Хэдканоны, зарисовки. Сборник. Великий из / Проза бродячих псов / БСД.

      Никакая репутация, никакие честь и достоинство, тем более в глазах сволочей, не стоят жизни. Жизнь — самое дороге, что есть у человека, и то, о чём трепетать нужно больше всего. Как жаль, что понимают и принимают это, когда уже поздно.       Горло, уже долго не прочищаемое и каплей воды, нестерпимо колит, режет изнутри. Левое плечо ранено стрелой так, что она прошла насквозь. Левая кисть ухватилась за кровоточащее плечо, стараясь удерживать стрелу в едином положении, так как такое хоть немного утихомиривало ужасную боль и помогало предотвратить падение бордовых капель на пол, что могло выдать Фёдора. Правая рука хватается за всё подряд: за стены, за перила, за комоды, попадавшиеся по пути. Тяжёлое дыхание и так и рвущиеся наружу стоны боли мужественно заглушаются укусом щёк изнутри.       Ох, знал бы он, что брак ради укрепления статуса, а не из любви, обойдётся ему так дорого, ни за что бы не связал себя с этой больной семьёй, одержимой глупым поверьем, идиотской сказкой, закрыв глаза на тот факт, что этот род был богатейшим и самым статным в России.       Потрёпанные временем карты с обозначением дурацких игр, такие безумные улыбки голодного предвкушения, расплывшиеся на лицах членов новой для бывшего Достоевского, теперь же Гоголя семьи. Переглядывания, такие глупые, будто им всем действительно предстояла, как сказали Фёдору, «детская» игра. Всего лишь прятки в громадном особняке, в которых только одно условие — спрятаться новому члену семьи так, чтобы его не нашли до рассвета. Как же Фёдор терпеть не может такую гадкую, такую подлую ложь, тем более человеку, находящемуся в явном проигрыше — жертве, загнанной в угол семьёй, которая верит в необходимость до установленного времени жестоко убить человека, вытянувшего карту с прятками, иначе с семьёй случится неладное. Уж точно не хотел он раскусить Гоголей именно во время ошибочного выстрела из дробовика прямо в голову одетой в чёрное служанки с подстриженными под длинное каре тёмными волосами, тайным свидетелем которого невольно стал Фёдор, сидевший на полу за комодом в той же комнате, в которой и произошло случайное убийство невинной души.       Как же тряслись его руки, как дрожали его губы, крепко зажатые вмиг вспотевшей ладонью, когда он услышал разговор между этими зверями и узнал всю правду. Инстинкт самосохранения, животный страх неожиданно накатили на него, хотя во всех стрессовых ситуациях Фёдор оставался холоден.       Он уже не помнил, как через час в просторном коридоре смог вовремя отпрянуть в сторону, из-за чего стрела, выпущенная изящной рукой его тёщи и нацеленная прямо в горло, пронзила плечо. Резкий всплеск адреналина и шок выбили из памяти ужасные мгновения погони, однако позволили скрыться даже будучи раненым, на время повысив болевой порог и позволив инстинкту умело руководить телом.       Ему не сдались ни невеста, ни многовековой род, фамилию которого наследовал исключительно ради статуса — именно он и был нужен ему. Брак лишь по собственному расчёту. Карты легли в его пользу. Он молод, ослепительно красив — ветреная дочь богатейшего мужчины накинулась на шею Фёдора, будучи очарованной его смазливым личиком, лестными словами, притворными манерами и острым умом, который приглянулся и её отцу. На удивление, в патриархальной семье с консервативными взглядами даже в современной демократии не было кровного наследника, кроме слишком маленького для этого внука старшего Гоголя. Остались только Фёдор и ещё один парень, вступивший в семью тоже посредством брака без любви, — японец Осаму.       Они друг другу приглянулись и не понравились одновременно. Как считали оба, все в роду Гоголей «немного» дурачки, в отличие от этих двоих, но именно в этом они и конкурировали. Очевидно, что наследство поровну между ними вне зависимости от обстоятельств никто делить не будет. Кому-то достанется самый лакомый кусочек, а кому-то — лишь дырка от бублика. Именно поэтому бывшие Достоевский и Дадзай с нездоровым предвкушением ждали заключения брака первого — только после этого начнутся настоящие соревнования, в которых удастся насладиться азартом сполна.       