Как Антон и Ромка пельмени варили

Недолгое затишье давило на нервы даже больше, чем крики. Хотелось сбежать отсюда как можно дальше, далеко за лес, за посёлок, туда, где нету ссор и раненого молчания, где родители любят друг друга и своих детей, где заботятся друг о друге, а не отравляют день за днем. Глядя, как в коридоре Ромка зашнуровывает ботинки, мне стало завидно. Хоть я и не знал, какие демоны ждут его дома, по крайней мере отсюда он мог просто уйти. Оставить позади чужие проблемы, чужие раздоры и тревоги. Не раздумывая, я выпалил: – А давай я тебя провожу? Ромка чуть не упал. Кое-как удержал равновесие, после чего бросил шнурки и встал, снова оказавшись со мной на одном уровне. Обманчиво ласково спросил: – Тошик, ты нигде головой не ударялся? С лестницы этой не падал? – Нет, но… – Я тебе не телка и не шкет, чтобы меня провожать. И вообще, – пошел в атаку он, – сидел бы ты дома по ночам, а? А то потеряешь линзы, пока нас рядом не будет, и дальше что? Так в лесу коньки и отбросишь. Не тупи, – он сел обратно, принялся снова зашнуровывать ботинки, – я зрячий, сам как-нибудь дойду. Несмотря на смесь возмущения за очки и благодарности за сомнительно выраженное, но все же беспокойство, я пояснил: – Не в этом дело. Просто… – я бросил взгляд в сторону запертой родительской двери. Воздух вокруг нее казался наэлектризованным, будто в любой момент внутри могли начать бить молнии. Я сжал губы, не желая казаться слабым, неспособным выдержать даже тишину, не говоря уже о криках. Но Ромка уже видел, как я реагирую на ссору, и он поддержал меня, когда я увидел кровь и кости в еде… Сколько раз мне нужно было проявить слабость, прежде чем он отвернулся бы от меня, как от Семёна? И все же… От мысли о том, чтобы находиться в полном напряжения доме, где, несмотря на присутствие других людей, все равно находишься в одиночестве, меня передернуло. Стоило попробовать. Что угодно, лишь бы не вариться больше в этой тишине. – Просто не хочу сейчас оставаться дома, вот и всё, – я отвел взгляд, думая, как бы сформулировать свое предложение, чтобы оно не звучало трусливо, будто я пытаюсь сбежать от своих проблем, хоть именно это я и собирался сделать, когда наконец-то, на радость ли мне, на горе ли – ударила молния. Гром зазвучал, как громкий голос отца из-за закрытой двери. Я прикрыл глаза в раздрае, не зная, благодарить ли судьбу за такое своевременное вмешательство, или падать на пол и рыдать от усталости. Нет, никаких слез при Роме. Я снова посмотрел на него, чуть пожал плечами. Всё, что нужно было в качестве объяснения, Ромка слышал и сам. На его лице одна за одной промелькнули несколько эмоций: поджались в сомнении губы, зло нахмурились брови, взгляд метнулся от меня к двери, снова ко мне. В конце концов, он помотал головой, будто пытался вытряхнуть из нее все мысли о происходящем, и негромко сказал: – Ладно, давай только быстро. Я, как ужаленный, бросился надевать куртку и шнуровать кроссовки. Каждая секунда, проведенная под аккомпанемент криков родителей, казалась бесконечной пыткой. Уже через минуту я стоял полностью одетый, натягивая на руки перчатки. Такой скорости позавидовал бы и пожарный. Ромка тихо открыл дверь, и мы вышли на заснеженный порог. Если бы не блестящий в свете редко проглядывающей сквозь тучи луны снег, лес вокруг нас был бы одной сплошной кромешной темнотой. Тишина казалась всеобъемлющей – как только за нами закрылась дверь, все звуки из дома отрезало, как тесаком. Ни одно кричащее и обвиняющее сухожилие не пережило бы такого удара. Я впервые за вечер свободно вдохнул полной грудью и запер дверь на ключ, выудив его из-под воротника куртки. Чувство облегчения было таким полным, что я спокойно пропустил мимо ушей Ромкино «Детский сад», брошенное в адрес шнурка вокруг моей шеи. Наконец