The Miserables

Его небрежно толкнули в плечо. — Черт! Какого?!.. — Поезд прибыл. — недовольно проворчал себе в усы кондуктор — Извольте-с сойти. Молодой человек примерно лет восемнадцати точно таким же мрачным взглядом просверлил уходящего сотрудника поезда, брезгливо поморщившись от резкого запаха копоти, оставленного кондуктором. На плече остались мелкие крошки угольной пыли — похоже, старик не побрезговал провожать пассажиров, не сменив перчаток, тем самым придавая первым впечатлениям о приезде наиприятнейшие краски. — Добро пожаловать в столицу, да? — пробормотал юноша, убирая с лица надоедливую прядь волос, параллельно второпях осматривая вагон в поисках темно-коричневой федоры, которую ему подарил брат на день рождения несколько лет назад. Спустя пару минут Чуя Накахара сошел на платформу Николаевского вокзала из поезда с направлением «Царское село — Санкт-Петербург». Чую Накахару — огненно-рыжего, с выразительными лазурными глазами — город встречает тусклыми небесами, окруженными серой мирской суетой. Несмотря на сразу бросающуюся в глаза щегольскую шляпу, одет он был достаточно просто: белая рубаха-косоворотка, черный жилет и высокие сапоги, в которые были заправлены широкие хлопчатобумажные брюки. Видок незатейливый, но на прочие изыски и денег особо не было. Семья Чуи обладала относительно небольшим капиталом, поэтому даже имея в своих жилах дворянскую кровь, парень не мог похвастаться каким-нибудь сюртуком на белой шелковой подкладке или рубашкой с высоким воротником по последней моде. Впрочем, его вполне устраивало и то, что он имел при себе сейчас. Да, семья Чуи Накахары не была богата. Однако она не была и бедна — отец юноши, Кенсуке Накахара, был земским начальником в ***губернии, крестьяне которой принадлежали предкам Кенсуке до великих реформ 1860-х годов. Тем не менее, с тех самых пор ситуация особо не изменилась — крестьяне по-прежнему платили своему некогда барину, только теперь не в статусе зависимого, а с позиции земельного арендатора. В подобных случаях обычно доход помещика плавно шел вверх, но в семье Накахара всë было немного по-другому. Дело было не в том, что их семья была достаточно большая — помимо Чуи, у Кенсуке были ещё дочь и сын от первого брака. Его первая жена, когда-то очаровательная молодая француженка с пушистыми волосами цвета соломы, оказалась прикована тяжёлой болезнью к кровати после родов, упав мёртвым грузом на плечи Накахаре-старшему на всю его оставшуюся жизнь. Еë некогда легкая французская красота тихо увяла — румяное личико осунулось и побледнело, мягкие волосы стали тонкими и ломались от малейшего прикосновения, а движения потеряли свою грациозность, став одноликими и механическими. Вместе с красотой угас и рассудок — она читала стихи Пушкина, путая строчки с Гюго и переходя на французский язык; будничная речь ограничивалась редкими просьбами о необходимых нуждах и необоснованной ненавистью к любой живой душе, проходящей мимо. Кенсуке женился во второй раз, однако зудящая смесь из чувства жалости и долга по отношению к больной женщине не давала ему вычеркнуть еë из своей памяти. Именно поэтому он тратил немыслимые средства на запредельно дорогие лекарства из-за границы, личного врача, что приезжал два раза в неделю, и сиделку, которая должна была хоть как-то скрасить унылое и серое существование некогда сияющей, словно луч летнего солнца, женщине. А что же дети? Сколько Чуя себя помнил, вопреки тому, что Поль был им с Коë сводным братом, у них никогда не возникало конфликтов на эту тему. Всё было даже наоборот — мальчик с раннего детства искренне восхищался своим старшим братом, который в свои четырнадцать лет отличался идеальной учёбой, прекрасно говорил на древних языках и был искусным наездником. Ему в удовольствие было обучать всем этим навыкам Чую, который мгновенно впитывал почти любое слово, сказанное его безупречным старшим братом. У Верлена был блестящий ум. Но, как камень точит воду, его блестящие мысли оттачивались идеями, всецело отвергающими привычные устои и традиции — его захватила революция. Идеальный облик, так ярко представленный в глазах отца, постепенно тускнел, оставляя после себя лишь едва заметный след былого. Теперь перед взором Кенсуке было лишь олицетворение угрозы их мирному и тихому существованию, которая могла разрушить его в один миг. Верлен этого не отрицал — он будто даже гордился преступностью своих идеалов. Однако всë имеет свой предел: однажды конфликт между отцом и сыном достиг своего пика. Кенсуке потребовал, чтобы Поль немедленно покинул их семью. Намерения юноши пугали мужчину своей решительностью — той самой решительностью, которой семья совсем недавно искренне восхищалась, и которая теперь вызывала у Кенсуке лишь непонимание и страх. Поль не стал сопротивляться словам отца и уже на следующий день Чуя (ему тогда только недавно исполнилось шесть) больше не слышал мягкого и бархатистого голоса брата. Мальчик остался один со старшей сестрой. Чуя уже не помнил, как он отреагировал на такой резкий уход столь важного для него человека. Тем не менее, Коë рассказывала, что в