем, застывшим за секунду до прыжка. Готовым вцепиться мне в глотку. Я стряхнул с себя наваждение и повернулся к Ромке, который уже вешал куртку на вешалку у входа. – Если ты пришел из-за Бяши, то зачем… – Антон, с кем ты разговариваешь? Голос мамы оборвал меня на полуслове, и я застыл с открытым ртом. Мысли быстро зароились в голове, первым побуждением было открыть кладовку и запихнуть туда Ромку в надежде, что мама не успеет его увидеть, но только я потянулся, чтобы схватить его за рукав, как его взгляд сфокусировался на чем-то у меня за спиной, и я понял – поздно. Ромкино лицо тут же растянулось в его фирменной улыбке: – Здрасте! Извините, что я так поздно, Антон просто тетрадку в школе забыл, а я, ну, вот – решил занести. С удивлением я наблюдал за тем, как Ромка из хулигана и гопника превращается в заботливого друга и ответственного человека. Если бы он так же хорошо играл роль героя-спасителя, у Полины бы не возникло никаких сомнений в правдивости происходящего. Я поднял отвисшую челюсть и повернулся к маме: – Мам, это мой… – одноклассник? товарищ? бывший мучитель? – друг, Рома. Мы с ним за соседними партами сидим. Мне бы тоже не помешало выдать Оскар за то, насколько искренне я сказал: – Спасибо, что занес тетрадь. А то Лилия Павловна убила бы меня, если бы я ее где-то потерял. В улыбке Ромки промелькнуло хищная радость от того, что я поддержал его ложь. Я беру свои слова назад, он ужасный актер. Мама, до этого успевшая осмотреть Ромку и сейчас приценивающаяся к моему выражению лица, этой ухмылки не заметила и нас не раскусила. – Антон, следить надо за своими вещами! То очки забудешь, то, вот – тетрадь. Я не хочу, чтобы меня в школу вызывали из-за твоей рассеянности, – смерив меня сердитым взглядом, она посмотрела на Ромку и тут же смягчилась: – А тебе спасибо, что помог моему раззяве. Еще и ночью через лес пошел… Она нахмурилась, на лице проступило волнение. – Ты бы не ходил по темноте, особенно сейчас, со всеми этими пропавшими детьми… Так и самому недолго в списке пропавших оказаться. Ромка явно не ожидал беспокойства в свою сторону, но быстро оклемался: – Да ничего страшного, я тут всю жизнь гуляю, знаю, как себя в лесу вести. Не пропаду. – Пропавшие тоже все местными были, и ничего, не помогло им это знание, – мама задумалась. Я видел, как у нее появляется идея, которая наверняка будет совсем мне не на пользу. – Жаль, что Борис на работе, а то подвезти мог бы до посёлка… Я быстро понял, к чему дело ведет. – Мам, не надо, Ромка справится… Быстро представивший себе, как его подвозят до дома, будто ребенка, Ромка тоже спохватился: – Не надо, я и сам дойду, я знаю короткий путь! Но мама и слышать ничего не хотела, только кивнула сама себе. – Не пущу я тебя через лес, еще не хватало, чтобы пропажа ребенка на моей совести была. Погостишь у нас, пока Борис не вернется, и он тебя подвезет. И никаких но! – пригрозила она нам обоим. Глядя, как Ромка открывает и закрывает рот, не зная, как возразить, не выпав из своей роли приличного мальчика, меня начало разбирать на смех. Переборщил он со своим актерством. Знала бы мама, что это его стоит опасаться встретить в темном лесу… Я покашлял в кулак и отвернулся к кухне, глядя в окно и слушая, как Ромка нехотя соглашается подождать у нас. Мама, уверившись, что он никуда не пойдет, ушла обратно в комнату, напоследок бросив: «Антон, достань гостю тапки», а Ромка, подойдя ко мне, шепнул: – Поговорим и свалю, пока никто не видит. И обойдемся без тапок. – Ага, а мне потом влетит, что я дал тебе уйти. Ромка пожал плечами. – Тебя снова мама за папины сигареты ругала? Голосок раздался со стороны лестницы, и я замер. Черт, точно, Оля! Из-за всего этого цирка с Ромкой я и забыл, что она дома. Где же еще ей быть? Я повернулся к сестре. Ромка наклонился и выглянул из-за меня, натыкаясь взглядом на Олю. Та, поняв, что я не один, смущенно потупилась. – Ой… Здравствуйте… Ромка пихнул меня локтем в бок. – Ты не говорил, что у тебя есть сестра, – быстро шепнул он мне, и, не успел я придумать ответ, обратился к Оле: – Привет! Тебя как зовут? Та посмотрела на меня, будто прося разрешения, и я, мысленно вздохнув, кивнул. – Я Оля, а ты друг Тоши? Он про тебя рассказывал! Ромка хитро прищурился. – Да? И что же он про меня говорил? Оля открыла рот, готовая сдать меня с потрохами, но поняла, что толком-то я ей ничего особо не говорил, и смутилась: – Да так… Что вы в школе подружились. И что друзей у него двое! А кто второй? – она с любопытством посмотрела на резко помрачневшего Ромку. Мне тоже стало не до смеха – вспомнилось, для чего Рома пришел и при каких обстоятельствах пропал вчера Бяша. Снова будто услышал его испуганное блеяние и звуки стремительно удаляющихся шагов, вспомнил, как он бежал, спотыкаясь и падая, сквозь бурелом, подальше от нас и от Гаража. Я сглотнул и сказал сдавленным голосом: – Он не пришел. Дома сидит, – и зачем-то неуверенно добавил: – Наверное. Оля понимающе вздохнула: – Ага, я тоже