мы выдвинулись в дружественную темноту. Наст тихо хрустел под подошвами ботинок. Вокруг стояла звенящая тишина, но она отличалась от той, что наполняла дом – эта тишина не скрывала под собой напряжения, не ждала удобного момента, чтобы наброситься, чтобы сбросить с себя маску молчания и обратиться криками. В этой, лесной тишине жил только скрип снега, редкий шелест крыльев пролетающей мимо ночной птицы, и звуки наших с Ромкой дыханий. Мы не спешили, но в тишине, накрывающей лес, как пуховое одеяло, выдохи все равно звучали слишком громко. Вырывающийся изо рта пар напоминал сигаретный дым. Хмм… – Эй, Ромка? – тот повернулся ко мне, не замедляя шага. – А где ты в посёлке сигареты достал? Ромка расплылся в ухмылке: – А что, самому захотелось? Ты только скажи, мне не жалко… – он потянулся к вороту куртки, и я быстро его прервал: – Да нет, просто интересно стало. Не продают же их тебе. Он хмыкнул, снова засунул голую ладонь поглубже в теплый карман. – Может и продают. Если продавчине хорошенько пояснить, что мне сбывать можно: сверкнуть докуме-е-ентами там, – ненавязчиво повел рукой, будто крутанул свой нож, – пригрозить чутка… Ромка пожал плечами, улыбнулся хищно, явно пытаясь показать, что после подобного разъяснения хозяйка магазина продала бы ему что угодно. Я вспомнил высокую тучную женщину в меховой жилетке и с вечно недовольным лицом, главенствующую местным сельмагом. Видя ее за прилавком в редких случаях, когда приходилось заходить в магазин по просьбе мамы, я не знал, сутулиться мне и прятаться, или наоборот, выпрямить спину, как на линейке. Один раз рявкнув, она была в состоянии приструнить и самых буйных алкоголиков, ошивающихся рядом с заветными полками выпивки. Такую Ромкины угрозы явно не впечатлили бы. Я представил, как Ромка выбегает из магазина, как ужаленный, а вслед ему доносится брань и летит огромное полено, которым продавщица при мне однажды разгоняла свору бездомных собак перед входом. От нарисованной воображением картинки нокаутированного бревном Ромы меня разобрал смех. – Чего? – до этого полушутя выделывающийся Ромка, увидев мою реакцию, по-настоящему возмутился: – Да я бы ее в два счета завалить мог! Просто женщин бить не по-пацански. Я выдавил сквозь смех: – А сигареты у них отжимать – самое оно? – Да я их купить предлагал, заплатить хотел своими кровными! Про отжимание речи не шло! От мысли о том, что это не шутка и он действительно приходил в сельмаг с таким «предложением», мне стало плохо. – Т-ты правда пришел… в магазин, – я аж остановился, сотрясаясь от хохота. Как тут идти, когда приходится упираться в колени, чтобы не упасть? – посмотрел на ее злющую бульдожью морду и решил, что размахивать перед ней ножом будет хорошей идеей? Ромка стоически пялился на деревья с красными уже явно не от холода щеками. – Ромка… – я и сказать уже ничего не мог, только покачал головой, прикладывая ладони к горячему от смеха лицу. – Это было давно, – он тяжело вздохнул и повернулся ко мне, только взгляд продолжил отводить в смущении: – Мне было одиннадцать, на дэрэ отец отдал мне свой нож. Я тогда только научился более-менее нормально с ним управляться, и думал, что… Он замялся, выдал неопределенную гримасу. Что нож, как по волшебству, решит все его проблемы? Перед глазами возник одиннадцатилетний Рома, почти такой же, как сейчас, только более наивный, с горящими глазами, уверенно прокручивающий нож перед совсем невпечатленной продавщицей. Это изображение вызывало одновременно смех и желание встряхнуть его за плечи и спросить, что он делает, чем он думал, почему вообще на это пошел? Зачем вообще начинать курить в одиннадцать лет?.. Ромка не продолжил, просто развел руками: – Короче, не задалось у нас с ней деловых отношений. А так как продолжать одалживать курево у отца был не