те дни он совсем не разговаривал с ней и отцом, — сидел лишь тихой и безмолвной тенью у себя в комнате, словно пытался стать частью неё, слиться с ней. Он не ел, не спал — лишь в каком-то оцепенении равнодушно сверлил стену своими лазурными, но чуть потухшими глазами. В таком состоянии мальчик пробыл примерно полторы недели, а потом внезапно спустился вниз к обеду и стал весело разговаривать с отцом о какой-то недавно прочитанной им книге, словно ничего и не было. С того дня о существовании Поля Верлена будто забыли — он был позорным прошлым, оскверненным трудом Кенсуке. Но жизнь не стояла на месте — она каждый день расцветала для Чуи новыми, незнакомыми ему красками. Иногда они радовали своей насыщенностью и яркостью, а иногда их темнота и хаотичность не позволяла сомкнуть глаз по ночам. Мысль, постепенно переставала быть бессвязной и абстрактной, приобретая четкий контур и твердую уверенность, столь свойственную его старшему брату. И вот, мальчик пошел в гимназию — ему исполнилось десять лет. Насколько Чуя помнил, первые четыре года, которые он провел в этой крепости науки, дались ему с большим трудом. Для него, до этого всю жизнь бесконечно бегающего в полях и играющего с крестьянскими детьми, гимназия казалась тяжкой каторгой, местом, которое не обогащало его знания, а даже наоборот — лишь только ограничивало порыв живости воображения. Парты были как оковы, а учителя — суровые стражники, которые за малейшую провинность могли высечь. В целом, сидеть за книжкой и зубрить эту ненавистную арифметику было не для Чуи Накахары, сколько бы не занималась с ним Коë по выходным и сколько бы ударов розгой он не получил за плохое поведение или невыученный урок. Между тем, воспоминания о блистательном и когда-то покинувшем Чую брате никак не могли покинуть его ветреную детскую головку. Как бы мальчик не старался показать отцу, что Верлен его больше не беспокоил, Коë всё прекрасно понимала. Более того, она не раз видела, как еë младший брат забирался под кровать и по полночи без устали строчил длиннющие тексты своим кривым детским почерком. Свои же карманные деньги он зачем-то тратил на почтовые марки. Однако девушка ничего не рассказывала Кенсуке и как-то раз, мальчик стал замечать, что его письмена начали пропадать. К своему удивлению, он обнаружил, что причиной исчезновения писем было то, что Коë стала отправлять их Полю. В какой-то момент эта переписка просто стала негласной тайной брата и сестры, тонкой нитью, что связывала их двоих с Полем Верленом. Спустя несколько лет дом, стоящий в дали от городских интриг и волнений, неожиданно посетил человек с письмом, доставленным прямиком из Санкт-Петербурга. Чуя до сих пор ясно помнит, как задрожали руки у отца при прочтении адреса и отправителя. Была ли эта дрожь от раскаяния или гнева, он так и не узнал, да и не узнает наверное. Уловив на лице Кенсуке столь несвойственное ему чувство, юноша захотел прочитать нежданное письмо, но тогда его увел гувернëр под предлогом изучения нового материала для урока. За весь тот вечер Чуя так и не увидел Кенсуке. И лишь только потом Коë передала ему, что то письмо было от Верлена. Облик идеального сына вновь предстал перед раскаявшимся в своем отречении от него отцом Поль Верлен стал настоящей гордостью своей семьи. Как позже выяснил Чуя, в письме было известие о том, что Верлена повысили до какой-то очень важной должности в Санкт-Петербургской полиции. Впрочем, кристально понятно было лишь одно: эта новость бесследно растворила воспоминания Кенсуке о крайне левых мыслях его старшего сына — они пропали так же бесследно, как и факт существования самого Поля несколько лет назад. Однако Чую это не особо заботило — его сознание волновала только мысль о том, что отныне он может свободно переписываться со старшим братом, не боясь своего отца. С тех пор, Чуя и Верлен обменивались письмами чуть ли не каждую неделю. Накахара рассказывал об обучении в гимназии, о сверлящих мозги бесполезной информацией учителях, о бестолковых и раздражающих одноклассниках, о крестьянских детях, с которыми он даже создал целую этакую маленькую банду под названием «Овцы» — в целом, рассказывал обо всём, что происходило с ним и что его окружало. Поль же, читая эти гигантские послания, не мог не нарадоваться на своего младшего брата — из года в год, с каждым новым письмом, он мог хоть издалека, но наблюдать, как меняется и взрослеет Чуя, его рассуждения, отношение к вещам, характер. Со временем, и учеба в гимназии постепенно перестала быть для младшего, как он выражался, «настоящей сибирской каторгой» — в дневнике сияли лишь одни пятерки, а в физике и языках он был одним из лучших во всём учебном заведении. «Может быть, он не такой гениальный франт, каким ты был в его годы, но мне кажется, что однажды он переплюнет даже тебя, Поль» — писала в одном из своих посланий Коë Верлену. Иными словами, Чуя и Верлен вновь столь же близки, как и раньше, даже несмотря на то, что их общение ограничивалось лишь перепиской— с тех пор, как Поль покинул имение, он так и не встретился со своим младшим братом. Тем не менее, если