Disconnect

Харон замер с сигаретой в губах, и Марта похолодела. Сначала ещё были какие-то мысли о том, что металлический блеск вдалеке им только привиделся, но теперь… — Харон? — охранница нуждалась сейчас хоть в какой-то подсказке. Хоть в коротком «Ныкаемся» или, быть может, «Снимай с предохранителя». Долг наёмника и долг гражданина боролись сейчас в Хароне — одно требовало развернуться и бежать в город, другое — стоять, будто дерево, что бы ни ждало его впереди. Но если громадины силовой брони у входа в Подземелье-2 Харон и Марта ещё могли себе представить, то вот идущего рядом с ними живого и, что ещё удивительнее, здорового Мастерса — нет. — Харон, чё делать? — снова прошептала Марта, когда солдаты Братства были уже рядом. Он шагнул к ней, встал так, чтобы она могла расслышать шёпот. Со стороны они выглядели просто двумя охранниками, обсуждающими смену. — Слушай внимательно, — голос Харона был тихим, но жёстким. — Беги в город. Найди Кэрол. Скажи ей собрать вещи Люси и её детей. Всё, что можно унести за раз. Барахло, еда, вода. И семейку эту тоже найди, пусть ждут меня у Снежка. — Но нас всех… — Скажи нашим, пусть не паникуют. Уж если будет пальба, то пиши пропало. Попытаюсь всё разрулить, насколько получится. Уже через пару минут исполнительная Марта влетела в парикмахерскую, едва не сбив с ног самого хозяина. За её спиной хлопнула дверь, и пластиковая банка с заколками покатилась по полу. — Собирайтесь. Быстро, — выпалила она, хватая Люси за локоть. За спиной Марты уже суетилась Кэрол. В руках у неё был безразмерный рюкзак, весь в заплатках и стежках. — Что случилось? — спросил Снежок, и голос его дрогнул. Он слишком хорошо помнил, как одним солнечным утром Кэрол точно так же прибежала в город и закричала, что всем пора драпать. Над ней тогда посмеялись — сказали, что старая дура просто испугалась собственной тени в холле музея. Но Снежок насторожился сразу, сложил все свои ножницы и расчески в пенал и улизнул через чёрный ход. Потому и выжил. — Братство пришло в город, — ответила Марта, хватая за руку Люси. — Харон сказал, чтобы вы не попадались им на глаза. Берите вещи. Живо. Снежок уронил расчёску. Она с глухим стуком ударилась об пол, и никто не нагнулся её поднять. — Чтобы они не попадались на глаза? — вскрикнул Снежок. — Как по мне, им вот меньше всего очковать следует! Так, надо доложить Мастерсу. — А ты знаешь, где сейчас твой Мастерс? — Марта резко повернулась к нему. Её глаза блестели в мягком свете ламп, торчащих по периметру мутного зеркала. — Ты даже не представляешь, где он. Они крались вдоль стены, прижимаясь к холодному камню. Кэрол вела, касаясь рукой шершавых выступов, будто это делало их незаметнее в этом холодном лабиринте. Люси держала Джуди за руку, Дункан шёл следом, сжимая перочинный нож, который выиграл у кого-то из гулей в нехитрой дворовой игре. — Стойте, — скомандовала Кэрол. — Они в главном зале. Марта высунулась из-за угла, цепким взглядом оценила ситуацию и снова повернулась к Кэрол. — Не стреляют пока. Мастерс, чмошник этот, всё возле них крутится. Продал нас! — Он не мог, он же приличный человек. Учёный, — буркнул Снежок. — Ага, учёный. Из говна печёный, — выпалила Марта, но вдруг посмотрела на детей и заставила себя замолчать. — …утверждаете, что ничего не видели и не слышали? — из зала раздался женский голос. Спокойный и требовательный. — А что мы могли видеть? — ответил ей голос Бесси, как обычно дрожащий и высокий. — Мы отсюда носа не суём. — Грохот был, — вмешался местный водопроводчик. — А кто ж не слышал? Думали, обвал очередной. У нас тут потолки сами видите из чего, всё время что-то сыплется. Какое-то время все молчали. А потом мужской голос — низкий, сильный — задал вопрос: — Что здесь было раньше? До того, как вы сюда пришли? — Какое-то укрытие, — ответил Мастерс. — Старое, тут уже не было никого. Всё на соплях висело, мы года три исправляли. Люси скользнула мимо Кэрол и выглянула из-за угла. Марта попыталась её одёрнуть. — Дура! Осторожнее! Бойцов было четверо — трое мужчин и одна женщина. Все в силовой броне, на фоне которой сухие ослабевшие гули казались не опаснее детей. — И ты хочешь сказать, что вы сами всё это сделали? — ухмыльнулась женщина. У неё были короткие рыжие волосы, которые тронула седина. Мастерс не опустил взгляд. — Я был учёным. Ещё до бомб, до войны. Я не всегда был таким гнильём, понимаете? — Эти системы требуют энергии, — отметила женщина, окидывая взглядом лампы под потолком. — Откуда она у вас? На чём работает генератор? — На ядерных блоках, — ответил Мастерс спокойно. Женщина замерла. — А блоки откуда? — При всём уважении, — наконец встрял в разговор Харон, — блоки есть у любого торговца. — Или у Братства. Мастерс посмотрел на неё. В его глазах не было страха, только усталое раздражение. — У нас нет ни желания, ни возможности воровать у вас. Мы собираем всякое говно на пустошах, чиним его и продаём. Отсюда крышки. — Хорошо, — голос женщины стал холодным, почти угрожающим. — Тогда я хочу посмотреть маркировку на ядерном блоке. Достань его из генератора. — Чего?! — Резчица выскочила из-за спины Мастерса, загораживая собой дверь в техническое помещение. — Вы совсем, что ли? У меня в клинике холодильник с препаратами! Там всё, чем мы лечимся. Если отключить систему, всё