вариант, я начал его в сельмаге тырить. Даже если эта сука и знает, кто к ее запасам руку приложил, то хрена с два она меня на этом поймает. – Столько риска ради сигарет… Он твердо ответил: – Это уже дело принципа. Мы оба поуспокоились, вспомнили, куда шли, и продолжили путь через лес, иногда сталкиваясь локтями. В мыслях всплыли приводы Ромки в милицию – разве они не были за воровство? А если да, то чего? Сигарет же этих? Или чего-то другого? Пришедшее ранее видение переменилось: теперь Рома сидел на заднем сидении милицейского УАЗика, глядя перед собой затравленными глазами, пока сидящий за рулем Тихонов втолковывал ему, что красть – плохо. Будто он и так этого не знал. – Почему ты вообще начал курить? – не выдержал я. Ромка пожал плечами, ответил просто: – Друзья курили, я тоже начал. Я кивнул, задумавшись о личностях этого загадочного «друзья». Бяша и Семён? Но ведь Семён же только недавно перевелся в эту школу, а до этого они друг друга точно не знали, иначе Рома с ним и водиться бы не стал. Может, какие-нибудь старшеклассники, с которыми можно ходить курить за школу, и которые могут научить материться и крутить нож? – А сам-то? – прервал мои размышления голос Ромки. – В смысле? – не понял я. Курить я вроде как не начинал, даже от предложенной им в знак примирения сигареты отказался. Ромка загадочно понизил голос: – Твоя сестра что-то там говорила про отцовские сигареты. Ну так что, Тоха, покуриваешь без нас? А, это! Я вспомнил и про пропавшие куда-то папины сигареты, и про мамины подозрения, что стащил их я, и про то, что она обнюхивала меня достаточно часто, чтобы Оля это заметила. Ей понравился мамин способ проверки и ошеломила идея того, что я могу курить, так что мне пришлось убеждать уже не только маму, но и сестру в том, что я в жизни ни родительских, ни любых других сигарет не трогал. Мороки же с этим… – Да нет, – устало ответил я, – у него просто сигареты пропали недавно, а мама решила, что их взял я. Ромка открыл рот: – А… – Я их не брал! Он закрыл рот, хмыкнул. – Думаешь, твоя сестра?.. Это была настолько абсурдная идея, что я даже не стал оскорбляться за Олину честь. – Пфф, точно нет! Ей даже запах дыма от папы не нравится. Она бы их и в руки не взяла, а если бы нашла где-то выпавшие – рассказала бы родителям, – легко ответил я. – Зачем они ей? – Пропали сигареты в доме посреди леса… – протянул Ромка, – где вокруг никого, а никто из своих не брал. Звучит. Он неожиданно улыбнулся, шутливо поддел меня локтем: – Не те ты, Тошик, исчезновения расследуешь. Я закатил глаза. – За найденные сигареты вознаграждения не дают. – Да и за найденных детей не факт, что дадут. Он посерьезнел, бросил взгляд на окружающие нас сосны: – Особенно, если находить их так, как мы нашли Катю. Далекий женский крик, надрывно зовущий Катю по имени. Кольца кровянки в раструбе мясорубки. Я повел плечами, надеясь сбросить эти образы и потерять их где-нибудь в снегу. – С куревом проще. Я, задумавшийся не о том, не понял: – Что проще? Ромка пожал плечами: – Да вообще что угодно. Если есть в кармане пачка сигарет, значит всё... – начал было он, но прервался. Замолчал посреди слова, уставился мне за спину широко раскрытыми глазами. По позвоночнику пробежал холодок. Я обернулся. Вдалеке, на фоне окружающей темноты и кривых силуэтов деревьев выделялась черная коробка с покатой крышей. Свет, появляющийся и исчезающий над входом, отбрасывал мелькающие тени на снег. Вот тебе и «не так уж плохо на сегодняшний день». Сердце ухнуло в пятки. Я почувствовал тошноту, подступающую к горлу; сзади зашипел в ярости Рома. – Нарисовался, гад! – он появился у меня из-за спины и чуть не бегом бросился в сторону Гаража. – Быстрей, Бяша точно там! Остолбенев, я несколько секунд смотрел ему вслед, на удаляющуюся темную спину кожанки, на