приглядеться, то можно было увидеть особую, незримую, но очень крепкую связь, что царила между ними. Она проявлялась везде: в каждом письме, в каждой строчке, неровно написанной букве или даже помарке. Однако чем старше становился Чуя, тем чётче он ощущал, что Верлен ему что-то не договаривает. Иногда, он словно хотел приоткрыть свои мысли младшему, но каждый раз резко одëргивал себя, сомневался, а с годами это сомнение всё крепло и крепло, постепенно становясь почти неразрушимым. Накахара же был не глуп — проанализировав парочку моментов из прошлого, когда Поль ещё жил с ними, и немного послушав о том, что говорят про будущее России в гимназии, он наконец-таки понял, почему тогда его отец так скороспешно заставил Верлена покинуть их дом. Поль был левым. И не просто был, а по-прежнему им оставался, тщательно скрывая свои радикальные взгляды от консервативного начальства. Кенсуке же тогда просто испугался того, что если радикальные идеи Верлена из обычных мыслей превратятся в реальные жестокие действия, то на их семью упадет не только мрачная тень позора, но и появятся многочисленные подозрения о сговоре с цареубийцами. Читая уклончивые и неясные ответы брата на свои такие же уклончивые и неясные вопросы о прошлом, Чуя всё больше и больше убеждался в верности своих догадок. Когда он спросил о них Коë, та, внезапно побледнев, коротко попросила Чую не вмешиваться в дела старшего брата. Не спрашивать о них. И даже не думать — последнее прозвучало несвойственно резко для его спокойной сестры. Тем не менее, после этого будто вымученного диалога, Накахара окончательно подтвердил свои предположения. Если бы они оказались неверны, то Коë скорее бы просто оскорбилась за Верлена, пристыдив при этом бы Чую, и диалог на этом закончился бы раз и навсегда. Девушке, как и еë отцу, было присуще глубокое уважение к их хоть и обедневшему, но дворянскому роду — она бы никогда не позволила Чуе так втоптать в грязь имя Верлена, оболгать его, только основываясь на смутных умозаключениях. Но ничего такого не было — значит, старший брат что-то замышлял, и Коë об этом знала. Или не он что-то замышлял. Другие. Такие же, как Верлен. Волной нахлынувшая толпа почти вытолкнула беспомощно чертыхавшегося Чую с перрона на не менее людные улицы Петербурга. Смесь запахов конского навоза, табака и кофе, хаос множества новых окружающих лиц и звуков резко вскружили голову — Чуя, все также толкаемый людьми, невольно перестал дышать. В конце концов вынырнув из живого потока и тяжело прислонившись к стене какой-то забегаловки, парень огляделся. Его охватили негодование и злость, которые в следующую секунду сменились тихим восхищением и волнительной детской радостью. Вот он, наконец-то здесь, в северной столице — и здесь же, где-то совсем рядом, есть, живёт и дышит его старший брат. Они не виделись с тех самых пор, как Верлен покинул отчий дом. Губы взволнованно сжались в тонкую линию, ноги неестественно сильно уперлись в грубую брусчатку, подражая мнимой уверенности. Переписка перепиской, но встреча вживую — это совершенно другая сторона медали. Чуя ярко представил у себя в голове высокую фигуру в опрятном сюртуке, прямой осанкой и кроткой теплой улыбкой. Его идеальный старший брат. Глаз он не помнил. Такая вещь это, глаза, особая — даже если бы Чуя помнил, изменились они скорее всего. Тем временем, пока одно полушарие в немом трепете вырисовывало образ Поля, другое, постепенно подключая и первое, начинало возвращаться к реальности. Вскоре звуки перестали быть одной сплошной какофонией — ругательства извозчиков выделялись на фоне общего городского шума, а запах помëта стал прямо-таки напористо забивать нос. Чуя прикрыл его тонкой рукой в перчатке из черной кожи и непроизвольно скривил бледные губы — вонь была страшная. «Пора сваливать из этого чёртового гадюшника. Извозчик Поля наверняка где-то здесь.» — подумал парень, с трудом протискиваясь через безликую толпу жителей и гостей Санкт-Петербурга. Однако сколько бы Чуя не врезался в куда-то вечно торопящихся и ворчащих петербуржцев, сколько бы его самого не задевали, нужный экипаж он так найти и не смог. С отвратительной вонью же приходилось мириться — куда не глянь, лошадей столько, что и под ржавые подковы попасть не составляло особого труда. Оставалось только надеяться, что вне вокзала дышалось все-таки легче. — Наверняка он занят… И даже возможно сильно занят, поэтому у него ещё не было времени кого-то послать за мной… Поль же большая шишка там у них в полиции, как никак. — задумчиво сказал невидимому собеседнику Накахара, устало присаживаясь на грязные ступеньки Николаевского вокзала. Он безучастно окинул взглядом Знаменскую площадь, словно надеясь найти среди всех этих бесчисленных лиц то самое, с такими же лазурными, как у него самого, глазами. — Хотя, Коë говорила, что меня здесь будут ждать… Блять. Действительно, «Добро пожаловать в Санкт-Петербург!». Нихера не понятно. Чуя раздраженно опять убрал, словно ему назло, упавшую на глаза рыжую прядь волос. Его откровенно бесила вся эта нелепая ситуация, из-за которой он как тупой уже «херпоймискольковремени» бегал из одного конца внезапно ставшей просто огромной площади в другой, в жалкой попытке найти якобы ожидающую его коляску. В принципе, он бы и сам мог добраться до квартиры брата — хоть и немного, но деньги на конку у него имелись. Тем не менее, Кенсуке неожиданно проявил себя как крайне заботливый отец и, даже не слушая возражений своего младшего сына, договорился с Верленом о том, что тот заберет Чую с вокзала. «Так будет надёжнее, — говорил он, — Петербург — город большой. А ты, со своей любовью ко всяким ненужным разборкам, обязательно где-нибудь либо потеряешься, либо останешься без гроша в кармане и поломанным в кровь носом впридачу. Поэтому дождись брата на вокзале и не создавай неприятностей.» Чуя, которому в этом году исполнилось солидных восемнадцать лет и который категорично перестал по любому поводу бросаться очертя голову в драку, был сильно задет данным обвинением в свой адрес. Однако больше всего его поразила Коë. Коë, которая всегда принимала во всех семейных спорах Чуену сторону. Коë, которая постоянно тихо ворчала из-за «феноменально глупых мыслей» их отца, абсолютно не противилась решению Кенсуке и даже наоборот — полностью и безоговорочно его поддерживала. Чуе нехотя пришлось подчиниться их требованиям — раз так сказала даже сестра, то его руки связаны. Между тем, его дорогие родственники никак не смогли предугадать сложившейся ситуации. Чувствуя себя крайне нелепо в образовавшейся ситуации и уже начиная паниковать, Чуя прикрыл слегка подрагивающие веки, тем самым пытаясь расслабиться. Да, незнакомый город, да, он один, да, Верлен не приехал — дальше-то что? — Получается, мы проигрываем? Твою ж мать, а я так и знал, что бессмысленно вступать в эти перестрелки с азиатами! — Не понимаю, почему ты так возмущаешься… Наш проигрыш был кристально очевиден с самого начала. — А смысл во всём этом недовольстве? Пусть уж лучше нас побьют, будет им урок! Внезапно вырванный из мрачной дремы, Накахара повернул голову в сторону спорящих. Его взору предстала небольшая группа молодых офицеров, которые достаточно возбужденно что-то обсуждали. Их беседа то затихала, то вновь взрывалась вспышкой хохота или потоком самых отборных ругательств. Чуя прислушался и спустя пару минут в его глазах затеплился огонек интереса — молодые люди говорили о полгода как начавшейся войне против японцев. — Какой же урок?.. Дальше собственного носа никто похоже и не видит — люди мрут, победы никакой. Был бы урок, мы хоть отступали бы с достоинством, но нас гонят, как собак — и дальше, дальше! — Порт-Артур, говорят, возьмут скоро. — Наверняка? — С нашим командованием — уж наверняка-то! — Господа, давайте потише-с. Не хотелось бы проблем — Верлен со своей свитой и так последнее время с меня глаз не сводит… Чуя даже невольно вздрогнул — они назвали имя его брата! «Походу, кто-то из них состоит на службе с Полем… — промелькнула вспыхнувшей надеждой мысль у парня, — Или даже находится у него в подчинении. Спросить о нем? Черт, это опрометчиво, хотя… Похер.» Юноша в одно движение поднялся с вокзальных ступенек, поправил чуть съехавшую набок федору и решительно направился в сторону к спорящим офицерам, которых явно даже немного не позаботило предупреждение их осторожного товарища. Заметив приближающуюся фигуру, офицеры, беспокойно оглядевшись по сторонам, снизили тон разговора и будто невзначай, закурили. Один высокий верзила что-то тихо быстро затараторил: «Дмитрий Алексеевич на обед приглашал… Да-да, и как хороша, прелесть!..» У Накахары не получилось разобрать всего — во всяком случае, это уже была полнейшая бытовая бессмыслица, надоевшая ему дома. — Доброе утро, господа, — неожиданно для себя резко встрял в разговор юноша, — Мне послышалось или вы упомянули имя… Поля Верлена? Офицеры молча переглянулись, малость удивленные столь прямым заявление. Тем не менее, один из них — тот уже упомянутый высокий, чуть прищурил равнодушный пронзительно-зеленый глаз на Чую и выдохнул прямо тому в лицо целое облако табачного дыма. — А вы по какому случаю интересуетесь им, молодой человек? — вновь затягиваясь, без особого интереса спросил он. — Я его младший брат и уже битый час жду, когда он пришлёт своего мнимого извозчика. — с тем же хладнокровием произнёс Чуя, поморщившись от окатившего его сигаретного дыма. Мужчина разразился громким басистым смехом, сам даже не осознавая его истинной причины. Другие офицеры почему-то его не поддержали в этом внезапном приступе радости, а лишь только сильнее нахмурились. Сам же Чуя недоуменно вскинул тонкие рыжие брови, чувствуя при этом потихоньку скребущееся внутри раздражение. — Я не вижу в этом ничего смешного. — ледяным тоном парировал Чуя. — Я просто задал вопрос. Улыбка на лице офицера стала ещë шире, но будто более неестественной, чем ранее. Накахаре казалось, что ещё секунда, и у него начнется дёргаться глаз. «Действительно, стереть бы ему с лица эту рожу, а потом…» — Ахаххах! Ты такой забавный, парень, — постепенно успокаиваясь сказал мужчина, однако искры внезапного веселья всë ещё теплились в его глазах, — ей-Богу прости если обидел, но