Если бы не меч, то...

Пир в честь начала учебного года был в самом разгаре, когда я впервые за долгое время почувствовал себя почти спокойно. Золотые тарелки ломились от еды, свечи парили под зачарованным потолком, отражающим звёздное небо. За гриффиндорским столом было шумно — первокурсники с бледными лицами привыкали к новой жизни, старшекурсники обсуждали каникулы. Я сидел между Роном и Гермионой, ковырял вилкой картофельное пюре и старался не думать о разговоре, который мне предстоял. — Ты чего не ешь? — спросил Рон, набивая рот котлетой. Он всё ещё дулся на меня за лето, но голод брал своё. — Не голоден, — ответил я. — Вечно ты не голоден, — буркнул он и отвернулся. Гермиона бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Она уже заметила, что я изменился. Не только внешне — я стал quiet, более замкнутым. И задавал слишком много вопросов о вещах, которые обычный второкурсник не должен знать. Скоро она начнёт догадываться, — подумал я. — Или уже начала. — Мистер Поттер. Я поднял голову. Передо мной стояла профессор Макгонагалл — строгая, в зелёной мантии, с поджатыми губами. — Директор хотел бы вас видеть. После пира, в его кабинете. — Зачем? — спросил я. — Он объяснит, — ответила она и ушла. Рон присвистнул. — Опять влип, Поттер? — Не дождёшься, — ответил я, но внутри всё похолодело. Дамблдор. Чего он хочет? Я знал ответ ещё до того, как задал вопрос. Он хочет проверить. Узнать, что я помню. И, возможно, залезть ко мне в голову. Я должен быть готов. Не показывать страха. Не говорить лишнего. Но готов ли я? Кабинет директора оказался именно таким, как я представлял — круглый, светлый, с портретами бывших директоров на стенах. Фоукс сидел на своём насесте и смотрел на меня блестящими чёрными глазами. Серебряные приборы на столе дымились, издавая тихие звуки. — Садитесь, мистер Поттер. Дамблдор сидел за столом и улыбался. Улыбка была мягкой, почти дедушкиной, но глаза за половинчатыми очками смотрели слишком пристально. Я сел. Сердце колотилось где-то в горле. — Лимонную дольку? — он подвинул ко мне тарелку. — Нет, спасибо. — Как хотите. Он помолчал, разглядывая меня поверх очков. Я выдержал взгляд, хотя внутри всё дрожало. Портреты на стенах затихли — они тоже смотрели. Судьи в молчаливой галерее. — Я хотел вернуть вам кое-что, — сказал Дамблдор и выдвинул ящик стола. — Это ваше. Он положил на стол палочку. Мою палочку. Ту самую, с которой настоящий Гарри пришёл в Хогвартс. Она лежала на тёмном дереве, знакомая и родная, хотя я никогда ею не пользовался. — Она была при вас, когда вас нашли, — сказал Дамблдор. — Я храню её для вас. Ждал подходящего момента. — Спасибо, — я взял палочку. Она была тёплой, почти живой, будто радовалась возвращению. Я сунул её в карман мантии — туда, где уже лежала палочка Квирелла. Две палочки, — подумал я. — Одна — для всех. Другая — для меня. — Как прошло лето, мистер Поттер? — спросил Дамблдор, откидываясь на спинку кресла. — Как поживают ваши родственники? — Нормально, — ответил я. — Нормально? — он приподнял бровь. — Это всё? — Они не любят говорить о магии, — сказал я. — И я не люблю говорить о них. — Понимаю, — Дамблдор кивнул. — А как вы себя чувствуете после прошлогодних событий? Всё ли вы помните? — Всё, — соврал я. — Даже то, что было после удара? Я замялся. В книгах Гарри терял сознание в подземельях. Но я — нет. Я помнил всё. Квирелла. Меч. Кровь. — Частично, — ответил я осторожно. — Некоторые моменты выпали. — Естественно, — Дамблдор вздохнул. — Травма головы — серьёзное дело. Мадам Помфри говорила, что вы путаетесь в местоимениях. Прошло? — Прошло, — ответил