Странные мысли

Матрас прогибается и тихонько скрипит под дополнительным весом, когда за Хиори закрывается дверь, и темнота в комнате, кажется, омывает глазные яблоки изнутри. Яркое воображение и отголоски возбуждения после победной игры заставляют думать, что вместо глаз у Куроны два камня — чистейший розовый кварц, и маленькие, кошачие как будто зрачки, которые прямо сейчас расплываются по радужке бездной, пожирая мягкое сияние. Исаги вообще не должен видеть всё это. И тем не менее лицо Куроны прямо перед ним, спокойное и ждущее чего-то. Он чувствует, как Ранзе тяжело опускается рядом, устроившись под боком, кладёт раскрытую ладонь на грудь, и сердцебиение Исаги замедляется, словно Курона забирает его пульс, его дыхание, его жизнь, в конце концов. Шевелиться не хочется. Жёсткие волосы Куроны царапают шею и гонят к солнечному сплетению приятный, ни с чем не сравнимый трепет, который Йоичи пытается сохранить, но очень быстро теряет. Он замещается другим, гораздо более обжигающим, когда Ранзе закидывает на Исаги ногу и едва не ложится сверху, растекаясь поверх его тела горячей усталостью. — Как твоя нога? — тихо спрашивает Йоичи. Ему почти стыдно нарушать хрустальное молчание, но вопрос терзает его с тех самых пор, как они разошлись после игры по душевым. — Лучше, лучше, — бормочет Курона в изгиб его плеча, прикрытый футболкой, и поддевает носом её ворот, чтобы оставить след поцелуя на обнажённой коже. Исаги весело фыркает, обнимает Ранзе крепче, чтобы поближе, чтобы подольше, чтобы насовсем — да, насовсем было бы идеально. Замереть вот так во времени и пространстве, застыть ледяными шапками какого-нибудь Марса, отгоняя абсолютный ноль космической пустоты живым жаром друг друга, превратиться в двух крошечных муравьёв, которых настигла капля смолы, стать блестящим янтарём и на много-много метров опуститься под землю, изолировавшись от остального мира. — Мне в голову лезут странные мысли, — говорит Исаги, бездумно поглаживая Курону по спине. Ему кажется, что верхний ярус над ними движется вниз, стремясь расплющить, но никак не может достичь цели, и время его падения стремится к бесконечности. — Мне тоже, — кивает Ранзе. Йоичи отвлекается на шум его дыхания и на ладонь, лезущую под одежду. На рельефе мышц живота Курона рисует собственный, шероховатые подушечки пальцев следуют от пупка безо всякой значимой цели, минуют плавный изгиб реберной дуги и замирают там, где начинается стук сердца. Исаги не знает, думают они об одних и тех же глупостях, или у Куроны своя зацикленность. Он не способен залезть к Ранзе в черепную коробку и, блуждая между извилинами мозга, найти ядро мышления, но отчего тогда Йоичи слышит эхо чужих раздумий? Это так необычно. Исаги тыкается в приятно пахнущую макушку Куроны — он не способен чётко сказать, что это за запахи, но они вызывают лёгкий, ненавязчивый туман и расслабляют тело. — Спать? — язык тоже двигается с трудом, свинцовый и неповоротливый, слишком большой для рта, и Йоичи хочется высунуть его. Курона ему помогает — тянется к подбородку Исаги, поднимается к губам и целует, его острые зубы смыкаются на нижней, не прокусывая, лишь слегка надавливая, влажный язык обводит десны и толкается глубже. Мысли в голове Исаги сменяются с ужасающей скоростью и резко замирают, изживая самих себя и создавая сосущий вакуум, когда рука Ранзе оказывается внизу, под резинкой шорт. Йоичи непроизвольно задерживает дыхание. Значит, Курона не хочет спать. Что же, Исаги полностью разделяет его желание.