просто Верлен… Ахаха! Ты правда его младший брат? — А знаешь, похож ведь! — сказал до этого хранивший молчание тучный молодой человек в пыльном мундире, со слегка расстегнутыми пуговицами ближе к воротнику рубашки. — Да не, вишь, какой низкий, — вставил другой. — Сам ты низкий, рост не имеет значения. — Ахах, не имел бы, я индивидом карликовидным бы был! — Не нервничай ты так, — уловив угрозу, возникающую со стороны закипающего Чуи, сказал четвертый мужчина, — лучше на, закури-ка. — Мне блять не нужны ваши гребанные огарки. — чуть ли не прорычал в ответ Накахара. Офицер, что предлагал сигарету, неуклюже отпрянул, не ожидав столь бурной реакции. Чуя честно пытался быть вежливым и терпел эти издевательства целых три минуты, однако пламенный характер всё-таки взял своë. — Я просто задал блять вам один хренов вопрос. Вы совсем себе белое вещество в голове прокурили или ещё есть охренительно мизерный шанс на то, что вы поймёте хоть каплю кристально блять понятной информации?! Офицеры тотчас притихли. Их взгляды, до этого смотревшие на Чуя с лёгкой насмешкой и любопытством, теперь были наполнены резким холодом и плохо скрываемым презрением. Парень прекрасно осознавал, почему на него так смотрят. «Совсем не умеет себя в руках держать». «Что он вообще забыл в Петербурге». «Бродяга». «Деревенщина». Впрочем, Чуе было на них тотально фиолетово. Он знал, что возможно ему стоило сдерживать свои рвущиеся наружу эмоции немного дольше, потом выяснить необходимые сведения о брате и уйти восвояси, навсегда вычеркнув этих подонков из своей жизни. Однако Накахара не мог просто стоять, изображать из себя уступчивого идиота и терпеть эти дурацкие насмешки из мнимой вежливости. Эти «гении» абсолютно не имеют никакого права оскорблять его честь. И он будет еë защищать до самого конца, кто бы перед ним не был — какой-нибудь сын генерал-прокурора или даже сам император. — Слушай-с, парень, мы же не со зла. — внезапно начал тот офицер, который заговорил с ним первый. — Ты то хоть имя своë назови, представься честным людям. «Честным? Ага блять, щас» — мрачно усмехнулся про себя Чуя, но тем не менее сухо ответил: — Мое имя Накахара Чуя. Вы не ответили на мой вопрос. — Да не нервничай ты, ей-Богу! — воскликнул офицер, до этого предлагавший Чуе папиросу. — А насчет Верлена… А ведь он мне буквально сегодня говорил, что к нему кто-то из родственников приезжает! — Правда? — недоверчиво нахмурился Накахара. — Не веришь, да? — хмыкнул мужчина, поджигая папиросу и протягивая еë Чуе. Тот скептически посмотрел на протянутый презент, но отказываться от него не стал. Осторожно придерживая указательным и средним пальцами газетную самокрутку, парень слегка затянулся. И чуть было не закашлялся — рот быстро заполнился клубами теплого сизого дыма, который плавным потоком начал проникать в нос и окутывать легкие. Глаза неприятно заслезились, заставляя отчаянно моргать и щуриться, а кончик языка обожгла терпкая горечь табака. Тем не менее, Чуя не подал виду на появившийся дискомфорт — он спокойно выдохнул дым, с легким превосходством глядя на офицеров. «Не ожидали, уроды, я и так могу» — с приятным злорадством подумал Чуя. Он сам не понимал, почему, но вид этих рассевшихся действовал ему на нервы. — Честно, как-то менее, чем пару минут назад, — уже более спокойно сказал Накахара, — сомневаюсь, что Верлена что-то связывает с таким дерьмом, которое я вижу. — Ну, брат, ты это зря, — несколько ответил высокий, странно косясь на папиросу в руках Чуи, — мы ведь по-доброму похохотали, а ты нас и так, и эдак. Мы, между прочим, вспоминали про просьбу твоего брата. –Да, верно, — поддакнул другой, — вчера он и попросил Чарльза подкинуть тебя до квартиры. — И? — с иронией спросил Чуя. — Дай договорить! Ну вот, попросил он Чарльза. Тот, имея желание по-больше перед начальством раскланяться, согласился без задней мысли. Я это к тому, что так просто бросать тебя здесь никто не собирался. Но Чарльз сегодня не смог тебя забрать, поскольку его сам Николай Александрович, император наш, попросил к себе на личную аудиенцию. Повезло как! Понимаешь хоть, к чему я клоню? — А может вы не будете ни к чему клонить, а просто объясните, какого хрена происходит?! — снова закипая, огрызнулся Накахара. — Ну не ругайся ты так, ей-Богу. Смотри, на пальцах сейчас объясню: Чарльз попросил нас, своих товарищей по службе и долгу, забрать тебя и довезти до твоего брата. Чуя скептически посмотрел на высокого. Уж очень эта милая история звучала неправдоподобно. Тем не менее, офицеры не выглядели, как бандиты или притворщики — кожаные портупеи блестели на утреннем солнце, а мелкие медали, приколотые к груди, весело позвенивали, соприкасаясь друг с другом. «Они же на службе, как никак, они не станут обманывать обычных прохожих ни с того ни с сего» — пронеслось в голове у Накахары. — Если тебя так беспокоит наша честность, то Верлен-сан и это предугадал, — вставил тот, что был в пыльном мундире, — он оставил свою подпись на такой случай. Мужчины как-то странно посмотрели на оторванный кусок желтоватой бумаги, на которой действительно красовалась