дома все время сижу. И друзей у меня нет, кроме Тоши. К счастью, она не заметила странности наших реакций. Неожиданно, Ромка приобнял меня за плечи и тряхнул с широкой, хоть и явно натянутой улыбкой: – А что, Тоха отличный друг! Мировой! Всегда готов прийти на помощь, как Чип и Дейл вместе взятые, – и подмигнул хихикнувшей Оле: – Тебе с ним повезло. – Скажешь тоже, – смутился я. Кое-как отбился от Ромки и повернулся к Оле: – Оль, может ты пойдешь мультики посмотришь? Нам с Ромой надо обсудить важные дела. Взрослые! И не для девочек. – По-пацански перетереть, ага. Я ткнул Ромку в бок. Тот возмущенно зыркнул, мол, чего тычешь, я же на твоей стороне. Оля обиженно поджала губки. Нахмурилась, будто расплачется: – Но я уже все мультики по сто раз видела! А ты своих друзей в гости никогда раньше не приводил, мне же интересно! Конечно, я понимал, что Оле после стольких дней безвылазного сидения дома что угодно новое будет интересно по сравнению со старыми, засмотренными до дыр мультиками и похожими одна на другую играми, но поговорить с Ромкой было необходимо. Может, Бяша мне и не сильно нравился, но Ромка явно беспокоился за друга. Да и… не хотелось мне, чтобы они с Олей разговаривали. Мало ли, как Рома решит использовать раскрытую сестрой информацию. Или чего хуже, научит ее чему плохому, не специально даже, просто ругнется случайно или по привычке скажет что на воровском жаргоне, а мне потом объясняй ей, почему так говорить нельзя. Хоть мне и было жалко одиноко сидящую дома Олю, я решил, что это надо прекращать. – Пожалуйста, Оль. Вы еще поговорите как-нибудь потом, – краем глаза я заметил, как Ромка вскинул брови. Удивился, что я так распорядился его временем, или прочувствовал, что я бы предпочел его к Оле не подпускать? – но сейчас нам правда нужно пообщаться наедине. Это важно. Я понял, что совершил ошибку, когда увидел, как загорелись глаза Оли. Ой, зря я… – Это что-то секретное, да? Поэтому ты меня выгоняешь? Она чуть не подпрыгнула на месте. Вперилась мне в лицо широко раскрытыми глазами и приглушенно воскликнула: – Вы будете говорить про девочек?! Ромка прыснул, а я почувствовал, как у меня начали гореть щеки. Вот уж что-что, а обсуждать с ним девочек, учитывая вчерашний спектакль перед Полиной, мне хотелось в последнюю очередь. – Э, ну, нет… – я не находил, что возразить, и Оля восприняла это, как подтверждение. – Тоша, тебе кто-то нравится? Кто она, кто она? Расскажи мне! Оля сложила руки у груди и защебетала: – Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я не знал, что делать. Теперь она точно не отстанет, пока не добьется своего. А что мне ей сказать? Про Алису, девочку-лису, которая носит маску и живет в лесу? Даже без случайной рифмы звучит глупо. Полину я при Ромке не упомяну и под пытками. Катя… Без комментариев. Ответить, что никто не нравится? Так не поверит же! Пока я думал, как выйти из диалога с наименьшими потерями, мне на помощь неожиданно пришел успокоившийся Ромка. Он сложил руки на груди и с сожалением в голосе протянул: – Оля, да? Жаль расстраивать, но на деле Тошик стесняется по не самой интересной причине. Он поманил Олю, и, когда та сбежала по лестнице и остановилась перед нами, аж дрожа от любопытства, наклонился к ней и по-заговорщицки зашептал: – На самом деле я пришел, потому что у Тохи большие проблемы. С математикой. … …У меня что? Оля вторила моим мыслям: – Проблемы?.. Какие? Ромка печально покачал головой: – У него серьезное непонимание параллельных прямых. Вообще не отличает их от перпендикулярных. Так что я вызвался ему помочь. Он развел руками: вот и всё. Непонимание на лице Оли сменилось разочарованием: – Ааа… Так вы домашку делать будете? Я, наконец отмерев, быстро закивал: – Да, Ромка вообще, ээ, знаток математики. После его уроков я точно пойму, что за дела там с этими прямыми. Это, конечно, очень скучная тема… – Смертельно скучная, – подтвердил Ромка. – Но учить ее придется. Контрольная скоро. Знаешь, если ты хочешь послушать… – Нет! – Оля разве что не отпрыгнула от нас, но на всякий случай отошла подальше. – Что ж ты сразу не сказал, что вы просто учиться пришли? Еще и математике, – девочка поежилась. Уж не знаю, как Ромка это прочувствовал, но её математика даже в зачаточном виде, в котором ее преподносила мама, совсем не вдохновляла. Она вздохнула и улыбнулась нам: – Тогда вы тут сами, а я к себе пойду. Когда закончите, приходите – поиграем! И убежала вверх по лестнице, наконец-то оставив нас с Ромкой одних. Я облегченно вздохнул. – Ловко ты выкрутился. Ромка довольно улыбнулся: – А то! Сам знаешь, актерствовать – это я запросто. …Ну да. – Так что ты хотел… У Ромки забурчал живот. – …обсудить. Он повел плечами, будто отгоняя от себя это бурчание, и прочистил горло. Взгляд его, тем не менее, так и норовил сползти с моего лица в сторону кухни. Вполне в духе Ромки было бы забыть о еде, бегая домой к Бяше и прочесывая лес и посёлок в поисках друга. Представилось, как он тащит себя сквозь