которой снова, как вчера, расплывались пятна крови. Черный Гараж не издавал ни звука, но я слышал его смех в скрипе двери, хихиканье в отдаленном стрекоте лампочки. Он был готов раскрыть двери, как объятия, и проглотить Ромку целиком. Стряхнув с себя оцепенение, я побежал за ним. – Стой! Мы же не знаем, там он или нет, – я быстро нагнал Рому и попытался схватить его за рукав, заставить остановиться и подумать. Он увернулся, не замедлил бег, даже не взглянул на меня. – Это может быть ловушкой! – И пусть! – он оглянулся, сверкнул полными безумной убежденности глазами. – Пусть лучше меня он тоже сожрет, чем я даже не попробую его вытащить! Я не знал, там ли Бяша, не знал, жив ли он еще и, если да, – не знал, не повторится ли вчерашнее, не убьем ли мы его по случайности или по злому умыслу отвратительной твари, которая всё это начала, но одно я знал точно – я не мог просто позволить Ромке войти в Гараж самому. Ни на секунду у меня не возникло сомнения, что он оттуда больше живым не выйдет. Я побежал за ним, ступая по оставленным им в снегу следам, глядя, как Ромкин силуэт становится все контрастнее, чем ближе мы подбегали к мигающей лампочке Гаража. В сознании промелькнуло изображение рыбы-удильщика, что подманивает мелкую рыбу светящейся приманкой, а потом сжирает. Я забил плавниками в попытках догнать друга, снова схватить его за куртку, за рукав, за шиворот, оттащить от этого хищника, от этой притаившейся твари, не дать ей сожрать нас, не дать забрать единственного друга, которого я завел в этом захолустье… В финальном рывке Рома пронесся мимо последних деревьев, отделяющих нас от Гаража, и прыгнул вперед, выставил руку, готовый распахнуть двери и ввалиться вовнутрь. Удара тела о железо не произошло. Открытия двери тоже. Ромка упал и на какое-то мгновение одно его падение наложилось на другое: я увидел его с букетом, лежащим на снегу за школой, недовольно смотрящим на серое небо над нами, будто оно лично было виновато в том, что он поскользнулся. Как просто всё было тогда. Но это видение пропало, и я увидел то, что произошло на самом деле. Ромка упал на живот. Рука, которая должна была натолкнуться на ворота Гаража, не встретила сопротивления – прошла сквозь воздух, где всего секунду назад стояло проклятое здание, и потянула за собой всего Рому в снег. Свет лампочки погас и больше не загорелся. Мы остались в освещенном луной лесу наедине со снегом и соснами. Гараж пропал так же внезапно, как и появился. Словно и не было его никогда. Словно он нам… померещился. На секунду воцарилась тишина, в которой было слышно только наше тяжелое дыхание. И тут Ромка взвыл. За животным, диким воем последовал тихий речитатив: – Нет, нет-нет-нет, вернись, вернись, мать твою… Он поднялся на трясущихся руках, встал на колени там, где секунду назад был порог, и зарылся скрюченными, как когтями, пальцами в снег. Его била крупная дрожь, от адреналина, от холода, от того и другого? – Вернись, отдай его, отдай… Я двигался так быстро, что самому показалось, будто не двигался вообще – просто моргнул и оказался рядом, несмело прикоснулся к его покрытому кровью плечу, позвал его по имени. Голова Ромки дернулась в мою сторону так резко, что я почти услышал хруст позвонков. – Издеваешься надо мной, сука?! – я дернулся от резкого крика. В глазах Ромы, смотрящих сквозь меня, не было узнавания. В уголках его рта собрался снег, и я удивился, что он не растаял, но потом пригляделся и осознал – то, что я принял за снег, оказалось пеной. Она пузырилась у Ромки на губах, как у бешеной собаки, и я отшатнулся, не зная, что делать. Бежать? Пытаться достучаться до его человеческого сознания, если оно у него вообще осталось, если он не сошел с ума? Я замер в нерешительности, открыл было рот, не уверенный, что вообще собираюсь