придётся настраивать заново пару часов. Харон, стоявший в тени, перевёл взгляд на Люси, словно какая-то чуйка подсказала ему за ней проследить. Гуль незаметно сделал жест рукой — резкое, рубящее движение, которое заставило её снова спрятаться. Постояв ещё несколько секунд, чтобы не выдавать себя внезапными шагами, наёмник пригнулся и прокрался к укрытию за чужими спинами. Вскоре он уже стоял напротив Люси. — Слушай, надо идти. Эти болваны всё тут перероют. — А на нас тебе насрать? — простонал Снежок. — Братство здесь не из-за нас. Я объясню потом. Так, вы, бедолаги, слушайте сюда. Держите друг друга на виду, резких движений не делайте. Я поведу, а Марта будет замыкать цепочку. Гули стояли в зале плотной толпой. Многие заметно посмелели, когда увидели, как Мастерс не пасует перед допросом Братства, и расправили плечи. Но даже сейчас их макушки едва могли достать до наплечников силовой брони. Иногда кто-то из местных с тревогой оборачивался на беглецов, но Харону хватало одного взгляда: «Не вмешивайся». И никто не вмешивался. Но вдруг прямо перед ними качнулось дуло гаусс-пушки. Какой-то рыцарь вышел наперерез, забрало шлема поднялось, и теперь он пялился на дверь душевой, где висел довоенный плакат с сочной пин-ап красоткой. Марта, не медля ни секунды, подскочила к Харону. — …и знаешь, после этой воды у меня полопались волдыри на плече. Хочешь, покажу? — Ну покажи, — подыграл Харон, не глядя на рыцаря. Марта потянула руку к вороту грязной рубахи. — О-о-о, — протянул Харон, — ну, мясо. — Чего я говорила? А? Ещё и натирает вот тут. Рыцарь поморщился и быстро отвернулся, после чего поспешил уйти. — Всё, — прошептал Харон, когда солдатик скрылся в толпе. — Будет знать, как щёлкать мордой. Наёмник обернулся. Люси стояла рядом. Марта была на месте. Дункан был на месте. Джуди на месте не было. — …а где? — Харон дёрнул головой, будто надеялся, что девчонка просто крутится за матерью. — Она была тут, — голос Марты дрогнул. — Я… я же держала её за руку. Только что! Люси округлила глаза. Посмотрела сначала на пустое место за спиной Марты, потом на Харона. — Джуди, — сказала она странно спокойным голосом, от которого у Кэрол по спине побежали мурашки. — Где Джуди? — Господин старейшина, — тем временем один из гулей, коренастый, в старом спортивном костюме, шагнул вперёд, — мы ж на самом деле ничего плохого не хотим. Ну, мусорщики мы. У нас карта есть, все ресурсы на десять миль вокруг отмечены. Может, мы бы и сотрудничать могли? — Сотрудничать? С вами? — ответила за старейшину всё та же женщина в броне и демонстративно сморщила нос. — Ну да, тут воняет, — сказал гуль-механик, что курился рядом. — А что, в казармах не воняет? Там же спят по двадцать человек, пот, портянки… — Отставить, — осадила его Инграм. — Вопросы здесь задаём мы. Старый гуль с клюкой вдруг проскрипел в полумраке: — А чем мы хуже того же Арефу? Да чёрт с ним, с Арефу, у них даже канализации не было. Чем мы хуже любого города? Почему мы не можем войти в Союз? — И в самом деле! — вдруг прорезал мерный гул обсуждений звонкий девчачий голос. — Примите их уже в Союз, а то они живут здесь, как нищие! Тишина вернулась в Подземелье-2. Такая же гнетущая и абсолютная, как в тот самый день, когда Мастерс нашёл это место и молча бродил по коридорам, прикидывая, может ли здесь появиться город. Все расступились, скорее инстинктивно. Джуди стояла на перевёрнутом ведре и буравила солдат взглядом из-под растрёпанных розовых волос. Её кулаки упирались в бока, подбородок был вздёрнут так высоко, что, казалось, она сейчас перевернётся вместе с ведром. Люси следила за взглядами солдат и видела, как каждая из этих незримых нитей тянется к девчонке. И в этом сейчас не было ничего хорошего. Вообще ничего. — Чьё дитё, я не поняла? — спросила женщина в броне. И тут из-за колонны вылетел Снежок. Растрёпанный, с закатанными рукавами, в парикмахерском фартуке, перепачканном розовой краской. Он метнулся к Джуди, схватил её в охапку и, прижимая к себе, чтобы скрыть её лицо, и выпалил: — Моё! — Почему ребёнок живёт среди гулей? — спросил один из солдат, и в его голосе читалась тень подозрения. — Тут к гладкокожикам вопросы. Нам мелких иногда подкидывают. Знаете, как на Пустошах бывает? Нечем кормить, места не хватает, вот и… Снежок кое-как протиснулся с девчонкой через толпу и практически врезался в Люси. Она перевела взгляд на Харона. Его глаза стали красными от напряжения, желваки играли на лице, в позе читалось то ли желание ввязаться в перестрелку, то ли заехать кому-то по заднице. — Ну, это вообще-то проблема давняя, — снова спасал ситуацию Майкл Мастерс. — Знаете, куда раньше всех этих бедолаг сбрасывали? В Литл Лэмплайт. Город такой есть на западе, одни дети живут в сырой пещере. Видать, места совсем там не осталось. — Видать, да, — поддакивала Бесси, и это казалось сейчас таким лишним, таким неестественным, что Люси захотела бросить в неё каким-нибудь предметом. — Так или иначе, мы здесь всё осмотрим, — сказала женщина тем самым тоном, который не терпел возражений — Идите за мной, — проскрежетал совсем рядом голос Кэрол. — У меня в кафе чёрный ход есть, через технический туннель пройдёте прямо до выхода. — Марта, оставайся тут, — приказал Харон. — Они, небось, всю охрану уже пересчитали. Если нас обоих здесь