Но оба подумать не могли, что азарт будет именно таков.       Осаму был наслышан и знал о некоторой вероятности возникновения такого события, но просто даже предположить не мог, что избавиться от соперника захочет не только он, но и вся семья, ещё недавно охотно принимавшая нового члена, который благодаря своим уму и расчётливости сможет преумножить их богатства. Однако было и общее у них: оба на дух не переносили саму семью, всех её членов до единого. Ими руководил исключительно личный расчёт.       Где-то сверху доносится стук женских каблуков и мужские упрёки в потере жертвы из виду. Фёдор, затаив дыхание, максимально тихо открывал массивную дверь просторной библиотеки, так же практически бесшумно закрывал её за собой, надеясь прийти в себя после безумной погони. Делает облегчённый вздох, осознав, что хотя бы сейчас он в безопасности, как вдруг слышит щелчок предохранителя, что заставляет его, словно запуганного щенка, передёрнуться. Взгляд его, дикий, болезненный, отчаянный, устремился в сторону, из которой до него долетел звук. Молча, неподвижно на протяжении нескольких секунд смотрит на Осаму, направившего на него пистолет. Чувствует, как капли холодного пота стекают по его лбу, уже смиренно прикрывает веки, осознавая, что всё равно никуда не убежит. Всё тело оцепенело от звериного страха. — Да ладно тебе, — уже не в силах сохранять максимально серьёзное выражение лица, бывший Дадзай то ли издевательски, то ли весело ухмыляется и опускает пистолет, отложив его на журнальный столик напротив. — Убийство — метод недобросовестной конкуренции. Семья, как-никак. — Придурошный.       Фёдор вернулся в чувства только сейчас. Плечо вновь отдалось вспышкой, перед глазами поплыло, а ноги подкосились. Раненый едва успел вжаться невредимым плечом в стену, сдержанно заскулив и зажмурившись, тем самым стараясь предотвратить невольное возникновение блеска слёз. Глубоко, обрывисто дышит, убирает с левого плеча ладонь — на ней сверкала гранатовая кровь, начавшая капать на дорогие лакированные ботинки. — М-да, нехило они тебя так, — выпалил обеспокоенный шатен, подскочивший с дивана, где секундами раннее невинно попивал премиальный виски, и начавший рыскать в своей борсетке.       Фёдор уже не способен держать равновесие. Хотелось свалиться на диван, но этого не позволяла стрела, торчавшая с двух сторон плеча. Осталось только согнуться чуть ли не пополам, кусая губу и места себе не находя. — Что стоишь, как не родной, Гоголь Фёдор Михайлович? — с явной насмешкой, но зато уже почти без акцента поговаривает японец, кинув вперёд на пол, застеленный дорогим бордовым ковром, бутылочку перекиси и бинты. — Подходи поближе, развлекаться будем. — Не смей больше приплетать ко мне эту уродскую фамилию, Гоголь, — грубо прошипев, Фёдор изнурённо проковылял вперёд и обессилено чуть ли не упал на пол. — Лучше бы помог, чем ересь нёс. — Я же сказал, что мы развлекаться будем. Вернее, я, — на лице его садистская улыбка. Осаму плюхается обратно на диван, вальяжно развалившись на нём. Нога закинута на ногу; одна ладонь располагается на подлокотнике, другая удерживает недопитый тумблер виски. — Вытащишь сам, не закричав — помогу обработать рану и покажу потайной выход отсюда на улицу. Вскрикнешь — далее не моя забота и не мои проблемы.       Фёдор цокнул. Хотелось вспылить. Настолько стрессовая, пропитанная жестокостью обстановка вбила и в него готовность, желание убить всех. Не простым выстрелом из ружья, а другим, более мучительным для жертвы способом. Пять, десять раз вонзить нож глубоко в живот, каждый раз нарочно медленно вынимая его, размозжить голову несколькими ударами чего-нибудь тяжёлого, вырвать кадык и давить на шею, предотвращая мгновенную смерть от слишком резкой потери крови и лишь оттягивая её, заставляя медленно истекать, захлёбываться, задыхаться сквозь рыдания от адской боли. Но он заглушает инстинкт и теперь слушает только рассудок.       