сказать, когда Ромка принял решение за меня. С низким рыком он повернулся и прыгнул на меня, утаскивая нас обоих в сугроб. Снег тут же забился за шиворот, и я вздрогнул, вскрикнул от резкого холода и страха. Ромка схватил меня за куртку, проехался ногтями по скользкой ткани, будто пытался процарапать материал и зарыться пальцами мне в грудную клетку, вырвать сердце с мясом, утопить меня в собственной крови. Я забился в панике, на секунду забыл даже, кто передо мной. На искаженное яростью лицо так и просилась маска, и подсознание дорисовывало клыки и шерсть, дырки вместо глаз, пушистую накидку, свалявшуюся и окровавленную, набрасывало ему на плечи. Я вцепился в холодную кожу его куртки, оставил на ней окровавленный развод, вскрикнул: – Стой! – будто вторил самому себе, когда кричал Ромке не приближаться к Гаражу. Что-то мокрое стекало у меня по лицу, и я не знал, слюна это или пена, кровь ли с его куртки, его слезы или мои. Ромка вздрогнул от крика, но не остановился, начал тянуться к шее и лицу – хотел задушить? Выцарапать глаза? В панике, заполнившей мой рассудок, ясно прозвучала только одна мысль: «Как хорошо, что он забыл, что у него есть нож». Она отрезвила, окатила меня ушатом ледяной воды. Я перестал биться, как рыба на суше. Напрягшись, попытался целенаправленно сбросить с себя Ромку, который от моего удара дернулся, но не отстал, продолжил нависать надо мной, тянуться к лицу, к горлу. Я ощутил холод снега, на котором продолжал лежать, в боку закололо от того, как долго я в панике пытался отбиваться. С уходом страха пришло осознание напряжения в воздухе, ощущение глаз, впившихся в происходящее с садистским интересом. Темные силуэты замелькали на периферии зрения. Я поймал запястья Ромки, сжал их до собственной боли. Прислушался, не обращая внимания на слабые попытки сипящего друга меня покалечить. За нами наблюдали. Я это чувствовал, слышал в тишине, которая стала такой же опасной, как домашняя, ощущал чужое присутствие на кончике языка. Они следили, взвешивали наши реакции, хотели знать, как далеко зайдет Ромка, что сделаю в попытке спасти себя я. Гараж не появился и не исчез по ошибке. Он или та тварь, что им управляла, испытывали нас. Хотели посмотреть, поразвлечься. Издевались. Стравливали, как собак. Подталкивали Рому к сумасшествию, а меня… К чему меня? Неожиданная волна злости накрыла меня, и я крикнул так громко, что у самого зазвенело в ушах: – Это его не вернет! Хоть убей меня, вот только ни Гараж, ни Бяша от этого не появятся! Ромка застыл так резко, будто я его ударил. На секунду он перестал дышать, и до моего слуха наконец дошли звуки, которые он издавал все это время. Те, что я воспринимал, как звериный рык. Все это время он сидел у меня на животе, вжимая меня в снег трясущимися руками, и рыдал. Громко, надрывно, с икотой и придыханием, как плачут маленькие дети. Мой крик заставил его замолчать. В невидящих глазах, вперившихся мне в лицо, начало проявляться сознание. Он заморгал и перевел взгляд на собственные руки. Их била крупная дрожь. Сжимаемые мною запястья тряслись так сильно, что тремор передавалась в мои пальцы. Когда я отпустил их, Ромкины руки безвольно застыли у меня на груди. Он таращился на них, будто видел впервые. Продолжал тяжело дышать. Тихо, чувствуя себя глупо от одной мысли о том, что я могу спугнуть Ромку, я пояснил: – Он хотел, чтобы ты с катушек слетел, Ром. Поэтому и показался, чтобы подразнить. Вывести тебя из себя. Ромка зажмурился, тяжело сглотнул. Его слова тоже были тихими, и он выталкивал их себя будто через силу, осипшим от плача голосом: – Вышло же у сученыша. Твою мать, Тоха… Он скатился с меня на землю. Сел, с усилием начал вытирать лицо от слез. Я тоже приподнялся, отряхиваясь от снега, вздрогнул от пробравшего до костей холода. – Вышло, да