не окажется — болваны поймут, что дело неладно. Кэрол повела толпу за собой. Голоса солдат за спиной постепенно стихали, и Люси впервые услышала, как звучит истинный голос этого города — тихий гул вентиляции, капающая где-то в темноте вода, скрип металлических настилов и лестниц. И молчание. Тревожное, натянутое, словно струна — достаточно неловкого движения, чтобы звук хлестнул по ушам. В кафе на столах ещё стояли тарелки с едой. Никто даже не додумался прибежать сюда и тайком объесть соседей. А вот Дункан не удержался, стащил с подноса палочку жареного сыра — Харон увидел это, но промолчал. — Харон, помоги-ка тут, — Кэрол указала ему на дверь за огромным пластиковым цветком. Гуль навалился на неё и по инерции улетел в пустоту. Выругался, поправил дробовик на ремне и нашёл фонарик в поясной сумке. — Только аккуратнее, — предупредила Кэрол, — может, там ещё остались тараканы. — Твою ж… — Харон с трудом удержал ругательства внутри. — Я пойду первым. Дункан, не отпуская руки Джуди, шагнул за Хароном, стараясь не отставать. Кэрол задержала Люси буквально на долю секунды — наверное, она хотела сунуть ей в карман ещё хоть что-нибудь. Хоть несчастную пачку крекеров или бутылку воды, пусть и не совсем свежей. Но всё, что сделала в итоге Кэрол, — замерла с открытым ртом и юркнула за пластиковый цветок, оставив Люси растерянно стоять на кухне. — К-кэрол? Что… Люси вдруг заметила кого-то в отражении начищенного до блеска чайника. Фигура была… не как у гулей. Гули сохли и сутулились, а тот, кто подходил сейчас к Люси, держал спину прямо. Брони нет. Только чёрная форма, знаки отличия на которой нельзя было рассмотреть в гладком пузатом металле. Она вжала голову в плечи, словно это могло сделать её невидимкой. Инстинкты подсказали единственное, что пришло в голову: подойти к плите. Она схватилась за край кастрюли, уставилась на остатки супа на дне — уже холодного, с аккуратно нарезанными овощами. Кэрол, конечно, молодец, хоть и повела себя сейчас неспортивно. Люси вдруг поняла: собственная маскировка не сработает. Она не гуль. Её гладкие плечи, её ноги, волосы ниже плеч — всё это говорило само за себя. И даже её страх — тот, что свойственен всему уязвимому в этом мире, — сейчас выдавал её с головой. — Мэм, — голос прозвучал за спиной, слишком спокойный для кого-то, кто мог управлять разномастным хаосом там, снаружи. Всеми этими союзами, отрядами, городами, чёрт знает чем ещё. Люси схватила половник и окунула его в суп, погребла и сама отругала себя за то, что не придумала ничего умнее в этот момент. — Вам нужна помощь? — уточнил мужской голос. Она чувствовала, как чужой взгляд задерживается на её коже. Ведь там не было ни одной спасительной язвы. Ни одной гноящейся раны. Ничего, за чем можно было надёжно спрятаться. — Нет, — сказала она, и голос вышел таким же мягким и нелепым, как размокшая лапша в супе. — Вы здесь добровольно? Люси зажмурилась. Это нечестно. Нечестно задавать такие вопросы. Даже если сейчас она скажет, что всю жизнь мечтала жить именно здесь, среди этой вони и грязи, её голос прозвучит так неуверенно и слабо, что впору рассмеяться. — Да, — выдавила она и вздрогнула, когда ладонь легла ей на плечо. Она не причиняла боли, но едва ощутимо тянула её, чтобы развернуть. Голова вдруг отказалась читать собственное тело — Люси почувствовала внутри себя только пустоту. Пустоту и холод. И только то самое плечо, которого он коснулся, жгло как огнём. Не просто жгло — прижигало. Намертво, мясо к мясу, без возможности сдвинуться хоть на миллиметр. Очередной вдох — и она почувствовала запах его одеколона. Люси даже не могла понять, чем именно он пахнет. Просто знала, что вдохнула сейчас частичку другого мира — там нет всей этой безнадёги с привкусом кислого пива и вонью недомытой тарелки. Перебирала в голове варианты побега, хотя каждый казался смешнее предыдущего. В последний момент взгляд скользнул на крошечную фигуру Кэрол, которая сидела за пластиковой кадкой и показывала указательными пальцами на свой нос. — Я… — начала Люси, собираясь с духом, — у меня… нет носа. И тут же скривилась, готовая дать самой себе пощёчину. Нет носа? Ты серьёзно?! Тяжесть с плеча пропала так же резко, как и появилась там несколько секунд назад. Вот на чём получилось выехать — на брезгливости. Офицер (Старейшина, же? Так его называют?) сделал шаг назад, и Люси услышала, как скрипнул его ботинок. Он больше ничего не сказал. Да она больше ничего и не ждала. Он ушёл. Люси поняла это по жесту Кэрол, которая на четвереньках выползла из-за кадки и ухватилась за спинку стула, чтобы встать. Гуль кинулась к шкафу с продуктами, который стоял у стены, распахнула дверцу — глаза заметались по полкам. Что дать бедняге? Воду? Еду? Она схватила первое, что попалось под руку: круглую жестяную банку с яркой этикеткой. Драже. Какие-то дурацкие кислые конфетки. Она сунула банку в руки Люси и сказала: — Уходи. Быстро. Пока он не вернулся. Люси посмотрела на конфеты и вымученно улыбнулась сквозь слёзы. Харон наверняка выбросит это уже через несколько метров, потому что банка будет греметь как проклятая. Это же равносильно крикам: «Где вы, когти смерти? Я ваш завтрак!» Но здесь и сейчас, пока ей было важно хвататься хоть за что-то, она держала эту банку в руках так крепко, как только могла.

