Цвета парка Мажорель

Холодный ветер беззлобно царапал оголенные запястья и щиколотки, на которых еле слышно звенели золотые браслеты, трепал выбившиеся из платка волосы, слегка поднимал легкую ткань светло-голубого платья, забавляясь от появившихся на улице в столь поздний час людей. — Я не думаю, что мы делаем что-то легальное, — призналась Ясмин, настороженно оглядываясь, стараясь не задевать встречающиеся на пути растения. — Доверься мне, — хмыкнули где-то рядом в кромешной темноте. — Осторожнее только. Запястья ласково коснулись и, обхватив, потянули на себя, как бы показывая путь. Ясмин послушно следовала за направляющим, понимая, что сама в таком мраке либо заблудится, либо где-нибудь застрянет. Она переплела пальцы с чужими, длинными, немного квадратными, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Ведущий ее немного замедлился, поравнялся с ней, произнес, судя по голосу, с улыбкой: — Чего ты боишься, Ясмин? — Я не боюсь, — вздохнула она, качая головой. — Не хочется просто быть замеченными, если это действительно незаконно. Ясмин-то знает, как нарушать законы; это касается и государственных — все же она почти что участвовала в мятежах, — и, например, царящих прежде в ее доме: что ни день, то проказа, за которую ее ждало наказание от отца. Сейчас, конечно, все по-другому. Выйдя замуж, она уже не ждала каких-то жестких правил, хоть прежде казалось, что он, ее муж, человек очень консервативный и заскорузлый (на первый взгляд, по крайней мере), должен ввести кучу запретов, посадить свою жену на цепь и заставить ее только и делать, что готовить ему круглыми сутками кофе и рожать детей. Но Ясмин провела с ним очень много времени, особенно в Бразилии, может, конечно, немного, совсем немного остепенилась, но все же ее влияние на своего тогда еще будущего жениха было гораздо больше. Своей «дикостью» девушка заразила и своего мужа, решившего на старости лет (она ужасно любила шутить насчет его возраста) раскрепоститься. Началось с того, что он позволил себе, мужчине суровых взглядов, считающему, что до замужества порядных девушек должен ласкать только ветер, заняться с ней любовью еще до их свадьбы, а закончилось этой ночной вылазкой непонятно куда и зачем. Из-за его выходок Ясмин часто смеялась над ним, не видящему в них ничего страшного, странного и постыдного: — Кто еще из нас дикарка, господин Зейн? — Нас никто не заметит, я уверяю тебя, — внушительно сказал Зейн, продолжая вести ее вперед. — Мы друг друга кое-как видим, а другие и тем более в таком мраке ничего не различат. Вдруг нога ступила на что-то каменное, перейдя с рыхлой земли, и в тишине стало раздаваться тонкое цоканье каблуков босоножек; мужчина ступал мягче, хоть он был в туфлях. — Мы уже пришли? — еще тише прежнего спросила Ясмин. — Почти. Сейчас еще немного. — Как ты вообще понимаешь, куда идти в такой тьме? — вздохнула девушка, невольно прижимаясь плечом к своему мужу. — Я немного вижу, во-первых, а во-вторых, помню дорогу почти наизусть. — Учил ради этой вылазки? — улыбнулась она. — Несомненно. Ясмин тоже, на самом деле, различала немного очертания окружающих их предметов, не сказать чтобы хорошо, но достаточно для того, чтобы идти, огибая препятствия и не спотыкаясь. Она видела растения, папоротники, кактусы, возвышающиеся над их головами, и мучилась в догадках, куда этот хитрый лис ее привел. Вдруг они остановились перед чем-то темным, Зейн отпустил руку Ясмин, звякнув чем-то похожим по звуку на ключи, кажется, воткнул во впереди находящуюся поверхность, провернул несколько раз и неспешно открыл. Широкие двери распахнулись со слишком громким скрежетом, открывая взор на что-то контрастное, витиеватое, вызывающее интерес одними своими очертаниями. Мужчина склонился в сторону, кажется, что-то взяв в руку, сунув другую себе под пиджак, вытащил и вспыхнул с характерным щелчком зажигалкой. Слабый бледно-желтый