Мальчик с третьей парты

      На вопрос о том, как прошло сегодняшнее занятие, Достоевский пожал плечами, бросив равнодушное «как обычно», после чего ушёл в свою комнату, в которой обычно проводил всё своё свободное время. Он никак не мог выкинуть из головы то, что всё это время общался не с каким-то случайным Ваней Смирновым, которого он, скорее всего, никогда бы не встретил в реальной жизни, а с человеком, в которого он так давно безответно влюблён. Впрочем, Фёдор и до этого догадывался, но это были лишь догадки, а сейчас, когда они подтвердились, мальчик даже немного растерялся.       Ему срочно нужно было с кем-то этим поделиться, но друзей у Достоевского, как известно, не было — не говорить же об этом с Дазаем, в конце-то концов. Наверное, именно по причине беспроглядного одиночества Фёдор и начал заводить дневники, которые стабильно вёл вот уже почти пять лет. Интересно, а сколько «Смирнов» вёл свой дневник?       Достоевский невольно усмехнулся. Слишком уж забавно было называть Колю подобным прозвищем, пусть даже и мысленно. Фёдор пока ещё не придумал, что будет делать с полученной информацией, но ему казалось, что вся эта ситуация довольно забавная. И, наверное, даже милая. Выходит, что Коля давно хотел начать с ним общаться, но решился лишь в этом году, и то настолько засмущался, что создал вторую страницу. Ну разве этот мальчик не прелесть?       Достоевский переоделся в домашнюю одежду и расслабленно лёг на кровать. И пусть он больше предпочитал мягкую постельку Коли, в сочетании с объятиями её обладателя, здесь тоже было вполне неплохо. Фёдор отыскал более удобное положение и взял телефон в руки, открыв нужный чат.       «Ты когда-нибудь влюблялся?»       Уже через пять минут сообщение было помечено как «прочитанное». Фёдор тихонько усмехнулся, представив себе лицо Гоголя, который сейчас наверняка пребывал в смущении, вперемешку с искренним недоумением. Около двух минут ничего не происходило, а потом Коля начал печатать.       «Думаю, да. А ты?»       Гоголь выключил телефон и отложил его в сторону, крепко обняв свою любимую подушку. Однако волнение взяло верх, и уже через несколько секунд он снова схватил мобильник, проверяя сообщения. Фёдор медленно что-то печатал, периодически останавливаясь. С чего это у него появились такие вопросы? Коля вновь убрал телефон в сторону и нервно потеребил подушку в руках. Через несколько секунд экран загорелся, и он тут же схватился за телефон снова.       «Что ты обычно делаешь, чтобы понравиться человеку?»       Сердце мальчика как будто пропустило несколько ударов. Неужели Фёдору кто-то нравится? Гоголь почувствовал, как к горлу подступил ком. Достоевский не ответил на вопрос, но в голову всё равно закрались неприятные мысли.       «Стараюсь проводить с ним больше времени и, наверное, пытаюсь как-то намекнуть.»       «Увы, он совсем не понимает моих намёков.»       Значит, ему всё-таки кто-то нравится. О Господи, мой Феденька в кого-то влюблён. Так вот о чём ему говорил Дазай…       — Если ты так его любишь, то почему не признаешься?       Да, кажется, он говорил ему именно это. Чёрт, неужели это правда? Сглотнув, Коля стал нервно набирать сообщение.       «А этот человек из нашего общего круга общения?»       «Вряд ли ты его знаешь.»       «А может, всё-таки, знаю?»       «Очень сомневаюсь.»       «Опиши его.»       «Он высокий, красивый, у него длинные светлые волосы и очаровательная улыбка. А ещё он учится в моём классе.»       Гоголь задумался. Кто в их классе высокий и светловолосый? Сигма? Нет, они с Фёдором почти не контактируют. Хотя… они ведь соседи, может, общаются вне школы? Впрочем, вряд ли, слишком уж они непохожи. Тогда кто ещё? Гончаров? Кажется, на параллели учится ещё один длинноволосый мальчик, Шибусава вроде бы. Может, кто-то из них? Мальчик поджал коленки к груди и уткнулся в них. Глупый, глупый Коля, ну и на что ты рассчитывал?       «Его имя начинается на «Н». Не знаешь таких?»       «Н». Сигма, Ваня, Иван… Гоголь больше не смог вспомнить ни одного длинноволосого блондина из их класса с именем на «Н». Если только…       «Начинается на «Н», а заканчивается?»       «иколай»       Достоевский быстро выключил телефон и, сунув его под подушку, обхватил колени руками. Господи, он что, правда это написал? Фёдор услышал приглушённый звук уведомления, но не решился взять телефон в руки. Хотелось верить, что по ту сторону экрана правда был какой-то Смирнов, а не Коля, но все факты указывали на обратное. Он только что фактически признался ему в любви, так ещё и таким глупым, детским способом. Достоевский сжался в комочек, тихонько всхлипнув. Было до жути любопытно, что там ответил Коля, но в то же время слишком страшно.       Через пару минут любопытство всё же взяло верх. Фёдор достал телефон и неуверенно нажал на чат. В любом случае, ещё есть шанс перевести всё это в шутку. По крайней мере, Достоевский на это надеялся.       «Я его знаю.»       Ещё бы ты не знал, Смирнов. Господи, он опять что-то печатает…       «Почему бы тебе не сказать ему о своих чувствах?»       Шутит или не шутит? Достоевский чувствовал, как будто его желудок сворачивался в тугой узел.       «Думаешь, не отвергнет?»       «А вдруг ты тоже ему нравишься?»       Вдруг? Что значит вдруг?! Пиши уже скорее, Господи, Феденька, ну пожалуйста!       Гоголь с замиранием сердца ждал ответа от Фёдора. Тот начал что-то печатать, но вдруг перестал и вышел из сети, видимо, передумав. Господи, это что, правда, или у меня разыгралось воображение? Коля ущипнул себя за руку. Либо это действительно не сон, либо во сне тоже чувствуешь боль.       Но почему он больше не отвечает? Застеснялся? Или, может, это всё-таки была шутка? Гоголь старался не обнадёживать себя, ведь если это была шутка, то разочарования не избежать. Но безумно хотелось верить в то, что это правда. Фёдор долго не отвечал, поэтому мальчик прижал телефон к груди и, закрыв глаза, мечтательно вздохнул. Начинается на «Н», а заканчивается на «иколай». Коля тихонько рассмеялся.       Он встал с кровати и достал из ящика стола свой дневник, потому что нужно было срочно поделиться накопившимися впечатлениями. Коля быстро перелистнул до чистой страницы. Но прежде, чем он успел написать дату, его внимание привлекла последняя запись, сделанная красивым, аккуратным, словно выведенным под линейку почерком.