The Miserables

Зелёная фея. Так французы называли этот чертов напиток. Впрочем, иногда можно было услышать и другое название — Зелёная ведьма. Полю Верлену же было абсолютно безразлично, как его называть — абсент имел свои удивительные свойства при любом названии. Хотя, если задуматься, возможно «Ведьма» звучит в его ситуации куда уместнее, нежели «Фея». В конце концов, феи — это просто надоедливые летучие букашки, от которых как таковой пользы нет. Ведьмы все-таки несколько иного рода создания. И кто сказал, что они всегда злодейки? Даже наоборот — только они способны на абсолютно любые чудеса, в отличие от обычных «добрых» волшебниц, чьи возможности часто ограничены такими относительными понятиями, как «мораль», «нравственные нормы», «честность», и так до бесконечности. У ведьм же нет этих барьеров. Они способны на всë, главное — только попросить. Правда, в отличие от «добрых», они требуют достаточно высокую плату за свои фантастические услуги. И ты платишь. Платишь, платишь и ещё много раз платишь, потому что однажды вкусив это волшебство, ты больше никогда не сможешь его забыть. Оно впечатывается жёстким клеймом в твоей памяти. А ты хочешь ещё, и ещё, и ещё… В какой-то момент, тебе становится абсолютно всё равно, сколько придется заплатить. Ведь ты понимаешь — ты больше не сможешь жить без этих чудес. Хотя, походу, Верлен просто сходит с ума. В комнате темно — на часах уже перевалило за одиннадцать. Белые ночи давно закончились, уступая вязкой темноте, что с каждым днём всë больше и больше мягко обволакивала город. И чем длиннее становилась ночь, тем длиннее становился день, и тем ближе становился тот самый день. Верлен несколько затуманенным взором рассеянно оглядел свой небольшой кабинет. Ничего нового: широкий дубовый стол с неизменной кучей бумаг, кожаный диван, большие окна с этими дурацкими зелёными шторами, которые тем не менее невероятно нравились Рэмбо. И гигантские шкафы, что казалось, заполнены просто миллионами книг на всевозможный вкус: от юриспруденции до какой-нибудь новомодной поэзии. Эти шкафы всегда были такими большими? Отвратно. Слишком много хлама. Хотя… Нет, не важно. Это просто раздражает. В какой-то момент, взгляд Поля упал на тонкую белую свечу, чей яркий свет отражался в полупустой бутылке из-под абсента. Светлые брови чуть неуклюже свелись к переносице, придавая бледному лицу мужчины какое-то болезненно-хмурое выражение — он уже не помнил, сколько выпил за сегодня. Рука в белоснежной перчатке изучающе повернула хрустальный бокал. Если прикинуть, то это был уже третий за сегодня. Приподняв его, Верлен постарался сфокусироваться на тонких узорах, исчерпывающе покрывающих мутный хрусталь. Одни и те же цветочки, завитки… С громким стуком об лакированное дерево стола мужчина резко поставил бокал обратно, затем вновь откупоривая бутылку. Дрожащие пальцы чуть придерживали граненный хрусталь, пока светлая изумрудная жидкость постепенно заполняла бокал — в ней сидели черти, мерзко скалящиеся в предвкушении очередной тяжёлой ночи. Поль небрежно откинул голову, закрыл глаза и поднёс алкоголь к бледным губам. Дурманящая жидкость тут же прошлась теплой волной по всему телу, отдаваясь приятной вибрацией на кончиках пальцев. Вот он, абсент, во всём своём величии. То, что разъедало мысли бесчисленными паразитами, все тревоги, страхи, опасения — всë на многновение становилось лишь неприятными крохотными чёрными пятнышками, невесомыми осколками былых волнений. Даже мир становится светлее — мрачные улицы Петербурга приобрели какой-то свой неповторимый, пыльный тёмно-зеленый оттенок. Внезапно Верлену в голову пришла странная мысль — а вдруг, он, прямо сейчас, в этом крохотном по сравнению со всей вселенной кабинете, сидит на этом самом кресле и… Улыбается? Вот просто сидит и корчит эту бессмысленную, в некоторых смыслах даже раздражающую рожу? И Поль, кажется, мог видеть эту неестественную картину: сначала один уголок рта поднимается медленно-медленно, потом второй… И