огонек коснулся фитилька, и неспешно разгорелась рыжим свеча в ажурном позолоченном подсвечнике. Свет озарил лица молодоженов, сразу же посмотревших друг другу в глаза и расслабленно улыбнувшихся, коснулся ярко-синих ворот, в которых они стояли, светло-зеленых листьев находящихся рядом растений, кирпичного цвета камня тропинки и охристого песка дальше ворот. Зейн подставил свой локоть, и Ясмин с готовностью взялась за него. Они прошли. Впереди оказалась красная дорога с выстроенным по краям светлыми перилами. Мужчина светил, выставив руку, пока его жена, сжимая ткань его пиджака от сладкого предвкушения, с замиранием сердца все разглядывала, обращая внимания на ярко-желтые и насыщенно-синие вазы. Она уже не думала о том, что их могут заметить. Они вышли снова на открытую местность. Здесь росли кучками разной высоты кактусы, высились редкие пальмы, заставляя поднимать голову и разглядывать тонущие в ночной синеве свои мохнатые листья. По середине площадки проходил небольшой водоем, вымощенный темно-изумрудной плиткой. Ясмин потянула Зейна, и они ближе подошли к отражающей огонек свечи зеленоватой воде. Девушка с интересом разглядывала свое отражение, легонько толкнула своего мужа в бок, заставляя его также посмотреть в водяную гладь. Их лица, озаренные огнем свечи, отражались на фоне почти черного неба, потому это виделось очень необычным, даже сказочным, и обоим очень нравилось, как они выглядят. Ясмин, неожиданно быстро поцеловав его в щеку выпрямилась, и Зейн, пытаясь сдержать глупую улыбку от этого милого жеста, повел девушку дальше. Они обогнули несколько кактусов, вышли на еще одну площадку, вымощенную камнем приятного персикового цвета, ступили к неработающему фонтану. При свете свечи среди густо окруживших его деревьев и кустов пара различила дом, за ними скрытый. Ясмин вырвалась, коснулась рукой холодной воды, оставшейся в низком фонтане, с улыбкой обернулась к неспешно подходящему к ней мужу: — Где мы, Зейн? — В Парке Мажорель, — ответил тот, склоняясь к девушке. Она удивленно вскинула брови. Зейн продолжил: — Я бы не простил себе, если, находясь в Марракеше, не сводил бы тебя сюда. Вообще они приехали сюда, сопровождая Кадира: Ясмин, как его дочь, была обязана быть рядом, а раз она замужем, то необходим еще и спутник ее жизни (хоть Зейн в любом бы случае поехал вместе с ней). Они тут были уже трое суток, утром и днем пребывая на важных мероприятиях, находясь немного позади всех остальных, вечером и ночью позволяли себе немного расслабиться, выпивая шампанское (не стоило бы перед такими важными приемами, но на этом настаивал одичавший Зейн) и продолжая уже в постели. Завтра последний день, уже в шесть часов им предстояло покинуть Марракеш и вернуться в Сефер, о чем оба даже сожалели. Все же в родном городе у них много дел, а здесь единственное, что их ненадолго отрывает друг от друга, — собрания, где нужно держать серьезное лицо и иногда вступать в дискуссии. — Днем нам не сходить, — пожал плечами Зейн, — вечером тут довольно много лишних глаз, а ночью — самое то. — Часто ты бывал раньше здесь? — поинтересовалась Ясмин. — Ты действительно очень хорошо знаешь тут все. — Не так часто, как хотелось бы, но выучил тут все пути и места за эти три дня. — Когда успевал? — изумилась девушка, присаживаясь на бортик фонтана. — После заседаний. Я ехал договариваться с теми, кто блюдет за порядком в парке, чтобы позволили ночью быть тут, сам ходил немного, запоминал маршруты, потому что они сразу, как только согласились, предупредили, что света не будет. Я тогда купил подсвечник, — он показательно приподнял его, — оставил на входе сегодня. — Значит ли это, что за нами сейчас наблюдают? — прищурилась Ясмин. — Навряд ли. Но если и наблюдают, то мы же в любом случае ничего противозаконного не делаем. Мило гуляем, наслаждаемся видами. Девушка разочарованно вздохнула, откидывая волосы