Фёдору до жути дорого собственное достоинство, которым придётся пренебречь в случае участия в такой уничижительной мелкой игре японца и которое будет окончательно уничтожено при тотальном проигрыше, такой глупой смерти на ритуальном столе. Ему в любом случае придётся вытаскивать стрелу, если он хочет избежать заражения крови и существенно повысить шансы на победу, вот только в этой библиотеке он может убить сразу трёх зайцев: и вытащить стрелу, и обработать рану, и узнать, как сбежать из дома, будучи незамеченным. Бывший Дадзай пусть и та ещё сука, а слово своё на самом-то деле держит, даже если дал его своему врагу, в чём Фёдор убеждается уже в какой раз. Вот только мотив его помогать именно ему, а не семье и тем более самому себе, не был ясен.       Осаму читает чужие намерения по глазам, поэтому, довольно улыбнувшись, сгибает и разгибает указательный палец, игриво подзывая соперника поближе к себе, чтобы лицезреть всё самое интересное. Ноги трясутся не только от боли и совсем недавнего всплеска адреналина, но и от уже накрывавшего чувства унижения, однако Фёдор, словно доверчивый котёнок, всё-таки повинуется. Делает несколько медленных, аккуратных шагов вперёд, стыдливо прикусывает изнутри щёки, для собственного удобства опускается на колени. Решив не медлить, а поскорее пройти через такой позор, спереди обхватывает правой рукой торчащую стрелу. Сильно жмурится, делает несколько тяжёлых, глубоких вдохов, решаясь.       Инстинкт самосохранения и лютый страх боли, особенно страх причинения её самому себе, важны, но в данной ситуации они только мешают. Было бы легче, если бы другой человек помогал, но этот подонок жаждет садистских развлечений. Влился в семейный быт Гоголей, хоть и презирал каждого представителя этого рода. Сволочь.       Фёдор до жути медленно, осторожно, чтобы не повредить хрупкие ткани сильнее, тянет стрелу вперёд, равномерно растягивая вмиг усилившуюся боль и обрывисто, жалобно вздохнув. Этот звук был чем-то похож на едва сдержанный всхлип, что умилило шатена, уголки губ которого поползли ещё выше.       Стоило изящному, но острому наконечнику войти обратно в кожу, пострадавший уже не выдержал — из уст его вылетел лёгкий стон боли, а из глаз тут же брызнули крупные слёзы, бесшумно приземлившиеся на ковёр. Распахнулись промокшие веки, рябью забегали тысячи мелких точек. Фёдору было просто страшно, больно представить, насколько жалко он выглядит и как омерзительно лезвие медленно рассекает измученную кожу вновь. Он чувствует, как по лопатке его струится горячая кровь, пачкая дорогую ранее белоснежную рубашку.       Колени дёргаются, елозят по ковру, пока Фёдор чуть ли не бьётся в почти немой агонии, порой делая недолгую передышку. Каждая секунда на счету. Больше всего он боялся того, что кому-нибудь приспичит заглянуть в библиотеку именно сейчас, отчего сердце его колотилось ещё сильнее. Дадзаю же до безумия нравилось наблюдать за таким звериным испугом, болезненными метаниями, едва сдержанными слезами и приглушённым воем. — Ты бы хоть пиджак и рубашку сорвал, — с ноткой то ли заботы, то ли флирта пропевает наблюдатель, изредка делая мелкие глотки дорогого виски и ни на секунду не отводя взгляд от открывающегося ему зрелища. — В этом я бы тебе помог, не такой уж я и зверь ведь. — Ты хуже зверя, — шипит жертва, уже почти полностью доставшая стрелу из плеча. — Какого чёрта ты творишь, двойственная сволочь… — Да я чихать на эту семью хотел, — Осаму беззаботно махает рукой. — Так и быть, ты меня довольствуешь, поэтому я побалую тебя секретиком, который утаивал от всех.       Шатен убирает ногу с другого колена, делает больший глоток, приготовившись говорить. Фёдор же ещё сильнее стискивает зубы, осознавая, что осталось ему ещё совсем немного, а разговор, быть может, хоть сколько-то отвлечёт его от такой боли. — Я заключил этот брак от отчаяния, надеялся найти смысл жизни хотя бы в роскоши. Этого не случилось. После я стал жить лишь ради конкуренции с тобой, Фёдор Михайлович, но понял, что она тоже не принесёт мне счастья. Я или останусь ни с чем, или получу то, что меня не спасёт, а создав иллюзию экстаза от поединков, которая рано или поздно испарится, только добью себя.       