***

Инграм обошла город вдоль и поперёк, и всё это время её взгляд искал, за что бы зацепиться. Данс видел, что офицерский стержень внутри не даёт ей просто отпустить эту ситуацию и уйти, не устроив кому-то взбучку. Наверное, дело было в том, что она много месяцев безвылазно торчала на Придвене, обходила его каждый день и следила, чтобы все узлы и агрегаты работали исправно, а каждый солдат был на своём месте. И вот — город изгоев. Работает, дышит, манит к себе новых бедолаг, и не ждёт при этом одобрения из Цитадели. — Я ничего не нашла, — хмыкнула Инграм, когда Данс снова вошёл в силовую броню и двинулся к выходу. — Мы оба знаем, откуда растут ноги у диверсии. Если здесь и есть бывшие сектанты, они вряд ли расскажут что-то дельное, — ответил Данс и включил налобный фонарь. Свет в городе хоть и был, но совсем слабый. Местные привыкли бродить в полумраке, а люди снаружи такого навыка не имели. — Я попросила ребят связаться с Ганнибалом Хэмлином, — сменила тему Инграм. — Его с парнями к обеду доставят на берег со взрывчаткой и инструментами. Беннон, наверное, уже сходит с ума из-за того, что флотилия стоит. Данс ничего на это не ответил. Его мало интересовал сейчас Беннон. А что интересовало? Он не совсем понимал. Это был тот самый момент, когда важные вещи мелькают где-то на периферии сознания, и ты успеваешь только уловить их невнятный силуэт. Он привык доверять инстинкту охотника — тому самому, который когда-то почти вытравили из его тела, а потом тот выстроил себя заново, подобно тому, как на травмированных подушечках пальцев снова проступают борозды. В бою эта чуйка работала безотказно: траектория чужой пули рисовалась перед глазами быстрее, чем враг успевал нажать на спуск. Чужой микрожест выдавал ему намерение целиком. Перстрелка становилась игрой, в которой у него было преимущество. В этом городе определённо что-то было не так, но проклятая институтская чуйка не включала сигнал тревоги. Не кричала, что нужно снимать карабин с предохранителя. Почему-то. Инграм шла к винтокрылу по правую руку от Данса и то и дело оборачивалась, как будто так и не рассталась с идеей запереть парочку гулей в карцере. Но в какой-то момент, когда они были уже на полпути, проктор не сдержалась: — Данс, мне девчонку ту жалко. Он сбавил шаг. Пожалуй, ему тоже было её жаль — много лет Данс считал, что история про беспризорника и Пустошь — это и его история в том числе. — Да. Согласен, — сказал он, не зная, стоит ли разбрасываться словами в такой сложный момент. — А мы не могли бы её забрать? — спросила Инграм, и её голос зазвучал совершенно по-другому. — Инграм, мы могли бы. Но ты уверена, что она захочет с нами пойти? Она остановилась, стянула с головы шлем, будто взгляд сейчас мог сказать больше, чем слова. Данс повторил жест, и теперь они смотрели друг на друга, деля пополам растерянность. — По-твоему, ей с этими зомби будет лучше? — Нет. Но и она вряд ли побежит в Цитадель с большой радостью. Проктор вздохнула, отвела взгляд и закусила губу. — Я бы её взяла себе, — повторила Инграм, и голос её дрогнул. — Потому что я устала ждать чудес. Каждый вечер я прихожу в нашу комнату и вижу одно и то же. Перегар, дешёвый вискарь, иногда — рвота, если он перебрал. И Генри, который лежит на кровати прямо в ботинках. Я стаскиваю их с него, раздеваю, укрываю одеялом. Потом долго сижу на стуле напротив него и жду, когда же мне станет не так противно, чтобы лечь рядом. Она замолчала ненадолго, будто боялась, что старейшина прикажет ей не развозить сопли. Но Данс слушал. И она продолжила: — А иногда он вспоминает, что я хочу семью, и начинает клясться, что завяжет. Что мы уедем, купим дом на берегу, заведём браминов. Он говорит это так убедительно, что я верю. В тысячный раз верю. А наутро он снова у мастерской, и от него опять несёт. Данс не перебивал. Смотрел на её профиль — жёсткий, выточенный годами службы, и сейчас это лишь подчёркивало, как далеко Инграм зашла в своём молчании. Она подняла глаза на Данса. — Эта девчонка… Чёрт, она встала на то грёбаное ведро и сказала всё, что думает. Я хочу, чтобы кто-то вот так же когда-нибудь встал и сказал мне, что я дура. Что мне надо взять жизнь в свои руки, потому что она уходит, Данс. Но правда в том, что только я сама могу это сделать, и поэтому я хочу… Данс коснулся её плеча, и лишь когда раздался металлический звон, он вспомнил, что на них сейчас силовая броня. — Давай обсудим это в Цитадели. Нам точно не нужно разворачиваться сейчас и тянуть её силком. Они вернулись, когда Цитадель уже проснулась: на плацу послушники отжимались под счёт паладина Кодьяка; у вишнёвых деревьев скриптор в очках с толстыми линзами опрыскивал ветки какой-то дымящейся жидкостью; на стрельбищах шипели лазерные карабины и вспыхивали красные лучи. Конвертоплан сделал круг над крепостью и ушёл чуть восточнее — к площадке напротив ангара. Данс спрыгнул на бетон, едва лопасти успели замедлиться. Мимо, застёгивая лётные шлемы, прошагали пилоты. Они синхронно прижали кулаки к груди, и Данс сдержанно кивнул в ответ. Взгляд скользнул вглубь ангара. Там, под тусклыми лампами, виднелся хищный силуэт её машины. Матовый корпус почти не отражал свет. На фюзеляже белела геометрически идеальная буква «W», на носовой его части красовалась свежая акулья пасть. Данс шагнул к ангару. Инграм вздохнула и двинулась следом. — Только не говори, что хочешь оставить ей шоколадку на приборной панели, — проктор закатила глаза. Старейшина проигнорировал шутку. — Можешь посмотреть, что у неё с терморегуляцией? Оба оставили броню у стены и