Волчье сердце

Перед вестью о приезде брата ничтожными казались и тоска по ушедшему лету, и предвкушение долгой зимы, и собственная немощь. Хуже всего было то, что Асдис не знала, сколько еще ей придется ждать и как скоротать время. – Расскажи сказку, няня! – Да ты уже все мои сказки знаешь лучше меня... – Ну расскажи! Про лесную Матушку. Как она спасла от гибели свой народ. – Ох уж эти девочки! О чем любят слушать? О великих кровопролитиях. Подавай им смерти несметные! Ну, погоди, сейчас работу возьму – и тогда слушай. Асдис поудобнее устроилась на ложе. Няня принесла в подоле собачью шерсть и устроилась на сундуке у двери – расчесывать. Нити пели под гребнем, и под это пение няня бормотала сказку – без выражения, почти без голоса. Асдис слушала, пригревшись в пеленах дремы и боли. – В ту пору у народа нашего был вождь Хеймо. Он хранил мир в священной Матушкиной роще, где от века не проливалось человечьей крови, потому что таков был строжайший запрет самой Матушки. Женщины любили Хеймо. Когда выбрал он в жены красавицу Импи, многие плакали от обиды. А одна затаила такую черную ревность, что подбила своих братьев опозорить Импи перед людьми. Не стерпела Импи стыда, убежала прочь от людей за Мглистую падь, за Черное озеро. Но клевета раскрылась, и клеветников выгнали прочь. Ожесточенные, они обратились к предательству. Потому что тогда из-за моря пришли на нашу землю чужаки. У них были ладьи с головами чудовищ и алчная ярость в сердцах. Предатели сговорились с чужаками и провели их тайными тропами к селениям у священной рощи. - Это были люди из Ольми? - подала голос Асдис. Она слушала эту легенду несколько раз, и ей только сейчас пришло в голову: а может быть, среди губителей прежнего Скогара были и ее предки? - Что ты! – отмахнулась Айно. – Тогда и Скогара-то никакого не было. Я думаю, это были люди с Западных Островов. А может, и еще откуда-нибудь. Асдис успокоилась. Все говорили, что на Западных Островах до сих пор живут разбойники. Конечно, поздние переселенцы из Ольми ничего общего не могут иметь с теми убийцами! Няня продолжала рассказ: - Чужаки не щадили никого, и черен стал прежде цветущий край. Смрад и гарь отравили небеса, мир пропитался ужасом. Но еще не тронута была священная роща. И враги рвались к ней яростно, ибо видели, что народ наш защищает ее пуще родных домов, пуще жизни. Страшной была та битва. Хеймо собрал всех, кто мог сражаться. Три дня оборонялись они, и сам вождь бился с лютою силой, не чуя ран и усталости. Но одолевали враги. И вот, отступая, Хеймо уперся спиною в ствол священного дерева. Тут дрогнула земля, и из леса выпорхнула стая синекрылых птиц с человеческими лицами. Словно буран взвихрились они – и бросились на врагов, крича и хлопая крыльями. Враги бежали и рассеялись по дальним полям и перелескам. А потом защитники рощи увидели, как огромная синяя туча поднялась высоко в небо и ринулась за окоем. И тогда из леса вышла Импи. Печально было лицо ее. Она указала Хеймо на ствол священного дерева, запачканный кровью его ран. И сказала Импи, что предсказанье сбылось, и прежнему миру конец. Враги вернутся, и защитникам против них не выстоять. Теперь Лесная матушка призывает к себе свой народ. Она готова поделиться с людьми силой. Те, кто примет ее, смогут выжить, но изменятся невозвратно. Прочим же надлежит покинуть эти земли – только так уберегутся от того, что должно случиться. После им показалась сама Лесная Матушка. Была она так прекрасна, что глаз не отвести, но печально было лицо ее. Хеймо собрал народ на совет. И те, кто не хотели принять дара, бежали в шхеры и укрылись там. Большинство же вместе с вождем последовали за Лесной Матушкой – в чертоги ее, в самую глубь лесов. И видели они, как с каждым шагом меркнет исходящее от Матушки сияние. Их же наполняли тепло и покой, и идти становилось легче. Так они менялись, а Матушка слабела, отдавая им свою силу, пока не истаяла совсем. И остатки силы ее развеялись по лесам. Говорят, что знающие люди умеют этой силой пользоваться. Таких и называют ведунами. Вот так вышло, что для народа Матушки обратного пути уже не было. А к врагам Хеймо вышла из леса погибель. Всех захватчиков поразила смертельная хворь. Лес сеял в них споры, и споры прорастали в глотках и в животах. Люди харкали кровью, мочились кровью, потели кровью – и умирали в муках. Вскоре не осталось в живых ни одного человека. Но тех из старого народа, кто укрылся на островах, болезнь не тронула. Они выждали положенный срок, кормясь скудным уловом и птичьими яйцами. А когда вернулись, увидели, что пашни уже начали зарастать подлеском. Отстроились, снова