Осаму одним движением опускает рукава пиджака и рубашки с левого запястья, сразу же срывает с него и бинты, обнажая чужому взору глубокие порезы, некоторые из которых были свежими, вследствие чего заметными даже на расстоянии сквозь слёзы. — Поэтому я неоднократно пытался покончить с собой, что не удавалось — все боялись кончины старшего Гоголя в любой момент, когда кровный наследник будет ещё слишком молод и ничем не сможет управлять, поэтому в этом плане меня контролировали и всегда, как назло, спасали. На семью мне плевать, все её члены — те ещё уроды, в связи с которыми я искал усладу и азарт, так и не получив их. Думаю, ты сам понимаешь, к чему всё ведёт.       На финальном предложении раздался тихий, приглушённый ковром стук — окровавленная стрела сразу же выпала из дрогнувшей руки, с которой капала бордовая густая жидкость. Перед глазами плыло и темнело, хлестали слёзы, а сознание ускользало прочь. Осаму, ахнув, отставил на стол тумблер, подскочил; уже через пару секунд он поднимал под локти Фёдора, помогая ему встать на сильно трясущиеся ноги.       Кое-как приходить в себя пострадавший начал на диване, ощутив на губах острый вкус виски, которым была смочена на десяток секунд приложенная марля. До него не сразу дошло, что пятки находятся на подлокотнике, а на теле уже нет пиджака и неприятно липнувшей к коже рубашки. Фёдор подскочил, чуть ли не приняв сидячее положение полноценно, но боль в плече и руки Осаму напомнили о себе, заставив вернуться в прежнюю позицию. — Сколько времени прошло? — с неподдельным испугом спрашивает Фёдор, глубоко и жадно глотая ртом воздух. — Мне казалось, что ты всё ещё в сознании, пусть и на грани, — шатен помогает немного приподняться, дабы, как и обещал, забинтовать уже обработанную им рану. — Совсем немного с того момента, как ты достал стрелу. Буквально пара минут. — Почему в патриархальной и консервативной семье нет кровного наследника, который уже в праве перенять на себя всю ответственность? — каждое слово давалось с непреодолимым трудом — в горле жгло, а на лбу выступал пот. — Не может в такой семье быть только три дочери в зрелом возрасте, даже если у старшей уже есть сын. Я не верю в это. — И правильно не веришь. Был у них брат, второй ребёнок в семье, — закончив с перевязкой, бывший Дадзай присел на диван рядом с Фёдором, облегчённо вздохнув и хлебнув остаток виски. — Рассказать, или пойдёшь уже? — Говори. Я всё равно пока вряд ли даже встану, — Фёдор расслабленно смыкает веки, надеясь, что это поможет ему в скором времени отойти от жуткого головокружения и развеять пелену перед глазами. — Если коротко, у него был возлюбленный. Долго готовил свою семью к такому, но всё-таки простили ему это, даже организовали пышную свадьбу — был любимым ребёнком в семье, да и человеком его избранник оказался очень хорошим, полюбился семье. Ему на всеобщее горе, как и тебе, выпала карта с прятками. Все посидели пару-тройку минут, подумали, взяли оружие в руки и пошли, а наследник остался в зале надолго. Понятия не имею, чем он руководствовался, но закончилось всё тем, что собственноручно вонзил своему мужу ритуальный кинжал в сердце, пока тот метался на столе от отчаяния. Со временем осознал, что именно сделал, и от непрекращавшегося чувства вины и горя спился.       У Фёдора горло сдавило изнутри. Он — уже не первая жертва таких ужасных обстоятельств, и дай бог последняя. Никакие глупые поверья не менее глупой семьи не стоят невинных человеческих жизней, тем более когда дело касается любви. Он хоть и не знал того убитого, но уже пропитался настоящим сочувствием к нему, что не было характерно для бывшего Достоевского и во что он из прошлого сам поверить бы не смог. Такая ужасная ситуация выбила из него весь холод, поставила на место запуганного и измученного зверька. — Ты знал того наследника лично? — Застал его уже после той ситуации. Тоже был придурковатым немного, как и все Гоголи, но всё-таки вызывал у меня больше симпатии, чем остальные члены семьи. Кроме тебя, конечно. — С чего вдруг такие привилегии в мою сторону? — А ты сам не понимаешь? — Осаму, хмыкнув, укладывает ладонь на мокрый лоб, проверяет, нет ли у собеседника температуры. — С тобой мне в разы интереснее, чем со всеми Гоголями, вместе взятыми. Ты умён, я наслаждался соревнованиями и колкими беседами с тобой. К тому же, не солгу, если скажу, что предпочёл бы твои губы губам моей жены, даже в браке со мной ходившей по чужим рукам.       