я. — Хорошо. — Он снова замолчал. И вдруг я почувствовал это. Давление. Тонкое, почти неощутимое, как игла, которая пробует кожу на прочность. Оно шло откуда-то извне — из улыбающихся глаз, из спокойного голоса, из самой тишины, которая повисла в кабинете. Он лезет в мою голову, — понял я. — Уже лезет. Я попытался собраться. Вспомнил стену — ту самую, которую пытался выстроить в чулане, когда вспомнил о чтении мыслей и образов. Кирпич за кирпичом. Плотно. Без щелей. — А как вы относитесь к тому, что случилось с профессором Квиреллом? — спросил Дамблдор. Его голос звучал мягко, почти ласково. — Он хотел убить меня, — сказал я. — Я защищался. Стена треснула. Я почувствовал, как чужие пальцы скользят по краю моего сознания. — И вы не чувствуете вины? — Нет, — ответил я, сжимая кулаки под столом. Стена держалась. Пока держалась. Дамблдор кивнул. Его глаза сузились. — Вы очень изменились за лето, мистер Поттер, — сказал он. — Внешне. И внутренне. — Взрослею, — ответил я. — Да, — он улыбнулся. — Взрослеете. И тут стена рухнула. Я не заметил, как это случилось. Просто вдруг понял, что говорю — и не могу остановиться. Слова лились сами, без моего разрешения. — Дурсли боялись меня, — услышал я свой голос. — После того как я вернулся из Хогвартса, они перевели меня из чулана в спальню на втором этаже. Думали, что волшебники узнают, как они со мной обращались. Зачем я это сказал? — мелькнула паника. — Я не собирался. — Чулан? — Дамблдор наклонил голову. Его глаза блестели. — Да, — я уже не мог остановиться. — Я спал под лестницей. С детства. Они не любили меня. Кормили объедками. Дадли бил меня, когда хотел. А тётя Петунья говорила, что я — ненормальный. Что мои родители погибли, потому что были такими же. — Такими же? — Волшебниками, — выплюнул я. — Она ненавидит магию. И меня заодно. Я замолчал. Холод пробежал по спине. Во рту пересохло. Что я наделал? Я поднял глаза на Дамблдора. Он смотрел на меня — спокойно, внимательно, без тени смущения. Его пальцы лежали на столе, сложенные домиком. — Вы устали с дороги, мистер Поттер, — мягко сказал он. — Идите отдыхать. — Спокойной ночи, профессор, — выдавил я. Встал. Ноги дрожали. Я вышел из кабинета, прошёл по коридору, свернул за угол — и там меня вырвало. Я стоял на коленях, глядя на каменный пол, и чувствовал, как внутри всё выворачивается наизнанку. Он залез мне в голову. Он всё узнает. Он поймёт, что я — не Гарри. А что потом? Что сделает Дамблдор с тем, кто занял тело Избранного? Убьёт? Запрёт в подземельях? Сотрёт память? Я вытер рот тыльной стороной ладони и прислонился к стене. — Нет, — прошептал я. — Не дождёшься. Я не позволю. Я научусь защищаться. Я выживу. Я достал из кармана свою палочку — тёплую, живую — и сжал её в кулаке. Я выживу, — повторил я. — Чего бы это ни стоило. В гостиную Гриффиндора я вернулся, когда почти все уже разошлись по спальням. Рон и Гермиона сидели у камина — он с шахматной доской, она с книгой. — Гарри! — Гермиона подняла голову. — Ты где был? Дамблдор тебя вызывал? — Да, — я сел в кресло напротив. — Ничего важного. Вернул палочку. — Всё? — Рон прищурился. — А чего так долго? — Разговаривали, — ответил я. Рон скривился и вернулся к шахматам. Гермиона смотрела на меня долгим взглядом. Я чувствовал его — изучающий, цепкий. Она видела больше, чем я хотел показывать. — Гарри, — сказала она тихо, когда Рон ушёл в спальню. — С тобой всё в порядке? — В порядке, — соврал я. — Ты бледный. И руки дрожат. — Устал. — Гарри. Она подошла ближе и села в кресло напротив. — Я знаю тебя почти год. Ты изменился. Не только внешне. Ты говоришь