не до конца. Я кое-как встал на ноги, потопал на месте, пытаясь согреться, потер ладони. Мокрые перчатки уже совсем не грели, так что я снял их, засунул в карман куртки, мечтая о том моменте, когда вернусь в тепло и смогу их просушить. Все еще сидящий на пятках Ромка хотел было умыться снегом, но передумал, дал мокрой слякоти выпасть из побелевших от холода пальцев. Я протянул ему руку, поймал взгляд покрасневших от слез глаз: – Мы его найдем. Постараемся, обыщем лес днем, поспрашиваем вместе в посёлке… – у Ромки явно уже не было никакой уверенности в нашем успехе, но он кивнул и принял предложенную руку помощи, поднялся на ноги. Сделав глубокий вдох морозного воздуха, он посмотрел мне в глаза и серьезно сказал: – Спасибо. За помощь, и… – он нахмурился в сторону разворошенного нами сугроба, – за то, что пошел со мной. Если б я был один… Его перекосило и он отвернулся, снова вытер лицо рукавом. Я мог себе это представить – как он идет по лесу один, видит Гараж, который либо не исчезает и вот уже Ромка сидит в мясорубке, пока я в ужасе на него смотрю, наткнувшийся по дороге в школу на жестяную машину смерти, либо исчезает, и Ромка сходит с ума. Замерзает насмерть в сугробе, наполовину закопанный в снег, покрытый слезами и пеной. Я сглотнул вязкую слюну, прочистил горло. Когда Рома снова повернулся ко мне, я кивнул, согласился с тем, что это было бы ужасно. – Хорошо, что мы оказались здесь вместе. Ромка просто кивнул мне в ответ. Он в последний раз окинул взглядом пустую поляну перед нами, после чего повернулся и пошел в сторону виднеющегося за деревьями посёлка. В лунном свете его куртка влажно блестела от снега. Пятна крови пропали, будто их и не было. Их и не было. До границы посёлка мы дошли в тишине. Я думал о том, зачем Гаражу доводить так Ромку и меня, пытался понять, чего он пытался этим добиться. Если на меня у той твари, того Хозяина леса, были какие-то планы, то при чем тут Ромка? И связан ли Хозяин леса с Гаражом, или это разные существа с разными целями? Зачем дарить мне игрушки и сладости, зачем называть меня Зайчиком? Зачем появляться посреди леса с мясорубкой и Катей внутри, зачем смотреть, как мы безуспешно пытаемся ей помочь, пока она кричит в агонии? Зачем сводить Рому с ума? Если у этих тварей, связанных или нет, и были какие-то планы, то я их не понимал, не получалось, не складывалась картинка паззла. О чем думал молчащий Ромка, я не знал. Мы остановились под фонарем, и он повернулся ко мне, освещенный, как прожектором на сцене. Не место тут Ромке. На сцене, в смысле. Так себе из него актер, разве что уставших матерей и маленьких девочек в состоянии убедить своей игрой. А вот если бы его в драмкружок отправить, да в режиссерское кресло с его-то талантом к тому, чтобы придумывать «сюжеты» и строить других, может, тогда… – Дальше я сам дойду, – он подал мне ладонь. – Ты сам-то обратно сможешь? Я пожал протянутую руку, все равно что охапку снега сжал – настолько она была холодной. Как только рукопожатие кончилось, мы оба тут же попрятали ладони по карманам, будто обменялись чем-то ценным и не хотели, чтобы другие люди это видели. – Да, я тут каждый день хожу. По утрам и темнота такая же стоит, так что не заблужусь. Ромка спорить не стал, только выдохнул облако пара. – Ну, смотри. Мне в голову пришло, что до этого мы ни разу так вот не прощались – без спешки, без того, чтобы нужно было бежать за Полиной или из леса, или, в моем случае – глубже в лес. Стало неловко, будто я забыл, как делать такую базовую вещь – прощаться. К счастью, Ромка моей неловкости не разделял. Он просто кивнул мне в последний раз, сказал: – Тогда бывай. И, повернувшись ко мне спиной, пошел вдоль домов. Ха-х. Что за странный вечер. Слово «странный», за сегодня подуманное слишком много раз, медленно