обошли аппарат. — Что-то не так? — хмыкнула Инграм. — У Крыльев с техосмотром обычно полный порядок. Данс не стал говорить, что именно в этом и было дело. Дарла уже открыла дверь и наполовину исчезла в салоне, что-то дёргая под приборной панелью. — Тут трубка в порядке. Пережимает? Нет, не пережимает. Слушай, а в чём проблема? Она слегка отстранилась, чтобы пропустить немного солнечного света внутрь. — Там прорвало трубку с хладагентом. Инграм окинула его взглядом скептика, но всё-таки сунулась в салон ещё раз, что-то подёргала и отряхнула руки. — Если что-то и было не так, то это уже исправили. — У неё ожог на ноге, — объяснил Данс. — Это могла быть не просто техническая неполадка. — В Цитадели есть те, кому её прессинг не по душе. Ты это хочешь сказать? — Да. Она вздохнула, дала себе несколько секунд на раздумья. А потом двинулась к мастерской и вернулась назад с небольшим чёрным футляром. Данс молча стоял рядом и смотрел, как Инграм разматывает провод. Его ладонь лежала на корпусе конвертоплана — как раз на одном из огромных белых клыков. Текстурная краска оказалась тёплой, её было приятно чувствовать под пальцами. Зачем-то она снова покрасила фюзеляж целиком. Илзе всегда говорила о машинах как о чём-то, что имело для неё значение. Сначала Террор. Потом эта чёрная птица. Потом… Данс запнулся на собственных мыслях. — Слушай, прости меня, что расклеилась сегодня, — отозвалась Инграм. — Не знаю, как накрыло чем-то. — Не извиняйся, — ответил Бенджамин, поправляя воротник. — Я ценю твоё доверие. Инграм грустно улыбнулась и воткнула вилку в розетку на бетонном столбе. — Просто… у вас хотя бы есть Шон и Сабина. Чёрт, Данс, я не знаю, уместно ли это вообще сейчас было, или… — Дарла, — он попытался улыбнуться, хотя знал, что эта улыбка только сдаст его с потрохами, — всё в порядке. Если ты не передумаешь, мы вернёмся туда и поговорим с этим Мастерсом. Инграм понимающе кивнула и вернулась к работе. Данс взглянул в глаза акулы на конвертоплане. Он вдруг вспомнил, что несколько часов назад просто развернулся и ушёл, не дав Илзе договорить. Он всегда просил у неё одного – не молчать, когда нужна помощь. Не тащить всё на себе. И она делала вид, что всё поняла, но продолжала гнуть свою линию – идти туда, где ничего хорошего её не ждало. Что если именно этой ночью она наконец рискнула бы признаться ему, что больше не может нести это на своих плечах? Да нашёл бы он замену ей в проклятых Крыльях. Заставил бы кого угодно налетать тысячу часов на симуляторе и все пять — за штурвалом. — Твою мать, — отозвалась Инграм. За размышлениями он не заметил, как салон конвертоплана наполнил ультрафиолет. И как через мгновение Инграм замерла с лампой, которую держала у себя над головой. Данс без промедлений подошёл к ней, заглянул через её плечо и увидел всё сам. — Не то чтобы я сильна в анатомии, — прошептала Инграм, — но после такого обычно не выживают. Многократно затёртые, смытые водой лужи крови вновь проступили сейчас голубоватым свечением по всему салону.

Четыре года назад

— Это подарок в честь твоей инвеституры. Говорят, ещё Архимед с помощью зеркал жёг корабли, которые шли на Сиракузы. Правда, Рене Декарт ему не верил, но это тема для долгих дискуссий. Нолан Макнамара сдержанно улыбнулся — сейчас он напоминал подростка, который стянул у матери дорогую вещь, чтобы подарить другу и казаться в его глазах круче. Впрочем, уже то, что Макнамара сунулся в Вашингтон под прессингом Лост-Хиллз, делало его смелее, чем Данс привык считать. — Ты хорошо подумал? — Илзе повертела в руках странную, слишком футуристичную вещицу. — Если у тебя начнутся проблемы… — Вам она нужнее. Это штука с полки «Когда другие средства уже не действуют». Нолан то и дело поправлял воротник — жест, выдававший его волнение. Он переминался с ноги на ногу, и его ботинки скрипели на подмёрзшем бетоне. — Разве спутник не висит над Невадой? — спросил Данс, узнавая линии и кнопки, которые когда-то видел на чертежах. — Ну… если считать по прямому углу, то над Канзасом. Данс знал историю ГЕЛИОСа — теперь в Братстве её знали все. Он мог бы сказать и об Элайдже, и о Макнамаре, но сейчас не было ни смысла, ни желания. Нолан в конце концов нашёл союзников в Мохаве, а жизнь упрямо доказывала: иногда это куда лучше, чем воевать со всеми подряд. И всё же мохавскому отделению недоставало то ли внимательности и чутья, то ли хороших разведчиков. Оружие, которое Макнамара передал в руки Илзе, ещё несколько лет назад какой-то салага во Фрисайде таскал с собой как игрушку и понятия не имел, что может отправить к праотцам половину города. — Спасибо, Нолан, — женщина подняла на него взгляд, потом повернула лицо к солнцу над холмами на западе, будто прикидывая, как и кого оно может убить с такого расстояния. Террор неподвижно висел над базой Адамс, облепленный винтокрылами. Один из них собирался вылететь утром — снова пересечь всю страну с двумя дозаправками и вернуться в Мохаве. А пока весь экипаж, кроме старейшины, торчал там, где солдаты часто зависали перед долгими перелётами — на камбузе. Здесь же под навесом громоздились стеллажи с двигателями, редукторами и лопастями — всё было рассортировано, подписано, готово к установке. На рабочих столах, придавленные десятками пресс-папье, трепыхались на ветру чертежи — гидравлика, системы охлаждения, винторулевые группы и чёрт знает что ещё. Мимо прошла послушница с банкой краски и видавшим виды трафаретом — она с утра выводила на новых конвертопланах эмблемы Братства и Крыльев, и теперь её голова шла кругом от химозной вони. Девчонка