аккуратная подпись Поля Верлена. Увидев такие родные ажурные линии чернил, представив, что этого клочка бумаги совсем недавно касалась рука брата, у Чуи перехватило дыхание. — Ладно, верю, — нехотя признал парень, — он не стал бы просто так раскидываться такими вещами. — Очень верные мысли озвучиваешь, Накахара, верно? — вдруг искренне согласился высокий офицер, — зови меня Влад, будем знакомы. — Будем знакомы. — тихо ответил Чуя, непроизвольно рассматривая своего собеседника. Он был высок, широкоплеч, но при этом парадоксально тонок, словно в прошлом болел какой-то очень тяжелой болезнью и теперь никак не может оправиться от еë последствий. Быстро окинув взглядом узкое лицо мужчины, обрамленное тёмными и чуть вьющимися волосами, Чуя дал ему примерно двадцать пять лет. Осознав, что он уже минуты три откровенно пялится на офицера, парень поспешил вернуться к прежней теме их диалога. — Кхм, значит, вы от Поля… — неловко откашлившись, произнес Накахара, — Где тогда экипаж? — В общем, смотри, — мужчина кивнул в сторону проезжающих мимо них колясок, заправленных чёрными от грязи лошадьми — Господин Верлен послал за нами с тобой экипаж. Он прибудет где-то через минут десять-пятнадцать. Но оплатить твой брат ещё ничего не успел, думаю, причину объяснять не надо — важная шишка у тебя он. Поэтому, он сказал мне, что платить будешь ты. Есть же деньги, верно? — Да, есть, — неуверенно выдал Чуя, — Но Поль писал, что всё оплатит… — Такие уж обстоятельства-с. Сам однажды так залетел, — развёл руками Влад, — а у меня с собой денег, к сожалению, нет, к тому же, сам знаешь, жалование у моего брата маленькое. Нет средств за транспорт заплатить, мне бы хоть на новый мундир хватило. Юноша задумчиво отряхнул серый пепел с почти выкуренной папиросы, не умышленно пачкая им чёрную перчатку. Затянулся. Внутри Чуи опять заскребли сомнения. Разум был против какого-либо дальнейшего диалога с этими людьми, о которых он толком до сих пор ничего не узнал, но мысль о том, что эти подозрения навязаны отцом и Коë, заставляла поступать вразрез привычным действиям. — Хм, хорошо… Сколько нужно? — начиная копаться в дорожной сумке, спросил юноша. — Три рубля пятьдесят копеек. У Накахары округлились глаза. Руки застыли в нерешительности. Сколько он сказал?.. Три рубля пятьдесят копеек? Парень немного растерянно взглянул на ожидающего его офицера, которого, судя по-всему, совсем не удивила названная им стоимость за самый обычный наземный транспорт. Чуя медленно засунул одну руку в карман и слегка наклонил вниз голову — привычное для него положение, предполагающее готовность к близкой опасности. Он с непроницаемым выражением лица оглядел остальных мужчин, будто пытаясь осознать, правда ли это или все же нет. Накахара не отрицал, что скорее для столицы такие цены это обыденное дело и он просто не привык. Он даже не то, чтобы не привык — он был не готов. Кроме того, в отношении вопроса адекватной стоимости чего-либо парень разбирался лишь на половину: когда он жил в имении, финансами занимался только Кенсуке на правах главы семьи и Чую не особо подпускали к обсуждения этой темы. И сколько тогда стоил поезд?.. — Что рот открыл? — вырвал Чую из потока нахлынувших размышлений офицер, — Денег нет, что ли? — Есть эти ваши чертовы деньги, однако… — Что, однако? — Ничего. — немного отрывисто произнес Накахара. Почему-то, ему совсем не хотелось говорить о своих сомнениях Владу, которого выдавало плохо скрытое раздражение — он то и дело наматывал кончик правого уса на палец и постоянно одергивал себя, злобно щуря глаза. Не желая дальше заставлять офицера нервничать, Чуя быстро высчитал нужную сумму и протянул мужчине. — Всё верно? — Да, как раз. — кивнул Влад, — Короче, ты тут жди, а я сейчас схожу и оплачу экипаж. Буду минут через пять. Во всяком случае, постараюсь — очереди там, прямо, жуткие. Чуе ничего не оставалось, как снова сесть на знакомые вонючие вокзальные ступеньки и просто ждать появление своего нового знакомого. Как ни странно, остальные мужчины вскоре потихоньку разошлись, решив не дожидаться ушедшего друга. «Долг зовёт-с!» — сказал на прощание офицер в пыльном мундире и вручил Чуе пачку папирос «Самсон». Накахара, приятно удивленный столь неожиданным подарком, хотел было поблагодарить дарителя, однако того уже и след простыл — парень остался в одиночестве. Потягивая табак и ежась от утренней прохлады, Чуя ждал на протяжении пятнадцати минут. Мимо него то и дело проходили богатые дамы в красивых кружевных платьях, сопровождаемые изысканными кавалерами, женщины в туго затянутых корсетах со своими беспокойными детьми, мрачные извозчики, старающиеся набить карман за счёт наивных провинциалов — и не одного знака, намекающего на возвращение Влада или других офицеров. Первое время Чуя был спокоен, понимая, что среди этой толпы трудно найти нужного человека и если не Влад, то кто-то другой точно вернется и укажет дальнейшее направление. Но после того, как к парню уже второй раз подошёл манерный молодой человек, предлагающий воспользоваться его разваленным корытом за бешеные деньги, он снова начал