метель, взбираясь на заснеженные холмы, как альпинист, и волочит ноги, но продолжает уперто идти, осматриваясь в поисках любых следов Бяши. От вида его очевидного голода я вспомнил, что сам так и не поел с тех пор, как вернулся со школы – засиделся за домашними заданиями и рисованием, а когда только было приблизился к кухне – явился Ромка. В животе потянуло. Ромка собрался было ответить на мой вопрос, но я его опередил: – Слушай, Ром, а ты есть хочешь? Он резко оторвал взгляд от кухни, будто обжегся, и уставился четко мне на переносицу. Скрестил руки на груди и покачал головой. Не знаю, как так вышло, может я уже успел настроиться на Ромкину волну, но в этом жесте явно читалось следующее: да, хочу, но у меня друг пропал, я не могу тратить время на такие мелочи. С одной стороны, я его понимал: если бы пропала Полина или, не дай бог, Оля, я бы тоже места себе не находил и кусок в горло мне бы не полез. С другой стороны, он ничего не добьется, пытаясь сморить себя голодом. Да и меня, если уж на то пошло. Поэтому я развернулся и пошел на кухню, бросив напоследок: – А вот я хочу, так что пойдем. Поговорить мы и в процессе можем. Я не видел лица последовавшего за мной Ромки, но в его голосе явно читалась гримаса: – Не шибко-то тема Катьки нам аппетита добавит. В ушах зазвучал скрежет жерновов и хруст костей. Под веками мазнуло красным. Я с трудом сглотнул вязкую слюну и хрипло спросил, продолжая свой путь в сторону холодильника: – Мы же договорились больше о ней не говорить? В холодильнике грустно блестели банки с чем-то зеленым, плавающим в рассоле. Яйца выстроились в ряд на двери. Масло, маргарин и лекарства в еду не годились, а стоило мне заглянуть в одиноко стоящую на полке рядом с банкой сметаны кастрюлю и увидеть в ней суп с плавающими на поверхности островками жира, меня замутило. Ромка ходил по комнате, разглядывая стол и морозные узоры на окне. – Не рассказывать никому. Эт другое. Хотя… Я повернулся к Ромке. Он стоял, прикипев взглядом к клеенке и нахмурив брови. На мое молчание он не отреагировал, и мы замерли в тишине, он – глядя на стол, а я – на него. В этот момент до меня начала доходить странность ситуации: уж где-где, а у себя на кухне вечером я точно не ожидал его увидеть. Не в лесу, не в школе, не в темноте Гаража – Ромка стоял в своих спортивках и дырявых носках на фоне уже знакомой мебели и темного прямоугольника окна, ковыряя ногтем темное пятно засохшего на клеенке варенья. Пожалуй, странней этой картины было только то, что он удивительным образом вписывался. Не выбивался из общего ансамбля холодных стен, тусклого мигания лампочки и гудения холодильника, но явно был чем-то новым, непривычным, выжженным резкой вспышкой фотоаппарата на привычном сером тле кухни. В холодильнике погас свет и я, ойкнув, захлопнул дверцу. Ромка отмер и, дернув плечами, отошел от стола. – Нечего её больше обсуждать, – его голос рубанул, как лезвием ножа. – С ней и так всё ясно. А вот куда делся Бяша и как его искать – это другое дело. Я уже знал ответ, но все равно спросил, встречаясь взглядом с облокотившимся на кухонную тумбу Ромкой: – Не нашел? Тот помотал головой, скривился: – Пол-леса оббегал после школы. Дома у него был, только так и не достучался – мать его на работе допоздна, сына еще не хватилась даже, а в окна я ни его самого, ни его вчерашних вещей не видел. В посёлке его нигде нет. Я даже попытался этот гребаный Гараж… – он прикрыл глаза и с силой выдохнул через нос. Найти? Сам, в одиночестве? При одной только мысли о том, что скрывает в себе жестяная ловушка, меня начинало трясти, а он не побоялся искать его ночью, в лесу, и всё это ради только возможного спасения друга. Я и до этого знал, что Ромка смелый, но чтоб настолько… Тот открыл глаза, встретился со мной взглядом. – Всё без толку. Ни Гаража, ни Бяши. Один снег кругом, и деревья. Я поежился. Набрался уверенности – если не идти искать с Ромкой его друга, то хотя бы помогу ему не грохнуться в сугроб без сил во время поисков. Снова распахнул холодильник, высматривая что-то съедобное, потянулся к морозилке в надежде на чудо. Сомнительное чудо пришло в виде смерзшихся пельменей, но выбирать не приходилось, так что я вытащил коробку с ними и выставил ее на стол. Ромка, на удивление, стоило пельменям появиться в поле его зрения, посветлел: – Ооо, что ж ты сразу не сказал, что у тебя пельмени есть! От такого грех отказываться, насыпай! Я насыпать не стал, но, пошарив в шкафу с кухонной утварью, вручил ему кастрюлю и махнул в сторону раковины. Ромка ополоснул посудину и начал набирать воду, пока я вчитывался в полустертую инструкцию по приготовлению на бумажной упаковке. Я не особо любил пельмени, и варить их, когда можно было гораздо быстрее сделать бутерброды, казалось мне тратой времени, так что наизусть рецепт я не помнил. Ромка грохнул кастрюлю с водой на плиту и полез за спичками. Я не успел решить, хорошая ли это идея – доверять ему источник огня и взрывоопасный газ в