начинало терять для меня смысл. Изнашивалось. Странность начинала казаться абсолютно нормальной, обыденной даже. Что может быть более обычным, чем странность? В этом лесу – ничего. Я повернулся, собрался было с силами, чтобы снова оказаться меж заснеженных елей, когда меня окликнули: – Тоха! Это был Ромка, кто же еще. Он уже отошел на десяток шагов, поэтому ему приходилось кричать, поднимая лай собак в подворотнях. – Что? – крикнул я в ответ. Не хотелось бы еще и от собак убегать снова, но не ответить и просто уйти я не мог. – Ты, это… – он замялся. Хоть я и не мог видеть его лица, но легко представил, как он хмурится, обдумывая самый «пацанский» способ выразиться. – Если наткнешься на него… Не пришлось задумываться, о чем он. Образ Гаража возник перед глазами во всем своем черном-пречерном ужасе. – Не иди вовнутрь один! Усёк? Его голос разнес по улице ветер. Значит, он тоже понял, что в одиночестве Гараж тебя сожрет и не подавится. По спине пробежал холодок – в последний раз мы видели Бяшу, когда он сломя голову убегал в лес. Один, в ночь. Возможно, Ромка тоже про это вспомнил. Я зарылся поглубже в карманы в попытке согреться и крикнул: – Усёк! – и поспешно добавил: – Ты тоже, если среди гаражей увидишь… Его фигура покосилась, будто он сам только что вспомнил, что живет в месте, где вероятность появления Гаража в разы больше. По логике, конечно. Хотя я готов был поспорить, что за последнее время он появлялся в лесу гораздо чаще, чем в самом посёлке. – Замётано, – донесся до меня приглушенный голос Ромки. Махнув мне рукой в последний раз, он исчез в темноте за кругом фонарного света, на этот раз насовсем. Сделав глубокий вдох, я направился обратно в лес. Деревья расступались передо мной, будто давали дорогу. Под ногами мягко поскрипывал снег. Начался легкий снегопад, и его снежинки падали совершенно натуральным образом, сверху вниз. Я шел по узкой тропинке, ведущей к дому, и всё вокруг было… спокойно. Будто лес наконец устал бросать в мою сторону все свои самые отвратные фокусы и теперь затаился. Лежал снежными шапками на макушках ёлок и выжидал. Может, он спал. Возможно, он от меня даже отвернулся. Забыл, что я здесь. Может, это я затаился, как заяц в норке? По дороге я не видел ни Гаража, ни зверей. Воздух пах свежестью и хвоей. Постепенно на меня накатила усталость, мышцы потяжелели. Сознание будто затянуло белой порошей, будто залило мутным бульоном Ромкиных пельменей. Все вокруг сразу стало казаться мягче, смазаннее. Кажется, организм решил, что на сегодня с меня хватит, и потянул меня в сон. Доски крыльца тихо застонали под ботинками, и подойдя к двери, я осторожно прислушался. Ветер шуршал в верхушках сосен. Уши были забиты пушистой ватой, приглушающей все происходящее. Из дома не доносилось ни звука. Я осторожно открыл дверь ключом, просунул в проем только голову, вслушался вновь. Ничего. В темноте коридора вырисовывалась приоткрытая дверь родительской комнаты. Я тихо зашел и закрыл за собой входную дверь, стряхнул снег на пол. Как мышь, тихо прокрался к дверной щели и, надеясь, что за мной не захлопнется мышеловка, заглянул в освещенную лунным светом комнату. Глаза привыкли к темноте, и я увидел очерченные силуэты лежащих спиной друг к другу родителей. Тишину их спальни нарушало только папино тихое похрапывание. Накричавшись и намолчавшись друг на друга, они легли спать, забыв и про Ромку, и про Олю, и про меня. Во рту загорчило, но маслянистая усталость не позволила неприятному чувству распространиться, вместо этого по ней расплылось облегчение от того, что не придется отвечать на вопросы и слушать и дальше продолжение бесконечных ссор. На нестойких ногах я прошел обратно к вешалке и снял пуховик, запер наконец входную дверь. Когда я поднялся наверх, Оля все так же спала мирным