поравнялась с офицерами, прижала кулак к груди и слишком поздно поняла, что испачкала комбинезон пятном краски на запястье. — Ступай, — бросила ей Илзе. — Можешь закрыть смену. Эта женщина развернула здесь настоящий авиационный конвейер, и лишь сейчас, за пару часов до заката, шум и голоса инженеров и техников немного стихли. — Испытать не хочешь? — спросил Макнамара с плохо скрытым азартом, кивая на пушку. — На базе? — спросила Илзе. — Нет, — Нолан покачал головой. — Электроника сойдёт с ума. Но если у тебя есть свободный конвертоплан… Весь полёт Макнамара ёрзал на кресле, и Данс уже было решил, что Нолан погорячился с подарком. Хорошо, что он сделал это без лишних глаз и ушей — есть вещи, которые не должны афишироваться. Тем более сейчас. Адамс скрылся за холмами, и впереди раскинулась каменистая долина, к которой с разных сторон подползал скудный лес. Старый аванпост Анклава, которому Братство так и не нашло применения, одиноко теснился на холме. Круглая посадочная площадка наполовину исчезла под землёй, и Данс даже не сразу рассмотрел её с высоты. — Давай туда, — предложил Макнамара, и Визенталь приготовилась идти на посадку. Пока Нолан что-то высматривал к югу от аванпоста, Илзе крутила в руках «Алгоритм». От внимания Данса не ушло, как она тихонько ухмыляется, будто не веря, что столь разрушительная вещь может иметь настолько… нелепую обёртку. — Готова? — торопил Макнамара. — Что мне нужно делать? Все трое стояли спиной к аванпосту. Впереди была почти миля жухлой травы и каменистых залысин. — Сними с предохранителя. Сейчас загорится экран. Ага. Ярко-зелёный логотип «Посейдон Энерджи» вспыхнул на круглом дисплее. Макнамара, нависая над плечом женщины, что-то долго объяснял, иногда поднимая голову и всматриваясь в долину. — Так, вот дальномер. Ага, триста, триста тридцать… Нет, бери больше… — суетился Нолан. — Да. Идеально. В тишине безветренного вечера было слышно, как тонкий палец вжимает пластиковую кнопку в корпус. Несколько секунд ничего не происходило — только на дисплее менялись какие-то надписи, которые Данс не мог прочитать под таким углом. А потом пространство впереди прорезали три вертикальных луча, тонких и ярких. Они очертили на земле круг, затем метнулись в его центр, чтобы истончиться в прохладном воздухе. Динамик дальномера отозвался высоким стрекочущим звуком. — Вот оно! — успел сказать Макнамара. На долю секунды небо стало ярче, а потом весь его свет сжался в узкую, едва размытую по краям линию, которая вонзилась в серо-жёлтую долину. До того как зажмуриться, Данс увидел, что земля чернеет. Не просто становится тёмной, она будто гаснет в его глазах, поглощаемая ослепительным, слишком белым светом. Неправильно белым. Глухой, запоздалый удар прокатился по земле. Пыль поднялась в воздух, кружась в широком вихре, эпицентр которого плавился и горел. Тепло обрушилось на кожу резко, будто кто-то рядом распахнул жерло огромной печи. Волна жара принесла с собой запах жжёной травы и озона. А потом впереди стало темно. Пространство будто потускнело и оставалось таким несколько секунд, прежде чем краски снова стали яркими. — Ну, что я говорил, а? — довольно воскликнул Макнамара, глядя на чёрный выжженный круг впереди. — Вещь! Илзе опустила взгляд на дальномер, и Данс заметил, что теперь она держит его опасливее. Это был тот же взгляд, который он перехватил не единожды вчера днём — взгляд человека, который взваливает на свои плечи слишком много, потому что так надо. И который знает, что после инвеституры Братство никогда не станет прежним — Запад и Восток снова будут говорить на разных языках. — Только аккуратнее, ладно? — не унимался Нолан. — У нас на испытаниях в Мохаве перекати-поле загорелось и улетело прямо на позиции НКР. Мы потом два дня доказывали, что это было не специально. Но что толку? Сгорели две палатки с провиантом. На Адамс они вернулись в сумерках. Там Макнамара сделал то, чего Данс на самом деле ждал от него последние пару часов, — ушёл ужинать. И они остались вдвоём в тёмном металлическом коридоре — страж и старейшина, меч и десница. И густое, наэлектризованное напряжение между ними, которое будто прилепилось к их коже там, у старого аванпоста, и упрямо не хотело рассеиваться. Впрочем, Бенджамин себя не обманывал. Оно было между ними с того момента в тренировочном зале, где у Илзе долго не получалось освоить боксёрскую «двойку». — Мы же сможем убрать его куда-то в надёжное место? — спросила она, прижимаясь спиной к двери своей комнаты. «Зачем ты спрашиваешь, сможем ли мы? Просто отдай мне приказ». — Сможем, — кивнул Данс. Он стоял напротив неё, опираясь о холодный металл и скрестив руки на груди. — Нолан, конечно, сильно рискует, находясь здесь. Мы на западе не привыкли, что он может быть… таким. — Время меняет людей. — Пожалуй. Хорошо, что он на нашей стороне. Каждая пауза казалась огромной воронкой, что засасывала в себя всю их смелость. — Я заметил, — сказал наконец Данс, — что тебя тревожит твоё назначение. Она резко подняла на него глаза и нахмурилась. Дансу даже показалось, что её кожа стала красноватой, будто одного выстрела со спутника уже было достаточно для микроожога. — А тебя нет? — Меня нет. Я в тебе уверен. Она хмыкнула и снова уставилась в пол. — Просто… власть… Она для меня как мокрое меховое пальто, которое нужно таскать на плечах. Приходится видеть всю эту грязь насквозь и барахтаться в ней. Это если между нами. Она не врала. Именно это читалось в её взгляде днём ранее, когда Ротшильд с почти ритуальной плавностью опустил флаг Братства на её плечи, пока она