стали возделывать земли – только вот пахарей осталось мало, очень мало… И те, кто ушел в лес, живут до сих пор. Они слились с лесом, стали его кровью, его душой. Мы зовем их лесными. Айно покивала в такт словам и добавила: – Говорят, их можно встретить, если идешь в лес с открытым сердцем. А то и помощи попросить. И ты, Асдис, тоже можешь, в тебе кровь старого народа. Да что там: кровь Хеймо. По матери ты его рода. – А Импи вернулась к Хеймо? – Не знаю. Это сказка, девочка. Не мне судить, сколько правды в сказке. Асдис поежилась: – Я бы пошла в шхеры. Не понимаю, как можно… – и чуть помолчав прибавила: – Они верили ей. Любили. Принять силу в дар – значит стать ее детьми. Да? И все-таки я, наверное, ушла бы в шхеры. Я трусиха, няня. Айно вздохнула. – Да кто теперь помнит, как было? После ваши из Ольми пришли. К тому времени уже все задичало. Дед твоего деда сам тут пни корчевал… Поделили земли, усадеб понастроили, людей своих обок расселили. А мы… что с нас взять? От прежнего только сказки и остались. – Ты сказала, что можно использовать остатки ее силы? – не сдавалась Асдис. – Что некоторые так и делают? Ты ведь тоже могла бы? – Нет. Это как грабить могилы, а я сроду не брала чужое. – Но ты… видела их? Знаешь… Мне отчего-то жутко вечерами у леса. Кажется, останься я там после заката – умерла бы. Это они, лесные? Айно покачала головой. – Страх, – пожаловалась Асдис. – Тоска. В иные вечера над землей как что-то разлито. – Это точно, девочка. Тощая земля, валуны и песок, – тоска берет. Ведь сколько сил нужно, чтобы поднять эти земли. – Нет, няня, я о другой тоске. О том чудище, в пасть которого каждый вечер валится мир. И ты вместе с миром, вся ты, целиком… – Так ведь это одно и то же. Маленькая ты еще… Айно собрала шерсть в фартук и, придерживая его за край, подошла к кровати. Оттянула полог, всмотрелась в лицо девочки. Асдис глядела на нее и думала: насколько же няня похожа на птицу! Глаза-тарелки выцвели, пожелтели. Губы в нитку, нос клювом. Светло-серый платок на буром платье – крыльями. Мягкая, легкая, рыхлая. Вылитая сова: вот-вот руками взмахнет и полетит. Люди Старого народа вообще имели сходство с тварями лесными. Мама вот иногда – вылитый ястреб. А сама Асдис – на кого похожа она? Должно быть, на неуклюжего медвежонка… – Жар набирает силу, - сказала няня, пощупав лоб Асдис твердой холодной рукой. - Сейчас принесу попить. И надо бы тебя растереть. Неровен час сгоришь. Она шагнула к двери, и тень ее протянулась по полу, по венцам стены. Казалось, тень медлит, приотстает, и лицо ее вытягивается, превращаясь в подобие морды. Асдис прикрыла глаза. Почему ей померещился волк? Няня не похожа на волка и никогда не была похожа. Она ждала возвращения няни в темноте и тишине и пыталась представить, как оно было там, в няниной сказке. Вот королева перед своим народом. Любовь и жалость переполняют ее, сочатся сквозь кожу, идут горлом. Мох, деревья, люди купаются в любви, насыщаются ею, пропитываются – она же… Что чувствует она? Жалеет себя? Осталась в ней жалость? Или чем больше любви и жалости тратишь, тем больше остается? Или ее любовь и жалость теперь в них? Как и вся она теперь – в них, для них… Вот она, Асдис, идет через заросли папоротника, вдыхает запахи прели и мхов. Рядом с нею – люди, множество людей. Вот шаг их становится легче, и лес вокруг светлеет, вытягивает из сердец отраву сомнений и страха. Люди меняются. И Асдис – с ними, в каждом, в каждой. Чувствует, как утихает боль от ран, как распрямляется давно согнутая старостью спина, как уснувшее на руках дитя становится легче пушинки. Шагает об руку с любимым… с любимой… Вместе. Мы изменимся. Невозвратно. Зато – вместе. Навеки. Не смотри назад… И плывет, плывет все кругом, и страшно глянуть на другого, и голос превращается в шелест. И рука в руке истончается, становится ветвью, ветром, шепотом листьев… Пусть так. Зато вместе. Навек. Ты слышишь меня, ты со мною?.. Я слышу... я с тобой… Уснула она счастливая, в цветных грезах, и не узнала, обтерла ли ее няня или оставила в покое до утра. Вскоре, впрочем, спокойствие сменилось тревогой. Весть ли о приезде брата ее взволновала, или то было брожение болезни, или стали действовать какие-то подспудные, неизвестные ей силы, но в ту ночь Асдис приснился примечательный сон. Начинался он мирно, хотя и необычно. Все сны ее были о лете, а в этом вольно расстилались заснеженные поля и облачное небо. Асдис казалось, что она бредет куда-то очень давно, устала и замерзла, и сама не понимает, что ищет. Увидев вдали огонь, маленький, как бабочку, обрадовалась, но идти к нему было