со лба назад и забрасывая ногу на ногу. Зейн, хорошо знавший свою жену, приулыбнулся и все же спросил: — А ты уже хотела сделать что-то незаконное? — Ну-у, знаешь, — протянула она, хитро взглядывая в глаза мужу, — ночь, такая красота, полутьма, мы вдвоем… Зейн, которому было очень сложно противостоять Ясмин, по большей части из-за безумной любви к ней, все же помотал головой. Они неспешно пошли дальше, огибая дом, вышли к еще одному насыщенно-синему водоему, размером с небольшой бассейн, неглубокому, но до краев полному прозрачной водой. Отсюда дом был виден уже гораздо лучше: двухэтажный, такой же синий, напоминающий виллу. Выглядел очень привлекательно даже при слабом свете свечи. — Нам нельзя вовнутрь? — со слабой надеждой спросила Ясмин. Зейн покачал головой, выражая всем своим видом сожаление. — Но мы же можем ближе хотя бы подойти? — Конечно. Мы и подойдем. У этого дома очень занимательная архитектура. Но сперва обойдем его. Дом стоял на красной площадке. Ясмин очень нравилось это изобилие красок, которое не скроет даже тьма, она бы с радостью сама жила здесь. Может быть, озадачиться и перекрасить их с Зейном двухэтажный коттедж в этот ярко-синий цвет? Мужчина, наверное, будет сопротивляться сперва, но все равно сдастся, видя энтузиазм жены. У одной из стен дома стояло много горшков с безумно красивыми растениями; Ясмин залюбовалась розово-алыми цветами, оплетающих стену чуть ли не во всю ее длину. «Вот растения такие точно нужно у нас разместить», — решительно подумала девушка, невольно улыбаясь от своей же мысли. Девушке вообще нравилось думать не «я и Зейн», а «мы». С их свадьбы прошло месяца три, но удовольствие от их объединения не оставляло ее. Они не растворились друг в друге, что очень важно: это стерло бы личности обоих в паре и, так или иначе, привело бы к болезненному разрыву. Зейн был в бутике или у Кадира, Ясмин — с друзьями, училась, и оба превосходно чувствовали себя вдали друг от друга. И еще лучше — находясь рядом. Они с удовольствием делились, как прошел их день, если не виделись с утра до самого вечера, слушали друг друга очень внимательно, уточняя детали. Бывало, целый день могут провести вместе; иногда с утра до ночи валяются в постели (трудоголик Зейн постепенно привыкал к такому, хоть было довольно тяжело). Но обычно они ходят куда-нибудь: в театр, в музей, к Кадиру (он долго не мог смириться, что давний друг вдруг положил глаз на его дочь и даже сильно поссорился с ним. Но Ясмин смогла убедить, что степенный Зейн — лучшая партия для такой дикарки, как она), по гостям, даже в бутике его любят сидеть. Это особенное мероприятие. Ясмин без стеснения загребает кучу нарядов и примеряет все, красуясь перед мужем и консультантками, всегда восхищенно смотрящими на нее. Редко что из перемеренного покупается: у девушки много своих нарядов, которые она обычно покупает с Синди или Каролиной. С чем с чем, а с этим у жены того, кто содержит собственный модный бутик, проблем не было. Они могли быть вдали, при этом оставаясь вместе. Они обогнули дом полностью, снова вернулись к фонтану. — Сколько времени? — спросила Ясмин. Зейн глянул на наручные часы, повернул руку так, чтобы их циферблат увидела еще и его жена. — Без пятнадцати четыре. — Хорошо, до утра еще далеко-о, — сладко потянулась девушка. Она глянула на сквозной проход в тени деревьев, ведущий, кажется, к лицевой части дома. Проход был соблазнительно скрыт в тени и выглядел очень уютно: таковы все нетесные места, в которых можно спрятаться. Ясмин перевела взгляд на Зейна, поднявшего над ним подсвечник, махнула головой в сторону прохода. Тот, удивленно приподняв брови, глянул на скрытое в тени место, попытался осуждающе покачать головой, хоть улыбка кривила его губы. Ясмин возвела брови домиком, пытаясь взглянуть ему в глаза так жалостливо, как только было возможно. Зейн, все же продолжая молчать, замотал