деревянном доме, как он уже зажег конфорку и накрыл кастрюлю крышкой. Воздух наполнился тихим шипением газа и мимолетным ароматом сгоревшей спички. А он времени зря не теряет. – Не думал, что ты так обрадуешься пельменям. – Тошик, пельмени – это вещь. Он начал отсчитывать плюсы на пальцах: – Приготовить – просто, варятся – быстро, на вкус как пища богов. Чему тут не радоваться? Еда чемпионов, – он уверенно развел руками, будто бросая мне вызов – попробуй, опровергни. Как минимум с одним я был несогласен: – Не настолько уж они и вкусные, чтоб прям пища богов. Уж лучше бутерброды сделать, это тоже просто, быстро, и в разы… – Херня! – Ромка выглядел так, будто был готов драться за оскорбленную мной честь пельменей. – Бутеры сварганить это такое дело, а вот когда пельмени горячие, свежесваренные, со сметаной и перцем, еще и в юшке… Он расплылся в мечтательной улыбке. Я не проникся, но решил оставить эту тему – о вкусах спорить бессмысленно, а меня пельменями он не соблазнит. Вода закипела быстро. Прикинув оставшееся количество пельменей на нас двоих, я поднял пачку, готовясь высыпать ее содержимое полностью… – Соль! Ты соль забыл! – Ромка появился рядом с кастрюлей с банкой соли наперевес так быстро, что я и моргнуть не успел, только застыл с поднятой пачкой над кастрюлей. Очки запотели от пара. Щедро сыпанувший соли Ромка повернулся ко мне и заржал: – Тебе курс скорректировать? В тумане попадешь в кастрюлю? Я невольно фыркнул от смеха: – Справлюсь, не впервой. И не в таких условиях летали. Пельмени с бульканьем посыпались в кипящую воду. Ромка отскочил, а я ойкнул, когда руку обожгло от всплеска. – Блядь! – я выругался и тут же хлопнул себя рукой по губам. Застыл, вслушиваясь. Бульканье воды и шипение конфорки было не настолько громким, но кажется мама была занята и не услышала. Я выдохнул и встретился взглядом с Ромкой, который хмыкнул и хлопнул меня по плечу. – По тонкому льду гуляешь, брат. Живой? – Да, так, ничего. Пройдет. Место ожога уже не болело, да и вскрикнул я больше потому, что не ожидал такой подставы от пельменей. А стоило бы. Адская еда. Пока пельмени варились под пристальным наблюдением Ромки, я смотрел в окно, водил взглядом по изморози, выискивая силуэты животных масок, но узоры не желали складываться, оставались абстрактными, ускользали от меня, как Алиса, как цветные сны. Вместо них в голову лезли мысли об увиденном вчера: об обшарпанных стенах Гаража с красными пятнами крови, смешивающейся с ржавчиной, о рваных лоскутах ног Кати, о ее криках, таких громких, что они заглушали гул работающей мясорубки и звуки рвущегося мяса, треск костей, мои собственные крики – абсолютно всё, что когда-либо существовало в мире. Его отзвуки все еще гуляли, отражаясь от снега и голых сосен, когда я, мокрый от снега и пота, вернулся вчера домой. Я смог тогда каким-то чудом сдержать эмоции, не сказал ни слова, когда мама ругала меня за поздние прогулки и грязную одежду, только плечами пожал, не глядя ей в глаза. Она не заметила. Дала мне таблетки, которые я проглотил безропотно в надежде на то, что они помогут мне уснуть. Оле сказал еле слышно, что слишком устал для игр, но все равно был вынужден просидеть перед телевизором полчаса, уставившись в экран невидящим взглядом, пока она не уснула под мультик. Все вокруг казалось еще более выцветшим, чем обычно, бесцветным, покрытым серой пеленой, которая притупляла все чувства и не оставляла ничего, кроме тупой усталости. Идя по коридору к своей комнате, я будто плыл в этом пыльном мареве, терялся в нем. Я не помню, чтобы раздевался или ложился в кровать. Зато помню кошмары. Помню бесконечно вращающиеся лезвия мясорубки, которые все перемалывали и перемалывали тело Кати, начиная с ног. Помню, как она умирала раз за разом, только чтобы снова начать кричать и биться в агонии. Помню цвет, красный, не просто идею цвета, которая возникает, когда смотришь на черно-белый мир вокруг, а настоящий цвет – темно-красный, бесконечно сочащийся, пропитывающий все вокруг, брызгающий на меня, и на лезвия, и на Катю. Я утопал в нем под рёв мясорубки, под крики Кати, под собственный беззвучный плач, и тоже, как Катя, выплывал живым снова и снова, а потом опять начинал тонуть. Лампочка Гаража всё мигала и мигала, а за его дверьми роилась тьма, которая смеялась и играла – Катиными внутренностями, колбасой-кровянкой, вылетающей из раструба мясорубки, как конфетти из хлопушки, моим телом, как марионеткой. Проснулся я в луже собственного пота, тяжело дыша, и со слезами, стекающими по щекам. К счастью, судя по спокойному сну родителей и Оли, во сне я не кричал. От воспоминаний о кошмарах у меня появилось четкое ощущение того, что из темноты окна на меня кто-то смотрел. В стекле отражалась, как в зеркале, залитая светом кухня. Что угодно могло скрываться по другую сторону отражения, пялиться на меня голодно, а я бы и не замечал, не видел за собственными глазами, смотрящими на меня из холодного стекла, чужих: цепких, хищных, принадлежащих тому, кто только и ждал, чтобы наброситься – истекал слюной, царапал острыми когтями подоконник и стену, облизывал мокрым языком хрупкое стекло. Стоит мне только отвернуться, и он ворвется в комнату, разбрызгивая во все стороны осколки и мокрый снег, зарычит низко, засмеется, бросится на меня и как вопьется зубами в… На мое плечо опустилась когтистая лапа и я резко повернулся, сжимая кулаки, готовясь бить или бежать, что угодно, лишь бы спастись, вырваться из этого озаренного светом, видного как на ладони островка кухни. – Эй, полегче! – Ромка отступил от меня в явном удивлении. В одной руке он сжимал половник-шумовку, как дурацкую пародию на меч или свой фирменный нож. Вторую поднял в воздух, будто пытаясь показать, что сдается. Кажется, сделал он это, не подумав, потому что, взглянув на свою поднятую ладонь, поспешно опустил ее. – Пельмени готовы, говорю, тарелки доставай. Я нервно сглотнул. Постарался стряхнуть с себя липкий страх перед темнотой и полез за посудой. Пока Ромка, ловко орудуя шумовкой, делил содержимое кастрюли поровну, я вытащил из холодильника сметану и масло. А вспомнив про то, как хулиган описывал свой пельменный идеал, я залез в шкафчик и вдобавок выставил на стол перец. Ромка торжественно поставил тарелки на стол и уставился на них почти с гордостью. – Вот это мы поляну накрыли! Садись, сейчас буду сражать тебя своим кулинарным мастерством. Я занял место напротив Ромки, где меня ждали мои исходящие паром пельмени. Они плавали в бульоне, что отличалось от того, как их обычно подавала мама, насухо. Я принялся отпиливать масло, пока Ромка воодушевленно размазывал сметану по своему блюду. Не уверен, был ли тому виной мой голод или Ромкин энтузиазм, но стоило признать: выглядели пельмени действительно аппетитнее, чем обычно: влажно блестели от масла и бульона, манили горячим запахом мяса, так и просились в сметану, а потом сразу в рот. И на вкус были… приятнее. Не кулинарный шедевр, как заверял Рома, но все равно неплохо. Уж точно лучше, чем обычно. – Вкусно, – сказал я, макая очередной пельмень в сметану. Ромка ухмыльнулся слишком уж самодовольно. Пришлось его осадить: – Но бутерброды все равно были бы куда… Возмущению Ромки не было предела: – Да харэ гнать! С этим, – он ткнул в мою сторону вилкой с наколотым пельменем, обмазанным сметаной и перцем, – никакие бутеры и рядом не стояли! У тебя что, кроме зрения еще и вкус отбитый? От этого действительно стало обидно. Я, позабыв все свои мысли про то, что о вкусах не спорят, бросился в атаку: – Пельмени – это просто мясо в тесте! Холодные, склизкие, и… Ромка чуть вилку не бросил: – Ты че, совсем дурак, пельмени холодными есть?! Конечно, они будут невкусными! Вкус пельменей раскрывается только в свежем, горячем виде! Ты б их еще замороженными грыз! Я не нашелся, что ответить в свое оправдание. Вспомнил, что изначально вообще хотел только немного сбить с него спесь, ведь, как бы больно мне ни было это признавать, вышло всё действительно неплохо. Щеки ощущались горячими, как эти злополучные пельмени, и я вздохнул, укусил вымазанный в сметане пельмень, который все это время держал наколотым на вилку. – Ладно, проехали. Нормальные у тебя вышли пельмени. Точно лучше, чем у моей мамы. Ромка тоже поуспокоился, снова принялся за еду. Кивнул в ответ на мое признание, и абсолютно серьезно ответил: – Секрет фирмы: в этом деле важна мужская рука. Уголок губ дернулся, но я сдержал улыбку и с соответствующей степенью серьезности спросил: – Только одна? В глазах у Ромки мелькнул на секунду застопорившийся мыслительный процесс. Потом шестеренки снова завертелись, и он закатил глаза. – Слышь ты, юморист. Аккуратнее с такими разрывными, а то… – и крутанул вилкой, как ножом-бабочкой. Я даже сначала не понял, в шутку он это или нет. Выкрутасы Ромки прервал звук открывания двери и звон ключей. Папа вернулся. Я невольно замер, внутри похолодело – представил, как отреагирует папа, если поймет, что Ромка на самом деле не знаток математики и доставщик забытых вещей, а хулиган и, что уж там, бандит. Хоть я уже и начал считать его своим товарищем, сомневаюсь, что папа одобрил бы Ромкину деятельность. Ромка, по моей реакции сразу догадавшись, что к чему, скривился: – Блин, не успел свалить. Ладно, спокойно, может он отвлечется, тогда-то я… – Ты сначала пельмени доешь, а потом уже планируй свой побег. Как бы мне ни хотелось, чтобы они с папой не пересеклись, вот так просто отпустить Ромку в ночь, в лес… От мысли об этом по спине побежали мурашки. Вдруг на пути в посёлок он все-таки найдет Гараж? Или хуже – Гараж найдет его? Ромка задумался, разглядывая содержимое своей тарелки, потом вздохнул: – Твоя правда, надо расставлять приоритеты, – и продолжил есть, прислушиваясь к происходящему в коридоре. На нашу общую, хоть и по разным причинам, радость, на кухню папа даже не заглянул – сняв куртку и разувшись, сразу пошел в комнату к маме. Его голос зазвучал приглушенно, и я не смог