Фёдор уже окончательно очнулся, когда ощутил прикосновение сухих губ, отдавшихся вкусом спиртного, к его. Ахает, распахнув глаза и встретившись взглядом с чуть отстранившимся от его лица парнем. — Да и твоя шлюха ничуть не лучше моей. Мы прекрасно дополняем друг друга. — И без тебя знаю.       С этим хриплым, дрогнувшим шёпотом Фёдор хватается правой рукой за чужую жилетку, тянет на себя, сомкнув губы обоих в новом, более долгом и настойчивом поцелуе. В голову тепло, приятно стукнул разделяемый устами алкоголь, а сердце сладостно пропустило лёгкий удар. Губы их соревновались друг с другом за доминирующую роль, и обоих, очевидно, не устраивала принимающая позиция. Поцелуй был голоден и в то же время игрив. Время вокруг них остановилось, а страх растворился в тепле мужских тел полностью. Осаму был готов поклясться, что застрелит любого, кто зайдёт сюда, будь это его жена, тесть или племянник — кто угодно, кто не только может отвлечь их друг от друга, но и отнять жизнь нового Гоголя. И Фёдор это чувствовал.       Враги спонтанно стали друг другу роднее всех остальных членов этой проклятой семьи.       Сверху раздался более громкий топот. Оба встрепенулись. Осаму отпрянул и подскочил, Фёдор аккуратно приподнялся на правом локте. — Вторая выемка слева в той стене. Прямо по коридору до лестницы, спускаешься, после до первой правой двери. Если постараешься, менее чем за две минуты окажешься на улице. Побежишь к воротам; я всех в это время отвлеку и в течение нескольких минут открою ворота. Рассвет близок. Далее по ситуации разберёшься, — Осаму наскоро снял с себя пиджак и накинул его на чужие плечи, одно из которых было окровавлено, но уже не истекало, так как было умело перебинтовано. — Я пока твою одежду спрячу. Беги.       Фёдор не стал медлить, лишнего действия не совершил. Лишь губы его, пока пальцы отпирали потайной проход, едва слышимо прошептали: — Спасибо, Дадзай.       Стоило неприметной двери закрыться, в просторной библиотеке вмиг стало одиноко и тихо. Осаму, как и обещал, запихал перепачкавшуюся одежду и стрелу в первый попавшийся ящик, чтобы скрыть следы помощи жертве, убрал и бинты с перекисью обратно в борсетку. Вздохнув, плюхнулся на диван вновь, подлил в свой уже пустой тумблер виски. Понаблюдал за тем, как янтарная жидкость плещется в хрустале. Взял в руку пистолет и, дабы создать видимость погони, выстрелил в массивную дверь, тут же крикнув: — Он в библиотеке!       Фёдор дёрнулся от оглушительного выстрела, неожиданно раздавшегося в помещении над ним, но не остановился. Прибежали все почти сразу. Надо было видеть шок и разочарование на налившихся жестокостью лицах. — Да твою мать, — глава семьи всплеснул руками, чуть не выронив пистолет. — Ты его упустил! — Похоже на то, — совершенно равнодушно протягивает шатен, со скуки водя пальцами по краю своего тумблера и даже зевнув. — Надо было быстрее бежать. — Надо было не руки в задницу совать, а хватать, подонок! — Я старался, — тот вздёрнул подбородок, указывая на след оставшейся в двери пули, — как видите. Вы все тоже отличились.       Тесть его так и продолжал бурчать себе под нос всякие гадости и непристойные слова, не поверив в то, что Фёдор с таким-то ранением мог увернуться от выстрела, выскочить из библиотеки и скрыться так скоро. Он, как и иные присутствующие, стал рыскать в библиотеке везде, где только можно и нельзя: за комодом, между множественными книжными стеллажами, в высоком шкафу. Сдёрнули даже длинную скатерть со стола, за которым невинно сидел Осаму, в ответ на что получили лишь его усмешку: — Не думаю, что он отсосал бы мне, даже если я показал бы ему выход. — Ты можешь заткнуться уже и помочь?! — Сами же сказали, что я его упустил. Понятия не имею, почему вы все здесь шастаете.       Фёдор уже бежал по роскошному и просторному двору, но даже тогда услышал те самые слова Осаму, долетевшие до него через распахнутое зашторенное окно, так как были сказаны нарочно громко, и тот лишь прошипел себе под нос: «Придурок». Но всё-таки был непомерно благодарен, бросив полный надежды взгляд на редкие, только начинавшие расплываться на тёмном небе тонкие, прозрачные нити солнца.