головой, закрыв глаза, будто боясь, что в итоге сдастся. Девушка тут же поменяла тактику: — О чем вы думаете, негодник? Я заметила так очень красивые цветы. Надо только посмотреть поближе, я хочу такие же купить в Сефере. Мужчина смотрел на Ясмин, насмешливо улыбаясь, но в его взгляде было очень много нежности, что приятно грело душу девушке. Он огляделся, словно невооруженным глазом можно было заметить охранников, следящих за ними, протянул: — Ради цветов. «Ради тебя», — слышали они оба. Свет свечки оставил темным все, кроме этого прохода, отделенного кроной и стволами деревьев, оплетающими конструкцию растениями от всего остального. Тут было очень уютно, это признали оба сразу же. Зейн поставил подсвечник на землю, предугадывая действия своей жены, и не успел он выпрямиться — Ясмин подлетела к нему, прижавшись к губам, нежно обхватив лицо. Он ответил, крепко обняв ее за талию, прислонился к стене — плотно прижавшимся друг к другу стволам деревьев. Ее пожар разгорался от одного восхищения своим мужем, что договорился и наведался сюда, в это прекрасное место, ночью, вместе с ней. Серьезный, собранный, в застегнутой на все пуговицы белой рубашке, с идеальной прической; на важных мероприятиях он такой, стоит, скрестив руки на груди, не улыбаясь, бросая на всех небрежный и холодный взгляд. Ласковый, нежный, в домашнем халате, с растрепанными после душа влажными волосами; домашний, готовит кофе на кухне, ворча, что «эти домработницы ничего не умеют делать», лежит рядом, счастливо улыбаясь, рассказывая что-то веселое, говоря какие-нибудь нежности. Уставший, расстроенный; кусая губы, тяжело вздыхая, лежит на диване, вытянув ноги, бессильно уронив голову на плечо. Безбашенный, дикий, с огнем в глазах; устраивает авантюры посреди белого дня, подшучивает над Кадиром, до сих пор не понимающим такое настроение старого друга, вытаскивает жену куда-нибудь посреди ночи. Страстный, возбужденный, смотрящий на Ясмин с вожделением; кусает ее кожу, оставляет темные засосы, лаская ее тело, рвет одежду, зацеловывая каждый открытый участок кожи. Ясмин любила его всяким. И Зейн был в восторге от нее. В конце концов, эта девушка буквально воскресила его, заставила наконец проснуться после сна длиной во всю жизнь, подарила эмоции и чувства, о существовании которых всегда знал и, может, за которые принимал некоторые, но которые по-настоящему никогда прежде не испытывал. У Ясмин не было, никогда не было цели его изменить, ведь влюбилась она все-таки в ворчливого консерватора. Но свет ее души лился и на его, в сердце оттаивало нечто давно замороженное, возвращая ему искреннюю улыбку, счастье, даже смущение откуда-то взялось. Цвета его жизни стали ярче, насыщеннее. Зейн долго искал причину этого. Сначала списывал на красоту Бразилии, но он, все же мужчина неглупый и опытный, понял, что это из-за Ясмин. Хотя признаться в этом себе было тяжело. В конце концов, есть много факторов, из-за которых они не могли быть вместе: отложенная свадьба с Мустафой, возраст девушки, что младше, чем мужчина, в два раза, дружба с Кадиром, сильно опекающим свою дочь… Он и подумать тогда не мог, что когда-нибудь, довольно скоро, станет ее мужем. Но иначе и быть не могло. Они целовались довольно долго, дольше приличного. Оставалось надеяться, что только слабый огонек тающей свечи слышал горячие вздохи, безуспешно подавляемые стоны, шепот о чувствах, сладкое протягивание двух имен; видел, как путались в волосах, поглаживали по щекам и скулам, скользили вниз по шее, к ключицам, к плечам, к ложбинке ласковые пальцы, нетерпеливо хватались за одежду, срывали пиджак с плеч и платок с головы, оттягивали воротник, сжимали ткань, натягивая таким образом, чтобы любая выпуклость тела была ощутима так же хорошо, как и без одежды. Только огонек должен был видеть, как к паху, где брюки сильно натянулись, жадно прижали руку, зацепились за ремень и