разобрать слова. Я облегченно выдохнул. – Что, неохота меня с батей знакомить? – наигранно ухмыльнулся Ромка. Если его и обидело такое отношение, то он этого не показал. Сидит и знай себе, пельмени ест. Черт знает, что у него на уме. Не зная, что ответить, я пожал плечами. – Да не ссы, Тошик. Я ж вижу, что ты, хоть и пацан, но овечью шкуру на раз-два напяливаешь, – он вошел во вкус, повел рукой, будто мой силуэт обвел художник, у которого вместо кисти – вилка с наколотым пельменем. – Сам посуди: такой воспитанный, вежливый, отличник… – Хорошист, – перебил я, остро ощущая, что я это уже говорил. – Ответственный парень! И тут приводит домой такое вот быдло, – Ромка в наигранном смущении опустил голову и развел руками. Я закатил глаза. – Кто бы не постеснялся… Устав слушать про то, какой я хороший и правильный, я привстал: – Ну, если ты настаиваешь, то пойдем. Я с радостью вас познакомлю, – я спрятал улыбку, глядя прищурившемуся Ромке в глаза, – я уверен, что после этого, хулиган ты или нет, он с удовольствием подвезет тебя прямо до дома, и до самой двери доведет. Ромка оскалился: – Ага, и дома спать уложит, и одеяло подоткнет. Спасибо, обойдусь, – он смягчился, оскал превратился в еле заметную улыбку. – Убедил. Знакомиться как-нить в следующий раз. Сложно было представить себе следующий раз, когда Ромка окажется у меня дома. Хотя поиграть в приставку с кем-то, кроме Оли, у которой я все выигрывал просто по причине возраста, было бы неплохо. Вспомнилась Ромкина отмазка про помощь с математикой. М-да, уж математику он мне точно не придет преподавать. – Кстати, ты хоть сам знаешь, в чем разница между параллельными и перпендикулярными прямыми? Ромка прожевал, задумался. Пожал плечами, будто это было чем-то самим собой разумеющимся: – Одни идут параллельно, другие перпендикулярно. – И это значит?.. – Что если мне это понадобится в жизни, то я обязательно это выучу, – очередная широкая лыба в мою сторону. Тоже мне, репетитор нашелся. Я хотел было это озвучить, продолжить нашу шутливую перепалку, спросить, не планировал ли он подрабатывать помощью младшеклассникам, не справляющимся с математикой, когда из родительской комнаты раздался стук чего-то опрокинутого, а затем резкий, острый мамин крик: – Да что ты говоришь! Правда, что ли? Я еле удержался, чтобы не вздрогнуть всем телом. Ее голос пробрал меня до самого костного мозга, как ушатом холодной воды окатил, и я застыл, как заяц, смотрящий в глаза хищнику, не в состоянии двинуть ни мускулом, ни дернуться, ни слово сказать. Очередная ссора. Это всегда было ужасно. Но сейчас, когда только секунду назад все было хорошо, когда мы только что спокойно разговаривали с Ромкой… Ромка! Он же тоже был здесь, тоже слышал этот крик и не мог не знать, что он означает. К чему он ведет. Кое-как оторвав взгляд от тарелки, я увидел, как Рома замер с поднятой вилкой, с которой медленно сползала сметана. Его глаза были прикованы к двери, рот чуть приоткрыт – мраморная статуя, навечно застывшая в момент укуса. Меня затопил стыд, не хотелось даже думать о том, что он сейчас скажет, как отреагирует. Я вмиг представил, что на его месте сделала бы Полина, если бы я когда-нибудь все же позвал ее в гости, если бы у меня еще был с ней шанс: посочувствовала бы мне, начала жалеть меня и Олю, спрашивать, как я справляюсь… И что бы я ответил? Никак? Что накрываю голову подушкой, чтобы не слышать их криков, что успокаиваю Олю и пытаюсь ее отвлечь, пока у самого мысли только об одном? Что лежу потом по ночам в темноте комнаты и не могу заснуть, думая о том, что следующая ссора точно станет последней, что они поругаются так сильно, что наконец плюнут на попытки что-то исправить и хотя бы притвориться нормальной семьей, что свершится Он? Мое ужасное слово на букву Р, которое я стараюсь даже мысленно не произносить в суеверной уверенности, что, назвав его по имени, привлечешь? Нет, я бы промолчал, заткнул бы себе рот рукой, чтобы точно не выдать ничего из этого, и просто смотрел бы, как в ее глазах все больше читается жалость. Это было бы хуже, чем насмешки, почти так же плохо, как сама ссора. Ромка, конечно, меня жалеть не будет. Не в его это стиле. Разве что посмотрит мне в глаза, кивнет понимающе, и скажет: «Да, Тоха, родители – они такие». Да, Ромка, вот только мой отец меня не бьет. Из ступора меня выбил его голос: – Ты пельмени-то доедай, пока теплые, – он жевал, поэтому слова немного смазывались. Я заморгал, непонимающе глядя на него. Вид Ромки, с абсолютным спокойствием поедающего пельмени, будто и не было никаких криков из соседней комнаты, оставляющих сочащиеся чернотой трещины в реальности, будто мы все так же сидели и по-товарищески разделяли трапезу в уютной тишине, меня ошеломил. Он был как островок спокойствия в бушующем океане, темно-сером и угрожающем затянуть меня, похоронить под волнами отчаяния и боли, а Ромка плыл себе на своем катере, одну руку расслабленно держа на руле, а вторую – протягивал мне, предлагая