сном, тихо посапывала, зарывшись в одеяло. Она была похожа на медвежонка в спячке, которому еще видеть и видеть сны до самой весны. Хорошо, что она пропустила этот скандал. Пусть хоть она спит спокойно, в неведении, что это снова произошло. Пройдя к себе, я, не включая свет и не задергивая шторы, разделся в свете луны, и упал на кровать без сил. После всех сегодняшних впечатлений жутко хотелось спать, но в голову, несмотря на серую пелену, продолжали лезть навязчивые мысли: про Гараж, про родителей и их ссоры, про Олю, про пропавших детей, чей список теперь включал в себя и Бяшу. Волновало ли меня это? Нас и друзьями-то сложно назвать, мы скорее общались, потому что Ромка общался с нами двумя. Тем не менее, мы были последними, кто видел его, кто стоял на месте, пока он, поседевший от ужаса, убегал в лес. Зная, как сильно Бяша боялся Гаража, и осознавая, что Гараж же скорее всего и забрал его, становилось не по себе. Как его найти? Как заставить Гараж отдать его? Я представил, как Ромка лежит у себя дома в кровати и ворочается с боку на бок, думает о том же самом: как вернуть Бяшу? как защитить остальных друзей? Для него это значит защитить Полину. Меня, как бы странно не было о таком думать. А мне бы не дать Олю в обиду, да и родителей, мне бы спасти свою семью. Удержать Ромку, чтобы и он не пропал в Гараже. Мысли перескочили на Полину, которую я пытался отпустить, остаться с ней друзьями, справиться как-то с моими чувствами к ней ради друга, и Алису, которую, к счастью, мне отпускать не надо было. В голове снова закрутились воображаемые цветные картинки леса и детей в масках, огромной луны в небе, Алисы и ее горящих желтым, ярко-ярко желтым глаз… Вот бы снова так попрыгать, поскакать по лесу, поноситься в ночи, потанцевать под музыку флейты, появляющуюся, как по щелчку пальцев. Вот бы снова увидеть мир таким ярким, каким он был тогда. А не уныло-серо-печальным, скучным, давящим… кроме редких вспышек красного. Темного, мутного, стекающего и брызгающего красного… Катя. Кровянка, зубы и кровь. И тихий голос: «Там ничего нет, Тох. Просто обычный фарш». И снова мысли вернулись к Ромке. Сегодня я настолько не ожидал его появления, как и всего, произошедшего дальше, что не думать о нем было сложно. Вырванный из очередного скрежечуще-кричащего видения, я почувствовал, как мышцы, успевшие напрячься, будто готовые уносить меня куда подальше, расслабляются. Более мягкая усталость разлилась в них. Чудно́, как всего один день в состоянии изменить твое отношение к человеку. Если вчера я бы с натяжкой назвал Ромку своим товарищем по несчастью, то сегодня, разделив с ним хлеб (ну, пельмени), совместно пережив еще одну встречу с Гаражом, и узнав друг о друге достаточно много нового, я уже спокойно думал о нем, как о друге. Настоящем. Таком, который готов прийти на помощь, даже если это подвергнет его самого опасности. Бросился ли он так на Гараж, если бы пропал не Бяша, а я? Я сомневался в этом, но все равно было приятно знать, что Ромка способен так о ком-то заботиться. Вспомнив наш диалог в лесу, я спрятал улыбку в подушку, чувствуя, как веки наливаются свинцом и тянут меня вниз, сквозь матрас и деревянный пол и промерзлую землю. Дело о пропавших сигаретах, как же. Снились мне порхающие серебристые бабочки, которые отливали металлом и садились мне на плечи, на волосы, на лицо. Они облепляли меня, но я не чувствовал себя скованно, вовсе нет – касания их крыльев будто дарили мне чувство безопасности, будто эти бабочки были готовы в любой момент закрыть меня, как доспехом, как щитом, и защитить от чего угодно, отбить любой удар. В воздухе смешивался туман и дым. Этот сон был таким же серым, как и реальность, совершенно обычным. Но бабочки в нем блестели так живо, как не блестела никакая существующая сталь.