стояла на одном колене и держала руку на Кодексе. — Может быть, Запад с нами не согласен, — ответил Данс, — но в Вашингтоне к тебе прислушиваются. Это главное. — Ты так просто об этом говоришь… — Я хочу, чтобы ты знала, — Данс оторвался от стены и шагнул к старейшине, оказавшись так близко, что граница морально-уставных норм истончалась, как старая ткань на перегибе, — что твоё слово весит много. Но если его однажды будет недостаточно — есть силовые методы. Есть я. Их взгляды встретились. — Звучит как опасное признание, — слегка усмехнулась она. И всё-таки её тонкая хрупкая кожа, которая никогда не любила слишком яркого солнца, покраснела. Сейчас или часом ранее — уже нельзя было сказать. — Это оно и есть, — произнёс Данс, вложив в эту фразу всю ту уверенность, которую только смог в себе найти. — Для меня будет честью выполнять твои приказы. — У меня, кажется, есть встречное признание, страж. Она подалась вперёд коротко и так легко, будто была просто силуэтом в полумраке. Или белым лучом на фоне меркнущей пустоши. Всё вокруг неё вело себя иначе. Пространство, время, люди. Данс. Дверь хлопнула слишком громко — это было так неправильно и даже по-хамски поздним вечером, но чёрт бы с ней, с дверью! Дансу было важно лишь знать, что комната закрыта, а стена жилого блока на Адамсе достаточно толстая. Идеальная геометрия ткани на кровати старейшины пошла волнами, когда её тело упало на одеяло прямо в чёрной лётной форме. Та, чьё слово могло отправить в бой, в землю, в небытие, — сейчас она влажными пальцами расстёгивала молнию куртки, будто кто-то держал спичку на скорость и оценивал её со стороны. Белая, заправленная в брюки майка липла к телу, и лямка с правой стороны совершенно безумным образом слетела с плеча. Если в суровом, пахнущем металлом Братстве можно было найти что-то прекрасное, приближенное к идеалу и достойное почти поклонения — это была она. Стянув собственную майку, Данс швырнул её куда-то в сторону — кажется, она перелетела через спинку стула. Вместо ткани на его плечи легли ладони старейшины. Её взгляд сфокусировался на его лице, и серые тонкие брови на мгновение напряглись. — Я всё ещё не верю, что ты не человек. Отказываюсь верить. Она произнесла это с лёгкой улыбкой и тем самым тоном, в котором восхищения было больше, чем недоверия. Холодные пальцы пробежались по его виску, затем по подбородку, после чего ушли вниз и зацепились за шлёвку брюк. — У тебя не должно быть иллюзий на этот счёт. Ты доверяешь себя машине. — Дело не в этом, — призналась она, обвила его ногами и прикрыла глаза, ощущая бёдрами тепло его тела. — Я просто… просто хочу верить, что ты правда что-то чувствуешь. У Данса не было на это быстрого ответа. Были только обрывки мыслей, которые он однажды пытался складывать в какие-то решения. Но потом это привело к тому, к чему привело, — и сейчас он снова боялся. Боялся, что любой его ответ будет ложью, но всё равно хотел говорить. — Я не знаю, похоже ли это на мысли человека, — начал он, сгребая её ладонь в свою в складках одеяла. — Но это… похоже на то, что говорят люди. Мне не хватает тебя. Я хочу быть к тебе ближе. Но если ты сомневаешься… Это живые мысли в искусственном теле? Или наоборот? Всё указывало на последнее, и от этого до сих пор было так погано, что объясниться не получилось бы и после долгих раздумий. — Нет, — сказала она, вытягивая края своей майки из-под брюк. — Я не сомневаюсь. — И что ты чувствуешь, когда подпускаешь так близко меня? Она замерла, коротко сглотнула, её щёки и губы налились глянцевой краснотой. — Честно? — каким-то совершенно иным, хрипловато-голодным голосом спросила она. — Мне жарко уже от того, как ты на меня смотришь. Он наклонился и поцеловал её. Чувствовал, как сбивается её дыхание, а кожа становится горячей, руки слабеют. — Насчёт приказов, — сказала Илзе, оторвавшись от поцелуя. — Я слышала, какой ты с солдатами. Как ты ведёшь себя с ними. Но мне было интересно… Власть, которая в её руках была словно плеть для любого бойца, вдруг куда-то делась. Она будто не могла войти в эту роль — теперь уже законную и заслуженную — прямо сейчас. — …как звучит твой командирский тон. Как он звучит для тех, кому ты отдаёшь приказ. Она посмотрела ему в глаза, и лёд её ярких радужек обжёг Данса в который, мать его, раз. — Нам нужно решить уставные нюансы? — тихо спросил Бенджамин. — Я знаю, как сложно послушнице стать старейшиной, — почти прошептала она, и в её голосе возбуждение смешивалось с боязнью нарушить запрет. — Но сейчас мне безумно хочется перейти от старейшины к послушнице. Это послание было настолько ясным и желанным, что Данс не мог ему сопротивляться. То, как этот нетипичный, неуставной союз перетекал во что-то необходимое, било по сознанию как код отзыва. Выбрасывало из мыслей всё лишнее и оставляло только цель. А может, всё куда проще — оно оставляло инстинкты. Животный, неконтролируемый отклик на её запах, на тепло, на то, как она замерла, когда он сфокусировал взгляд на её губах. — Послушница Визенталь, — его голос сам вернулся к той стальной твёрдости, которая делала из новобранцев настоящих солдат. — Снять форму. — Слушаюсь. Она поднялась с кровати, и её пальцы, чуть дрожа, потянули майку через голову. Ткань скользнула по лицу, растрепав волосы. Старейшина просто сбросила белую тряпку на пол, следом полетел бюстгальтер. Брюки упали к щиколоткам, и она перешагнула через них, оставив форму валяться на холодном металле. Теперь она стояла перед ним — руки по швам, ладони плотно прижаты к бёдрам. Подбородок чуть приподнят, взгляд устремлён