выбраться из воды на палубу, обсушиться, отдохнуть от попыток удержаться на плаву. Стоило это сделать, и он снова предложит мне сигарету, как тогда в лесу, и скажет что-то вроде: «Спокойно, братан, выплывем». Я поджал губы, глядя на него. Может, и выплывем. В ответ на мое бездействие Рома кивнул на мою тарелку и с намеком дернул бровями. Не зная, что еще делать, я поднял выпущенную из пальцев вилку, наколол на нее подстывший, но все еще блестящий маслом пельмень. Ромка одобрительно хмыкнул и продолжил есть, глядя на морозные узоры окна. А я посматривал на него, пытаясь понять, с каких пор его присутствие стало меня успокаивать, а не напрягать, как было в школе. Шутки и споры вместе это одно дело, но, чтобы он сам, без моих оправданий или попыток уйти от разговора, взял и так спокойно отреагировал? Он будто знал, чувствовал, чего я точно не хотел услышать, и сделал единственное, что не разозлило меня, не заставило почувствовать себя жалким или неполноценным. Это было… странно. Особенно от человека, который знает меня от силы недели две. … Почему мне так и не позвонили мои старые друзья? Я растерянно раскусил пельмень напополам, прожевал, не чувствуя вкуса. Внезапно – хрусть! – что-то твердое хрустнуло на зубах, и я чуть не подавился, еле сдержал кашель. Кончиками пальцев осторожно вытащил эту крошку изо рта. А потом замер. То, что сначала показалось мне хрящиком, какие часто попадались в пельменях (еще одна причина их не любить), оказалось… – Что там, хрящ попался, что ли? Нет. Зуб. Все мысли вылетели у меня из головы, будто их резко выбили, как пыль из ковра. В шоке я смотрел на украшающий мою ладонь белоснежный резец. Он выглядел, как жемчужинка, а я – как нырок за жемчугом, впервые в жизни раскрывший раковину моллюска и обнаруживший там блестящее белое сокровище. Вот только это была не жемчужина. Небольшой, детских размеров человеческий зуб. Не мой – я тут же пробежался по рту языком и не обнаружил дыр. В груди похолодело и в голове промелькнула единственная еле оформившаяся мысль: «…Катькин?». Меня замутило. Я поднял вилку с надкушенным пельменем, вымазанным в сметане, будто надеялся найти в нем ответ. Нашел – в виде кровавого месива, которое стекало по зубчикам вилки и капало на тарелку, расплываясь по сметане красными разводами. Сухожилие свисало из теста, деформированного моим укусом. Внутри мясной, сырой, окровавленной начинки поблескивало что-то белое. Еще один зуб. К горлу подступила желчь. С тихим стуком я уронил резец на скатерть и прижал пустую руку к губам, не зная, глотать или нет, позволить ли рвоте выплеснуться из меня и вынести все то, что я проглотил до этого, – были ли остальные пельмени такими же, сколько частей Кати я уже съел, сколько ее мяса я уже переварил… Сквозь пальцы я сипло выдавил: – Ромка, не ешь… – не отрывая взгляда от медленно сочащейся кровью массы. Мышечная ткань дергалась, будто нервы все еще посылали сигналы изрезанной плоти. Раздался тихий звон отложенной вилки. Когда Рома ответил, его голос звучал серьезно: – Что там? Я не знал, как выразить весь ужас ситуации словами, потому просто повернул к нему пельмень надкушенной стороной, давая самому оценить, самому ужаснуться. Ромка, до этого вглядывающийся в мое лицо, перевел взгляд на окровавленную вилку. Я смотрел, как тревожный изгиб его бровей сменяется недоуменным, затем в его глазах появилось понимание. Он сказал, тихо, будто боялся еще больше напугать меня: – Там ничего нет, Тох. Просто обычный фарш. На секунду я не мог поверить в услышанное. Разве так выглядит обычный фарш – окровавленный, дергающийся, с белыми отблесками костей внутри? Он надо мной издевается? Пытается выставить меня сумасшедшим? Но я же вижу!.. Повернув к себе вилку, чтобы убедиться в его лжи, я увидел… фарш. Крови не было. Сухожилие, ранее обвивавшееся вокруг зубца, оказалось струйкой масла. На столе лежал влажный от моей слюны хрящ. Я вспомнил все те разы, когда видел кровь там, где ее не было, вспомнил варежку Вовы, печатку Семёна, вспомнил личинки, выползающие из-под папье-маше заячьей маски, и захотел провалиться сквозь землю. Может и права была Катя во сне, называя меня ненормальным. Разве же это нормально – видеть внутренности твоей мертвой одноклассницы в еде? – Ты это… не дрейфь, – Ромка выглядел неловко, пытаясь меня успокоить. – Мне тоже сегодня после Катьки… померещилось. Его видимо передернуло. На мой вопросительный взгляд он бросил: – Котлеты в столовке. – Ааа… – я понимающе кивнул. Сам я сегодня обед пропустил именно по причине котлет. Значит, Ромке тоже подобное привиделось… На душе сразу стало легче. Какими бы ненормальными ни были подобные галлюцинации, по крайней мере не я один чувствовал себя неуравновешенно после произошедшего вчера. Особо громкий выкрик отца напомнил о происходящем в другой комнате, и я вздрогнул. Вспомнил, что Оля всегда пугалась и расстраивалась из-за родительских ссор. Представив себе, как она сидит под одеялом с головой, сжавшись в