сомневаться. «Черт.» — метко запущенной стрелой пролетело одно единственное слово в мыслях Чуи. Он неторопливо поджал тонкие губы и осторожно сделал глубокий вдох, пытаясь сдержать колющееся внутри раздражение. Раздался хруст. Юноша недоуменно опустил взгляд — в его руке покоилась помятая папироса. Снова вдох. Глаза мрачно пробежались по безликим лицам прохожих. Руки в чёрных перчатках крепко сцепились друг с другом. Чуя ненавидел этих людей. Он уже не мог просто так на них смотреть — они ему осточерствели настолько, что если он был на хотя бы пару лет младше, то с большим удовольствием бы подошёл и врезал в столь надоевшую физиономию первому попавшемуся незнакомцу. Впрочем, руки у Чуи чесались и сейчас. Однако он понимал бестактность своих эмоций — агрессия, словами Коë, бывает эффективна только в мировом конфликте, зачастую она не оправдывает ресурсов, затраченных на еë появление. Дипломатия — единственное средство, обезоруживающее оппонента самым продуктивным способом без особого внешнего вреда — только результат. Следовательно, вместо того, чтобы накинуться на случайного человека, Накахара, решительным шагом расталкивая людей, отправился искать исчезнувшего Влада. Чуя плутал по Знаменской площади где-то около получаса. Достаточно короткий срок, однако этого времени было достаточно, чтобы парень смог свободно ориентироваться в этой клоаке из бездушных потресканных каменных зданий, удушливой серой пыли и вечно тебя преследующего запаха конского навоза. Справа — грязный Николаевский вокзал, что ежедневно встречал более тысячи путешественников, а потом с показным пафосом и достоинством прощался с ними перед дальней дорогой. Слева — Знаменская церковь, чьи купола с некоторой тревогой сияли в лучах летнего Солнца. В середине же в тупом молчании стоял гранитный постамент, на котором Николай Александрович намеревался поставить памятник в честь своего отца, предыдущего императора Александра III. В целом, Накахара всё больше и больше убеждался, что приехал не зря — ему чертовски нравилось это обшарпанное величие Петербурга. Переругавшись практически с каждым извозчиком на площади и передавив ноги похоже всем приезжим в город, Чуя вышел чуть в сторону от Невского проспекта в пустой тихий переулок, который дальше разрастался на другие улочки и закоулки, запутывая всё более и более. Отходя от последней встретившийся повозки, парень вдруг обнаружил, что совершенно не знает, где он находится. В попытках найти чертового офицера, Чуя даже и не заметил, как ушёл от Знаменской церкви в каком-то неизвестном ему направлении. Поблизости не было ни табличек с названием улицы, ни единой живой души — утренняя суета ещё не успела коснуться этих мест, только начиная мягкими лучами касаться мокрых после ночного дождя крыш. Эта безмятежная пустота не казалась враждебной, но она всё равно не давала Накахаре продолжать поиски с прежней холодной уверенностью. Привыкший к низким избам и просторным лесным пастбищам, Чуя не мог спокойно сконцентрироваться, будучи окружённым высокими каменными зданиями, казавшиеся бесконечными. С каждым новым шагом ему казалось, что холодного камня становится всё больше и больше, а нервных клеток — всё меньше и меньше. Петербург начинал его, мягко говоря, бесить. Впрочем, то, что он никак не мог найти Влада, бесило его в разы сильнее, чем уже колющая ноздри вонь или тонны гранита на каждом сантиметре. — Да блять… Не мог же этот подонок меня обмануть с этими гребаными деньгами… У него же была подпись Верлена… — тихо пробормотал Накахара и пнул лежащий на дороге камень, образуя очередное облако пыли. Глаза тут же начали слезиться, а грудь задрожала в надрывном кашле. — Кха-кха… Черт! Я же нифига, кха, не виж… В следующее мгновение Чуя понял, что резко теряет равновесие — из-за поднявшегося в воздух песка, он не заметил, как близко подошёл к выступающему поребрику. — Хей, парень! Ты как, в порядке? — внезапно раздался громкий и немного хриплый голос сзади. Чуя, что с откровенной злобой безрезультатно пытался привести свои штаны в более менее человеческий вид после столь нелепого падения, недовольно оглянулся на появившегося незнакомца. Это был крепкого телосложения мужчина с короткой серой бородкой лет за пятьдесят в белой рубахе, чёрном поношенном цилиндре и красном, свëрнутом в жгут поясе. В целом, весь его облик говорил о том, что перед Накахарой был никто иной, как извозчик. Отряхивая испачкавшуюся одежду, парень уже собирался послать незнакомца куда подальше, как вдруг большие, красные от пыли глаза мужчины странно округлились и тот, почти срывая голос, начал кричать. — Ты! Рыжая мелочь! Какого чёрта ты здесь делаешь?! –практически плюясь в сторону Чуи, рявкнул старик. — Ещё раз назовешь меня мелочью, я тебя к стенке прижму, старикашка! — с той же интонацией ответил Накахара. — Вы смотрите! Он ещё мне угрожает! Сначала за ним по всей округе вокзала тащись, а потом ещё и истерики его выслушивай! Мне кто за лишние нервы доплачивать будет?! С братом делить сумму будете?! — продолжал причитать извозчик. — Что за хрень ты мне сейчас пытаешь на уши повесить?! У