трудно, ноги вязли в снегу. Когда же добралась, огонь взметнулся, заставив отпрянуть. Горячая волна обдала лицо и плечи – и вот уже Асдис окружена пламенем, а из него выходят волки: жаркие пасти оскалены, из глаз искры, на шерсти – иней. Волки кинулись на Асдис, и она умерла. Но все продолжала кричать… А когда открыла глаза, увидела над собой Атли и решила, что попала в другой сон. Брат был в домашней холщовой рубахе, какую носил до отъезда. Волосы на висках потемнели от влаги: должно быть, только что умылся. – Ты что? Что с тобой? Он сел на корточки у ложа, опустил на одеяло большие руки, смотрит умоляюще. И жалко его, и хочется обнять. Бесстрашный здоровяк Атли. Этой весной он разорвал руками двух охотничьих собак, посмевших на нее накинуться. А сейчас растерялся. – Сон, – сказала Асдис, улыбаясь брату в глаза. – Просто страшный сон. Он просиял ей навстречу, сгреб вместе с одеялом, вытащил, колыхнув вышитый край полога. Асдис обхватила руками его крепкую шею. Окно было раскрыто, и тянуло морозцем, и свет лился чистый, белый: на землю лег первый в этом году снег. В этом свете Асдис увидела, как чудесно преобразилась горница. Все стены были увешаны шелковыми гобеленами с заморскими садами: среди низких деревьев с круглыми кронами, усыпанными цветами, мясистыми и аппетитными на вид, как плоды, и плодами, яркими и легкими, как цветы, гуляют нарядные дамы. У одной на перчатке сокол, другая держит на сворке двух белых тощих собак, третья садится в цветное седло, а кудрявый юноша придерживает для нее стремя. Четвертая рвет с дерева золотые плоды. – Атли! Это же лето! Ты привез мне лето! – ахнула Асдис. И брат залился счастливым смехом, знакомым движением запрокидывая голову. – Мы с Айно здесь все развесили, пока ты спала. А спала ты крепко. Айно говорит, так спят те, кто идет на поправку. – Ой! Атли! Смотри, не перешла бы на тебя моя хворь. – Ко мне не пристанет. Знаешь, как я в море просолился? Он носил Асдис от гобелена к гобелену, потом сел с ней на лавку, закутал в одеяло, обнял. Она приникла к его плечу, закрыла глаза, утомленные многоцветием, и щедрым зимним светом, и созерцанием любимого лица. Слушала, как по общей зале перекатывается многоголосый смех. Вернулись… Все вернулись. – А ты и не горячая совсем, – сказал он. – Расскажи, как там, за морем? – Ну… – Правда, что там не бывает зимы? Дома невероятной красоты, и рядом с каждым домом сад? – Почему не бывает? – он оглянулся на гобелены, словно советуясь с дамами. – Бывает. Но зима там короче. У нас вот уже и снег, а там лист еще долго будет держаться, и весна наступит раньше. Растения там… Какие? И лист, и цвет крупнее и жирнее, а стволы и ветви… Наши деревья против них как старики против воинов в битве. Отец привез кое-каких семян на пробу – может, что и примется. А дома… Да вот наш дом отчасти построен по тамошним образцам. А вообще они там разные. Есть каменные, в несколько этажей, есть вообще из мусора. А на севере – как у Барда или у Гисли. Люди… одеваются ярко. И мужчины, и женщины. Пир красок! В самых богатых домах Чары каждый выход на двадцать человек. А уж в праздник… Я робел. Вот правда. Дверь распахнулась, и холодный воздух от окна превратился в ветер. В горницу вошла Айно – и сразу напустилась на Атли. – Ты что делаешь, твердолобый? Сел с больной под открытое окно! Атли погасил улыбку, взглянул на клокочущую совоподобную женщину виновато. Отнес Асдис на кровать, уложил, подоткнул со всех сторон одеяло. Няня со стуком захлопнула оконную раму: – Идем, расскажешь, как дела за морем. А заодно о своих успехах. – О моих успехах пусть лучше расскажут другие, – сказал от. Асдис любовалась им со своего ложа. Совсем не изменился. Она только теперь поняла, чего все это время боялась: жизнь в чужом краю отберет его, и вместо ее Атли приедет совсем другой человек. Айно хлопнула себя по переднику, подняла голову с вызовом: синеватые губы поджаты, глаза блестят. – Слушать хвалебные песни, которые твои мальчишки распевают в общей зале? Нет, мне ты расскажешь все сам, без этого вашего художественного вранья. Пока вы были в Ольми, от Аки были вести. Говорят, ты поссорился с Хаконом? Атли посмотрел на нее кротко: – Я ничем себя не запятнал. И наклонился к Асдис: – Теперь все у тебя будет как у королевы из-за моря. И цветные платья, и лето зимой. Выздоравливай, родная. Поцеловал ее, кивнул няне и вышел. Айно потрогала у Асдис лоб, щеки. Улыбнулась, указала подбородком на дверь: – Вот теперь я вижу, что он стал мужчиной. – Он лучше всех на свете, – сказала Асдис. – Знаешь? Теперь я точно поправлюсь. Принеси мне кашу и кусочек телятины.