Волчье сердце

Атли уезжал из дома меньше чем на полгода, а вернувшись, поразился тому, как все изменилось. На самом деле, конечно, изменился он сам. Вернулся ослепленным и очарованным, может быть, даже отравленным. Поэтому и дом казался меньше, и люди как будто ниже. Только запахи были знакомы до боли. Запах подпревшей соломы, сырой овчины, сухих березовых поленьев. Горький и острый запах углей в очаге. Те из мальчишек Атли, которым не посчастливилось попасть в Ольми, осматривали его с завистью, а отцовы советники говорили, что он вернулся настоящим воином и вдобавок ольмийцем. Атли сам понимал, что изменился. Уже во время схватки на ножах с Хаконом он убедился, что может держать оружие в руках и противостоять оружию – сам, без амулета. Возмущение Хаконом затмило страх, а потом пришло в торжество. Атли понял, что одолевает, и радовался этому. А потом пришел стыд. За то, что упивался превосходством над другом, который уже заболевал. За то, что поднял руку на больного. А ведь должен был решить дело миром. Но когда Хакон наконец встал с постели, он только отмахнулся от Атли: - Оба мы с тобой хороши. Распетушились из-за скотницы! Они обнялись, но подлинной сердечности ни в его словах, ни в объятиях друга Атли не почувствовал. Хакону как будто было не до того. И с тех пор он сторонился Атли, да и всех прочих тоже. Всех, кроме своего воспитателя. Атли из гордости сне навязывался, да, сказать по правде, ему было чем заняться, кроме Хакона. Атли решил, что ссора их вышла из-за наваждения. Так, должно быть, воины его отца рубились за мать Хильд. И проклятие это еще, бросающее тень беды на весь род… Хорошо бы через год, когда они снова поедут к Аки, Хильд уже вышла бы за кого-нибудь замуж. Его мучили неприятные, как будто чужие мысли. Однажды он во сне сидел у костра в кругу незнакомых молодых мужчин. Откуда-то он знал, что все они – дружинники Хакона. Сам Хакон сидел на широком бревне у того же костра, и на нём замыкались всё взгляды. На коленях у Хакона сидела Хильд, и Хакон ласкал её напоказ. Атли не отрываясь смотрел, как широкие квадратные ладони Хакона с длинными пальцами смыкаются на круглых загорелых грудях, как сквозь пальцы торчат соски. Атли сглотнул вязкую слюну и поднял взгляд повыше, потому что смотреть было невыносимо. Не смотреть, впрочем, тоже. Он немалым усилием заставил себя отвлечься и только теперь увидел за спиной Хакона высокий шалаш из ветвей. И понял, что происходит. Он на ритуале жертвоприношения одному из древних скогарских богов, связанных с плодородием. Богов Старого народа. Почему Хакон решил ему поклониться? Может, из-за своего воспитателя, Арво? Тот принадлежит Старому народу. Для жертвоприношения девицу опаивали и вели в шалаш, где курились дурманные травами. Дурман вызывал у мужчин видения, отнимал разум и волю, и на их место приходила воля божества. Бог плодородия вселялся в них и познавал через них девицу. Атли понял, что приглашен и что тоже пойдет в шалаш. Непременно пойдет. Он уже чувствовал в себе силу божества. Член горел, мучительно хотелось окунуть его туда же, куда погружались пальцы Хакона. Вдруг Хакон отпустил Хильд и указал на Атли: – Подойди, господин, и возьми мой подарок! Атли проснулся в поту и истоме и решил, что ни за что и никому не расскажет об этом сне. Он как будто помешался. Думать ни о чем не мог, кроме этих грудей под руками Хакона да длинных ног. Он был счастлив, когда отец Хакона приехал на две недели раньше оговоренного срока и увез их от Аки. Договорились, что мальчики приедут учиться еще на следующий год, но Атли изо всех сил надеялся, что Хильд к тому времени выйдет замуж. По дороге в Ольми Атли отвлекся. Легкие черно-синие волны Озера Ста Рукавов и серые тяжелые волны Восточного моря выполоскали из души муть желаний. Он смотрел на эти волны дни напролет, пока не стал видеть их даже с закрытыми