нетерпеливо потянули на себя, словно забыв, как его расстегивать. Ведь только огонек видел, как вторая рука, широкая, грубая, потянулась помочь, но, когда ремень почти полностью был расстегнут, вдруг остановила нетерпеливые тонкие пальчики? Только огонек имеет право знать, как тяжело было этим двоим сдержать усиливающееся с каждой секундой желание заняться сексом, как всегда у них нежным и громким, прямо здесь. Но оба понимали, что вместе с огоньком на них, наверное, смотрит еще несколько человек, конечно, щедро вознагражденных за отданные этой паре билеты в ночной парк Мажорель, но не забывающих о своих прямых обязанностях. Скорей всего, они стыдливо отворачивались, видя и слыша буйство чувств в том проходе, но все же продолжали быть свидетелями этого. Место было, правда, очень красивое, такое таинственное и волшебное ночью, при свете одного лишь рыжего огонька свечки. Обоим хотелось остаться тут навсегда, не только в этом парке, но и в этом моменте, когда над головой — черное беззвездное небо, за стволами деревьев и кактусами пляшут причудливые тени, когда в округе так тихо, так спокойно… Жаль, они не скоро вернутся сюда. — Надеюсь, — произнесла Ясмин, даже не пряча тяжелое дыхание и свое разочарование, — в следующий раз, когда мы придем сюда, за нами не будут следить. — Ясмин, — Зейн попытался вложить максимум укора в тон своего голоса, но получилось неубедительно. — Да ладно тебе, ты сам бы хотел того же, — хитро улыбнулась девушка, повиснув на шее мужа, кидая недвусмысленные взгляды на его чресла. — Где ваше благоразумие, молодая леди? — с нарочитой строгостью проговорил мужчина, обнимая Ясмин за бедра. — О-о, перестаньте быть занудой, господин, — рассмеялась девушка, запрокидывая голову, — вы сами привели меня сюда. Когда мужчина уводит куда-нибудь девушку посреди ночи в какое-то безумно романтичное место, это всегда ведет к одному и тому же. — Вы просто испорчены, вам не хватает воспитания, — с важным видом заметил Зейн. Ясмин больше прижалась к нему, игриво взглянув в его глаза, прошептала так, чтобы наблюдающие за ними точно не могли это услышать: — Надеюсь, вы сможете перевоспитать меня, господин Зейн. Их заливистый смех потонул в новом горячем поцелуе. Ясмин не стала терять времени даром: по возвращении в Сефер сразу же заявила Зейну о своем желании добавить в их дом, и без того уютный и любимый ими обоими, краски того ботанического сада, оставшегося в их памяти чем-то ярким и теплым. Мужчина позволил своей жене перекрасить целую одну комнату — террасу. Для Ясмин это значило многое, потому как это место в их доме было любимым для них обоих. Вместе они искали по всему Сеферу и за его пределами краску тех насыщенных цветов, в которых был сад, наняли лучших рабочих Марокко, купили кучу растений, похожих на те, что были в парке, или даже являющихся ими самими. С оформлением комнаты они справились не хуже профессиональных дизайнеров — потому что, вероятно, это шло из самого сердца. Открытая терраса приятно преобразилась. Друзьям Ясмин очень понравилось, здесь они с удовольствием пили чай или что-нибудь покрепче и болтали. Не обошлось без шуток Каролины, любящей твердить, что влияние Ясмин идет на пользу ее «старому мрачному мужу»: «Как славно видеть, что господин Зейн пускает в свою жизнь что-то помимо черно-белых цветов». Узнав от Ясмин об этой реплике Каролины, Зейн насмешливо фыркнул, но тихо сказал: «Давно пустил». Лоджии уделяли внимания в два раза больше, чем остальным комнатам: по распоряжению самого Зейна, служанки убирались там тщательнее и чаще, но, естественно, пока хозяев не было дома. Здесь они проводят очень много времени, ранним утром и вечером, а иногда и ночью, попивая любимые напитки, лицезря виды красивого Сефера, читая, мило разговаривая и просто наслаждаясь обществом друг друга. И таких цветов парка Мажорель в их жизни, совместной жизни, будет очень много.