меня уже лапша весит, не видишь?! —грубо выкрикнул Чуя, — ещё один такой от Верлена?! Да пошли вы все нахуй! С меня хватит! Он намеревался уже уйти, но старик мертвой хваткой вцепился в Накахару, лишая того какой-либо возможности к отступлению. Новая волна злости болезненной вибрацией пробежала по телу парня — ему казалось, что ещё чуть-чуть и от этого сумасшедшего останется лишь мятый цилиндр и, режущий глаза, красный пояс. — Да блять! Ты ебаный псих! Какое вообще чертово право ты имеешь распоряжаться куда мне идти, а куда — нет?! — уже просто орал Чуя, — я же сказал: вы со своими столичными фокусами меня за-ко-ле-ба-ли! — Неблагодарная тварь! Ну нет-с! Так просто ты, щенок, не уйдёшь! Фокусы ему тут, твою ж мать, показывают! Совсем молодежь оборзела! Нет-с, сначала ты мне заплатишь за мои убитые нервы, а потом твой дорогой брат будет просто обязан доплатить мне за то, что отнял мое драгоценное время и мне пришлось возиться с такой шалавкой, как ты! Вы с ним поплатитесь за это, уж помяни мое слово! Ты это слышал! Все это слышали! — закричал он в каком-то странном исступлении под конец, при этом яро жестикулируя и тыкая в Чую пальцем. На секунду юноше стало как-то не по себе: он только сейчас заметил, что вокруг него и старика образовалась не маленьких размеров толпа зевак, которые явно ожидали какого-нибудь зрелища. Они как будто бы наслаждались тем, как этот психованный старикашка издевается над Чуей, тем, как униженно чувствует себя парень из-за этой идиотской сцены. Сволочи. И почему их так много? Ведь, буквально минут пять назад, здесь было пусто и тихо, словно на кладбище… — Смотрите, фифа какая! Рот раскрыл и в облаках летает! Платить чем будешь? — со злорадством в голосе крикнул извозчик, как будто бы нарочно превращая их с Накахарой перепалку в какую-то дешевую комедию. Толпу тут же охватил приступ оглушительного хохота. Это было невыносимо. Чуя слегка наклонил голову вниз и, немигающим из-под шляпы взглядом, уставился на старика. — Чем, блять? — с небольшим хрипом спросил Чуя, — Чем… — Простите его, он не хотел, — вдруг перебил Накахару мягкий, бархатный голос, — я заплачу столько, сколько попросите. Только пожалуйста, не устраивайте шума — утро ещё совсем раннее, вы беспокоите людей. Чуя поднял голову и его шляпу сбил резкий порыв ветра, однако юноша не сдвинулся с места. Его словно парализовало в немом восторге, он забыл, как дышать. Люди, до этого серой безликой массой давящие на сознание, внезапно абсолютно перестали его волновать, а извозчик, что по-прежнему бранил парня на чем свет стоит, словно растворился в окружающих их облаках серой пыли. Чуя теперь ничего не видел. Его ничто не интересовало. Ничто не имело значения. Никто не имел значения. Ведь перед ним был он. Его идеальный старший брат — Поль Верлен. — Господин Верлен! Честное слово, —склонив слегка голову, уверенным голосом начал старик, — я ровных пятнадцать минут стоял и ждал его, потом пошёл его искать. Но, как видите, молодой человек проявил крайнее неуважение, по непонятным мне причинам отказываясь отправиться со мной и уничтожая мои нервные клетки! — Ты… — хотел опровергнуть Чуя, но он не мог отвести глаз от Поля. Неужели этот высокий, красивый человек с такими благородными, лазурными глазами — его брат? Старик же тем временем, не замечая душевных потрясений Чуи, продолжал жаловаться Верлену. Его губы трогала лёгкая, неприятная улыбка — он будто бы получал удовольствие от того, что такому важному лицу приходилось пресмыкаться перед ним, простым извозчиком. Он старался максимально опустить Накахару перед окружающими, тем самым компроментируя Верлена — тот в свою очередь, по соображениям извозчика, попытается побыстрее заплатить, чтобы избежать продолжения спектакля. В принципе, так оно всё и происходило, хотя старику всё никак не удавалось стереть с Верлена это жалостливое и презрительное выражение лица, обращённое к нему. Сколько бы извозчик не изворачивался, Поль Верлен по-прежнему смотрел на него свысока. — Спасибо за оказанную помощь, уважаемый, возьмите свои деньги, —сказал Верлен, одновременно кладя в руки старику крупную сумму, — Вы свободны. Старик молча принял деньги, однако в каждом его действии были видны некая манерность и высокомерие, словно Верлен заплатил ему недостаточно. Помимо этого, он как будто нарочно хотел это всем показать — как он, человек чести, оскорблен и унижен столь незначительной моральной компенсацией. Старик даже уже совсем забыл про Чую — сейчас все его мысли были сосредоточены на том, чтобы опорочить Верлена в глазах других. Тем не менее, для двух братьев он уже перестал существовать — оба были поглощены лишь друг другом. — Пойдем, Чуя, — мягко сказал Поль, одевая на голову младшего брата опрокинутую ветром шляпу, — экипаж уже нас ждет. Обо всем остальном поговорим на месте. Юноша, очарованный этим давно забытым голосом из далекого детства, словно заколдованный направился за братом к запряженной чёрными, как смоль лошадьми пролëтке. В голове же внезапно всплыла фраза, которую когда-то ему говорил отец: «В России нет дорог — только направления».