глазами. В конце концов он уже ничего другого не мог представить – в воображении остались только волны. Тело дочери лошадника больше не имело власти над его душой. Не было прежней власти и у амулета. Отец вернул его Атли на корабле. Атли повесил амулет на шею, а вечером снял – и с гордостью убедился, что прежнего ощущения потерянности и беззащитности больше нет. Теперь, когда Атли уверенно держал в руке меч, когда выдержал схватку на ножах с Хаконом, амулет ему больше не казался единственным спасением от опасностей мира. Он по-прежнему был важен, как кольчуга или щит, но теперь Атли знал, что справится и без него. Когда корабли Хальвдана миновали море и пошли вверх по реке Илле, Атли стало на что полюбоваться кроме волн. Он только успевал смотреть по сторонам. Сначала тянулись дикие заросли, потом появились сивые поля овса и желтые – ржи. Вдоль реки шла широкая дорога, по которой переваливались и пылили запряженные волами телеги. Все чаще появлялись усадьбы и деревни, большие, многолюдные. Они на несколько дней остановились в городе Чара. Здесь был большой порт и рынок, куда свозили товары со всего севера. Атли ошалел от количества народу и самых разных вещей, которые можно купить прямо здесь, не сходя с места. Он видел такие меха, что руки сами тянулись погладить, сердце загоралось и не находило покоя. Кое-что отец ему купил – на воротник и на шапку, но самые роскошные меха остались висеть над прилавком. Отец также приобрел для Атли отрез красного сукна на плащ, красивый костяной гребень и охотничий нож. Мед здесь делали потрясающий. Атли и Хакон напились прямо с прилавка и гуляли как в цветном тумане. Сам город с его каменными домами и деревянной набережной реки Илле, с грязным и суетливым портом, где борт о борт стояли десятки кораблей, и заброшенной старой крепостью в центре, строения которой горожане использовали под склады, не столько понравился Атли, сколько поразил его. Здесь Энунд попрощался и отправился с Хаконом на восток, где у него были дела. Заодно он хотел показать Хакону земли, когда-то принадлежавшие их роду. А Хальвдан и Атли отправились дальше, на юг, и остановились в городке, принадлежавшем близкому родственнику короля. Поселились у одного из местных богатеев в большом каменном доме. Окна в комнате Атли всегда были распахнуты, и воздух здесь был свежий и ароматный. В масло для ламп добавляли ароматические масла апельсина и кедра. От постельного белья и постиранной одежды шел аромат лаванды. Из сада за окном доносился аромат лилий. Даже просто дышать здесь было наслаждением. Вечерами Атли стоял на деревянной набережной реки Илле, опершись на пахнущие смолой перила, и любовался легкими лодками с нарядными отдыхающими, кораблями с раззолоченными бортами и цветными парусами. С кораблей долетали звуки свирели и барабанов. Для Атли сшили новую одежду, и все наперебой говорили, как ему идет местная мода. Атли и самому нравилось – он смотрелся в большое серебряное зеркало и видел там себя такого, что как будто из легенды. Конунга Хальвдана и Атли пригласили на большой осенний праздник в самый красивый и богатый дом города. Здесь уже Атли только головой крутил, рассматривая стены, облицованные золотистым и темно-серым мрамором, скругленные арки и стройные колонны, сияющий золотой потолок, расписанный красно-зелеными птицами и апельсиновыми деревьями в цвету. Здесь отступали обычные повседневные мысли, здесь настроение поднималось, и душа настраивалась на возвышенный, праздничный лад. На празднике Атли впервые попробовал ниорийское вино –похожее на темный янтарь, просвеченный солнцем, густое и смолистое, чуть горьковатое на вкус. Гостей развлекали песнями и стихами, и две или три песни запали в душу. Настолько, что Атли хотел бы послушать их еще несколько раз и выучить наизусть. В памяти остался общий смысл, а также обрывки фраз и мелодий, и