комочек и тихо плача, я почувствовал укол совести. Чем я тут занимаюсь, пока моей сестре плохо? Что я за брат такой? Пельмени окончательно потеряли для меня всякую привлекательность, поэтому я без зазрения совести отложил вилку и встал из-за стола. В голове пронесся голос мамы, ругающей меня за то, что я оставляю еду на тарелке, на что я ядовито подумал, что ей стоит больше волноваться о своем браке, а не о том, сколько я ем. Голос заткнулся. – Мне нужно проверить, как там Оля, – сообщил я. Ромка махнул мне рукой: – Долго не копайся, а то свалю, пока тебя не будет. Мало ли, когда обо мне вспомнят. Такими темпами он мог бы заночевать прямо у нас на кухне, и родители ничего не заметили бы. Лестница тихо заскрипела под весом моих шагов. Я старался передвигаться тише, но в какой-то момент стало все равно – если родители не слышали наших голосов, то тихого скрипа ступеней они уж точно не услышат. Дверь в комнату Оли была приоткрыта и оттуда доносились крики гоняющегося за Питером Пэном Крюка. Я тихо постучал, позвал: «Оля?», и заглянул в комнату. Беспокойство тут же поубавилось, когда я увидел, что она мирно спит в обнимку с плюшевым медведем, не слыша звуков ссоры из-за громко включенного мультика. Она глубоко, спокойно дышала, а ее ресницы не дрожали, не ссыпали иней слез на щеки – Оля спала и не видела снов. Оно и к лучшему, подумал я, а перед глазами пронеслись все те кошмары, что преследовали меня с тех пор, как мы переехали. Оно и к лучшему. Я подкрутил звук еще выше, чтобы крики родителей уж точно ее не потревожили, и тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Оля была в безопасности. Все в порядке. Быстро спустившись по лестнице, я уже ожидал найти пустую кухню и исчезнувшие вещи Ромки, но нет. Куртка висела на вешалке, мокрые от снега ботинки блестели на коврике, а сам Ромка стоял перед холодильником с нахмуренными бровями, вперившись взглядом в листок бумаги на его стенке. Номер лейтенанта Тихонова. – С каких это пор мусора тебе личные номера оставляют? – спросил он, не поворачиваясь. В его голосе послышалась угроза. С него станется решить, что этот листок имеет какое-то отношение ко вчерашнему, что я планирую его сдать, или уже это сделал. Я сглотнул. Ножа пока не видно, значит есть время на объяснения. – Это не мне. Он его маме оставил. Когда ходил опрашивал по домам, не видел ли кто Вову Матюхина. Ромка с кривой ухмылкой повернулся ко мне: – Что-то не припомню, чтобы он мне такой выдавал. Я представил себе эту картину. Нервозность пропала, и я не сдержал смех: – Ага, и ты бы ему позвонил. Узнал бы что про потерявшегося мальчика, и сразу же к телефону бросился – Тихонову звонить, докладывать. Ромка прищурился, оценивающе оглядел меня, будто пытался определить, говорю ли я правду. Я уверенно встретился с ним взглядом. Мне скрывать нечего. Не в плане милиции уж точно. Однако номер его, пусть и не мне оставленный, стоило забрать. Видимо, уверившись в моей честности, Ромка выдохнул и кивнул. – Ладно, брат. Убедил. – Хорошо. А теперь, уж не обессудь, – и я сорвал номер с холодильника, аккуратно свернул и сунул в карман. Как по щелчку выключателя, Ромка снова нахмурился: – Тебе-то он нахера? – На всякий случай. Может, если бы мы все же пошли вчера в участок, Катя была бы… – И они бы нам поверили? Да ни в жисть! Ты меня вчера ваще не слушал? Ромка скрестил руки на груди и посмотрел в пол. Знакомый с его привычками, я почти увидел, как он хотел сплюнуть, но в последний момент вспомнил, что находится в гостях. Его кадык дернулся. – Прибежали бы мы в участок по темноте, один – новоиспеченный детектив, только в посёлок переехавший, другой – учётный. И сказали бы, что там в лесу – Гараж, который детей жрет, и Катька в нем. Да этот твой Тихонов нас в лучшем случае по домам бы отправил, а в худшем – решил бы, что шибко мы в этом деле замешаны, и можно на нас его и повесить. В его голосе слышалась откровенная неприязнь, но под ней скрывалась досада. Он тоже предпочел бы, чтобы был какой-то способ спасти Катю вчера, перемотать часы на момент до того, как мы вошли в тот проклятый Гараж, и сделать всё по-другому. Он запустил мясорубку. Он её убил. Но повернуть время вспять было невозможно. Катя была мертва. Я тяжело выдохнул и сказал: – Ты прав. Нам бы вряд ли поверили. Но номер я все равно возьму. Лучше пусть будет и не понадобится, чем я его оставлю, а потом пожалею. Возможно, Ромка тоже услышал то, что я не хотел говорить вслух – что мне было страшно, что я чувствовал вину за то, что не был достаточно подготовлен, что не додумался, не успел, не смог ее спасти… он отвел взгляд и кивнул. Мы помолчали. В тишине стало слышно затишье в комнате родителей, но я знал, что это ненадолго. Они умели спорить подолгу, прерываясь на обиженное, напряженное молчание, пока один из них снова не заводился. И так по новой, по новой… Ромка качнул головой в сторону двери: – Пойду я, пока реально не заметили, что я еще здесь. Я проводил его до коридора.