в точку на стене. Но дыхание — оно было неровным и с потрохами выдавало то, как она волнуется в этот момент. — У тебя небрежное отношение к армейскому имуществу. — Я исправлюсь, командир. — Исправляйся. Что-то вопросительное мелькнуло в её взгляде, но потом сменилось искрой. Она нагнулась, держа спину прямо, подхватила с пола одежду, начала складывать вещи, рискуя уронить их снова из-за непослушных рук. — Готово, командир, — голос вышел чужим из-за того, что в горле моментально пересохло. Страж указал пальцем на центр кровати. Она двинулась вперёд. Шаг, второй, третий — и вот её колени уже упираются в край матраса. Она опустилась на него, перекатилась на живот и завела руки за голову, скрестив пальцы на затылке. Локти разведены, лицо повёрнуто в сторону, щека тонет в одеяле. Обычно так кладут на пол заложников или пленных. Ей сейчас было виднее. Данс смотрел на это хрупкое тело сверху и видел, что она, чёрт возьми, не играет роль послушницы — она живёт в ней, как будто ей только этого и требовалось. Сбросить должность, форму, а заодно и формальности. — Мне лично заняться твоей дисциплиной? — Да, — прошептала она, и неосознанно подалась ягодицами вверх, — пожалуйста. Данс бы многое отдал за то, чтобы видеть её лицо, когда он окажется в ней. За то, чтобы её первый стон звучал рядом с его ухом, когда он будет прижимать её к себе. Но пусть она получит то, чего просит. Она превратилась в слух. Ловила каждый шорох ткани, лязг металлической пряжки, а потом свист, который издал ремень, выскальзывая из шлёвок. Пальцы сжались на её затылке, но не от страха — от желания обернуться. Нельзя. Послушница не поворачивается без приказа. Она поддалась, когда он дёрнул её бёдра на себя, заставив встать на четвереньки и выгнуть спину. Её дыхание участилось, но она не смела сказать ни слова, будто снова проходила через что-то почти сакральное. Но это была обоюдная пытка. Данс едва проник в неё и стиснул зубы — горячая, узкая, она откликалась дрожью в теле на эти движения и водила ладонями по простыни, пропуская между пальцев белую ткань. С каждым дюймом её реакция становилась всё больше похожа на боль, но она молчала. Только сильнее сжимала ткань, натягивая её на кулаки. На очередном толчке она всхлипнула, зажмурилась и хлопнула ладонью по кровати: — Не останавливайся, пожалуйста. Будто инвеститура не закончилась вчера, и теперь дошла до своей тайной части, до какого-то древнего, освящённого веками ритуала. До момента, когда остаётся только право сильного. Право взять и удерживать. Право лишить её голоса. В бою она никогда не сложила бы оружие. Даже без патронов — зубами рвала бы глотки. Но сейчас её ладони лежали на простынях, и бледность в пальцах была белым флагом всей её сущности. — Страж, — прошептала она, выплёвывая слова на выдохе, ведь его движения рубили её речь на что-то невнятное. — Скажи, что возьмёшь меня так ещё много раз. Что тебе будет плевать на моё звание. Что ты… Он навис над ней, касаясь подбородком её виска. — Какое звание? Она тяжело сглотнула, сделала жадный вдох. — Никакого звания, страж, — хрипло протянула она. — Рядом с тобой у меня нет звания. Я просто хочу, чтобы… — Так было всегда, когда мы рядом? — Да, — она вся сжалась на этом слове, будто через неё пустили ток. — И ты будешь стоять так же, как и сейчас, когда я приду? — Господи, откуда у него на языке эти слова? Данс никогда не говорил так. Ни с кем. — Mein Gott… — выдохнула она, и это действительно прозвучало как молитва. — Если ты скажешь мне, страж. В какой-то миг его тело опередило разум. Бёдра двинулись жёстче, пальцы стиснули её талию с силой, которой он никогда себе не позволял. Она лишь подтянула к лицу подушку, уткнувшись в неё, чтобы заглушить свой крик. Слишком болезненный. На такие крики обычно оборачиваешься с готовностью спасать чью-то жертву. Но рефлексы Данса сейчас были далеки от благородства. Он почти оторвал её колени от матраса, прижал к себе, изливаясь в неё и не позволяя отстраняться. Через несколько секунд пелена спала. Он будто увидел себя со стороны: свои пальцы, впившиеся в её кожу, собственный вес на её теле — слишком слабом, чтобы она могла прервать всё, если бы захотела. Её… страх? Он резко перевернул её на спину. Ему нужно было видеть её лицо, нужно было убедиться, что она… На её лице были слёзы. Щёки блестели в полумраке, ресницы едва подрагивали от напряжения. — Илзе, — позвал он и не узнал своего голоса. Она моргнула, и очередная слеза скатилась по виску в волосы. И тогда её рука — медленно, будто сквозь воду — поднялась от простыни, коснулась его плеча. — Всё хорошо, — сказала она. Он хотел спросить, почему она плачет. Но не мог больше выдавить из себя и слова — вдруг будет только хуже? Но она заговорила снова, словно поняв, как невыносимо ему смотреть на неё в эти секунды. — Просто я никогда этого не чувствовала. Обычно… только мужчины получали своё, и… и всё… Женщина потянула его вниз, заставила лечь сверху, — он упёрся локтями в постель, чтобы не придавить её своим весом. Тонкие пальцы старейшины — он больше не играл в эту игру с послушницей, нет — зарылись в его волосы. — Мне нужно, чтобы ты кое-что запомнила, — прошептал он едва слышно. Не был уверен, что скажет ей об этом, но если он не решится сейчас — однажды может стать поздно. — Запомнила… что? — её движения стали медленнее на этом осторожном вопросе. Он позволил себе короткую паузу — скорее, чтобы прислушаться к себе и убедиться, что внутри него некому больше протестовать. — Несколько слов, — ответил Данс, сжимая её ладонь, — которые нужно выучить.