при воспоминании они мучали Атли, потому что он пытался и никак не мог восстановить целое. За дубовым столом с мраморной столешницей напротив конунга Хальвдана и Атли чинно беседовали люди в одеждах из цветного бархата и тонкой шерсти. Трое мужчин средних лет и две женщины – взрослая, с тяжелыми веками и тонкими аккуратными губами, и совсем юная, одетая во что-то белое, искристо-воздушное, с серебряным обручем в темно-золотых волосах. Атли никогда не смог бы подобрать ни определения, ни сравнения для того, как она опускает длинные ресницы или делает движение кистью, передвигая солонку или поднося вилку с кушаньем к губкам-вишням. Пальчики ее, длинные, ровные, казались прозрачными. И от всего: от пальцев, от лица, от длинной нежной шейки над жемчужным воротом – шел свет. От отца Атли узнал, что девушку зовут Агатой и что ее отец владеет землями на берегах Илле недалеко от города. Он еще дважды видел ее. Когда ее семья пришла в гости в дом, где остановился конунг Хальвдан, Атли из внутреннего двора наблюдал, как она проходит по открытой галерее – и любовался легкой белой фигуркой, плывущей среди темных колонн. Второй раз он встретил ее в плодовом саду, где огромные розовые яблоки, источали нежный медовый аромат, где желтые и фиолетовые сливы пахли так густо и сладко, что кружилась голова. Она шла по этому саду в обществе нескольких девушек, склонив нежное румяное личико, слушая щебет подруг с чуть отрешенной улыбкой. В прозрачном голубом небе над ней цвели лилии облаков. Атли подобрал с травы несколько яблок – одна из потревоженных ос, пировавших на плодах, ужалила его в руку. Ужаленное место сладко ныло, пока он шел через сад. Вечером он съел яблоки одно за другим, упиваясь хрустящей сочной мякотью, холодной и ароматной. Потом Атли с отцом плыли обратно, из роскошного позднего лета в не менее роскошную осень, и в реке Илле отражались золотые березы. Атли тосковал по Агате так же сильно, как по телу Хильд. Как по мехам, оставшимся на прилавке на богатом рынке Чары. Только с потерей мехов он смирился, а с тем, что больше не увидит Агату, смириться не мог. Не удивительно, что, вернувшись домой, он ходил как во сне. Подумать только, Асдис по-прежнему снятся страшные сны! Лес и волки. Она не видела мира дальше заброшенной деревни. Хорошо бы показать ей Ольми. Атли обязательно еще поедет туда, за море. И привезет домой мастеров, а может, и поэтов. И Агату привезет – почему нет? Агата и Асдис отлично подружились бы. Агата многому научит Асдис. Атли даже не узнал, есть ли у Агаты жених. Пока он был в Ольми, ему не приходило в голову, что можно просто посвататься. Она была для него чем-то вроде облака или принцессы из песни. Он начал расспрашивать отца, и тот сказал: – Брак этот нам не слишком выгоден. Ты можешь к ней посвататься, я не против. Но в Ольми мы поедем не раньше, чем через два года. – А если ее просватают раньше меня? – спросил Атли. – Ну просватают? И что? Вперед наука – не щелкать клювом, – отец посмотрел в лицо огорченному Атли и по-доброму усмехнулся. – Таких Агат в Ольми полно. А жену выбирают с умом. Ты лучше вот что: поговори с Хаконом. Мы с его отцом хотим выдать за него Асдис. С Асдис поговорит мать. А я хочу, чтобы ты узнал, что думает об этом Хакон. Атли не очень удивился. Эти разговоры шли уже давно и в доме Хальвдана, и в доме Энунда. Отцы нынешних конунгов враждовали и чуть не разорили земли по обеим сторонам Озера Ста Рукавов. А Хакон и Энунд делают все для укрепления мира. Сначала Атли обрадовался, а потом задумался: действительно ли он хочет, чтобы Асдис стала женой Хакона? Сердце сжималось, когда он представлял ее в чужом доме, рядом со своим грубоватым другом. А он-то мечтал, как Асдис подружится с Агатой, как будет изучать ольмийские песни, учиться вышивать шелками и играть на чем-нибудь звонком, струнном. Но мало ли, чего он хочет?