иначе. Думаешь иначе. Иногда мне кажется, что я разговариваю с совершенно другим человеком. Я молчал. — Ты не хочешь мне рассказывать, — продолжила она. — Я понимаю. Но если когда-нибудь захочешь... я умею слушать. Она встала и пошла к лестнице в спальню девочек. — Гермиона, — окликнул я. Она обернулась. — Спасибо, — сказал я. — Правда. Она кивнула и ушла. Я сидел у камина и смотрел на огонь. Она умная. Слишком умная. Она догадается. Или уже догадалась. Но... может, это и неплохо? Может, мне нужен кто-то, кто будет знать правду? Кто сможет помочь? Я не знал. И это пугало больше всего. Утром я проснулся раньше всех. Рон ещё храпел, раскинувшись на кровати. Невилл что-то бормотал во сне. Я тихо оделся, взял сумку и вышел из спальни. Библиотека открывалась в восемь. У меня было два часа. Я сидел на подоконнике в гостиной Гриффиндора, смотрел на рассветное небо и думал. Если Дамблдор узнает правду — мне конец. Если Снейп узнает — мне конец. Если кто-нибудь узнает — мне конец. Я сжал кулаки. Значит, никто не узнает. Я защищу свой разум. Я выучу окклюменцию. Я стану сильнее. Когда библиотека открылась, я вошёл внутрь и направился к разделу «Защита разума». Мадам Пинс посмотрела на меня подозрительно, но я сделал вид, что не заметил. Книга нашлась на третьей полке. «Защита разума от вторжения: практическое руководство по окклюменции». Старая, потрёпанная, с пометками на полях чьей-то дрожащей рукой. Я взял её, нашёл дальний стол в углу и начал читать. «Окклюменция — это искусство закрывать свой разум от внешнего проникновения...» Я читал и чувствовал, как внутри растёт решимость. — Гарри? Я поднял голову. Гермиона стояла надо мной, заглядывая в книгу. — Что ты читаешь? — Окклюменцию, — ответил я, не закрывая книгу. Она села напротив. — Зачем тебе? — Дамблдор влез мне в голову прошлой ночью, — сказал я. — Я не заметил. Выдал ему всё, что не должен был. Гермиона побледнела. — Он использовал легиллименцию? На тебе? Это же... это запрещено без разрешения! — Он директор, — я усмехнулся. — Ему всё разрешено. Она помолчала. — И что ты ему рассказал? — Про Дурслей, — ответил я. — Про чулан. Про то, как они меня били. Всё, что не должен был. — Гарри... — она коснулась моей руки. — Мне жаль. — Не надо жалеть, — я отодвинулся. — Мне нужно научиться защищаться. Ты можешь помочь? — Чем? — Никому не говорить. И если заметишь, что я веду себя странно — скажи. Иногда я не замечаю. Она кивнула. — Хорошо. Я никому не скажу. — Даже Рону, — добавил я. — Даже Рону, — повторила она. Я посмотрел на неё долгим взглядом. Она выдержала. — Ладно, — сказал я. — Тогда поехали. Мы вместе начали читать книгу — она быстрее, я — вникая в каждое слово. К полудню у меня начала болеть голова, но я не останавливался. Я научусь, — думал я. — Чего бы это ни стоило. Вечером, когда Рон уснул, я сел на кровати, закрыл глаза и попытался следовать инструкциям. Очистить разум. Ни одной мысли. Пустота. Но мысли лезли. Дамблдор. Дурсли. Кровь на руках. Чулан. Мама. Мама, которая осталась там, в другом мире. Не думай. Отгораживайся. Стена. Кирпич за кирпичом. Я представлял стену — высокую, каменную, без щелей. Она вырастала в моей голове, медленно, тяжело. Дамблдор. Его глаза. Его мягкий голос. Стена треснула. Нет. Держать. Я представил, как закладываю трещину новыми кирпичами. Медленно. Аккуратно. Стена выстояла. Я открыл глаза. В груди билось сердце, на лбу выступил пот. — Получилось, — прошептал я. — Хотя бы на минуту. Я лёг на подушку и закрыл глаза. Я научусь, — подумал я перед сном. — Я стану сильнее. Никто больше не залезет мне в голову. И провалился в темноту.