вновь бокал оказался на столе — его содержимое плавно разлилось по поверхности, образовывая зелёный омут, отражающий тревожно колеблющееся пламя свечи, но Верлен уже не обращал на это внимание. Он в панике подбежал к широкому окну, рывком раздвинул белые грязноватые занавески и начал хаотично ощупывать стекло, будто пытаясь прорваться сквозь него — его пронзительный холод отрезвляюще проникал в кожу, покрывая еë мурашками. Спустя несколько секунд мужчина внезапно остановился, растерянным взглядом посмотрев на две далёкие фигуры, освещенные лишь мелким пламенем папирос. И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ… Жандармы. Верные блюстители закона. Преданные рабы императора. И с одной стороны — неплохие ребята. Даже если очень постараться, то с ними можно было найти общий язык. К тому же, у них у всех не было как такого выбора — жандармы просто не могли работать без ведома Охранки. Впрочем, Верлена особо они не интересовали — в конце концов, по-большей части исполнители коммуницировали непосредственно с начальством Охранного Отделения, в то время как Поль ведал Филëрским отделом. Никаких волнений. Жандармы его не касаются. Они просто выполняют свой долг, вот и всё. Но что же это? Ведь, если задуматься, то почему эти жандармы стоят именно у его дома? Верлен следил за ними уже где-то около… Да, около получаса. Тем не менее, они даже с места не сдвинулись — и словно нарочно, стоят прямо напротив окон его квартиры… Лазурные глаза начали лихорадочно бегать по темноте улицы, в бесплодной попытке стараясь разглядеть двух непрошенных гостей. Всё ясно. Ошибки быть не может — филëры. Что же они здесь делают в такое позднее время? Унюхали что-то? Губы Верлена против воли тронула кривая, фальшивая усмешка. Естественно, эти крысы уже всё знают. Однако где же Поль был так неосторожен? Где совершил просчет? И почему он по-прежнему гадает причину их появления — кристально понятно, что они пришли за ним. Вон, даже смотрят на него, прямо сейчас. Скалят свои рты в противных ухмылках — поняли, что Верлен их заметил. И смеются над его тупой неосторожностью, смеются… — Бред. — тихо прошептал мужчина одними губами, а потом резко задвинул шторы на окнах. Как будто бы он надеялся, что это сможет его спасти. Немного постояв перед столом в попытке отбросить раздражающее наваждение, Верлен снова потянулся к бокалу с абсентом. Однако в этот раз он не стал пить — лишь просто медленно покачивал бокал в своей руке, наблюдая за тем, как зелёная жидкость плавно перетекает с одной стороны на другую. Воистину завораживающее зрелище. — Чёрт. — внезапно выругался Верлен, с некоторой злобой со звоном ставя алкоголь обратно на стол. Он опять не мог сконцентрироваться на работе — словно нарочно, каждая как бы невзначай появившаяся маленькая мысль в один миг завладевала всем его разумом, отодвигая другие, более важные вещи на второй план. В попытке как-то компенсировать бессмысленно потраченное время, Верлен стал перебирать бумажную кучу, что уже где-то месяц существовала на его столе. «Если ты в ближайшее время здесь не убирëшься, то в этой куче хлама обязательно заведется какая-нибудь новая форма жизни, уверяю тебя, Поль.» — любил в последнее время недовольно приговаривать Рембо, смотря на это. Вспомнив своего друга, филëр не смог сдержать лёгкой и немного печальной улыбки. Ноги внезапно начали подкашиваться — руки быстро впились в подлокотник кожаного кресла, но кресло, не выдержав веса мужчины, падает на него, сбивая с ног. В воздух тотчас же вихрем взлетел весь бумажный хаос, поднимая тем самым душную дымку из пыли, затем мягко оседая на пол. Плечи Верлена забились крупной дрожью. Дыхание сбилось. Ему казалось, что вены на запястьях начали неприятно пульсировать и проступать сквозь кожу — ладони от этого дергались ещё резче, чем раньше. Он то и дело отрывисто поджимал и расслаблял губы, пытаясь понять, как он оказался на полу. Голова ужасно болела. В него наверняка чем-то выстрелили те жандармы на улице. Они сейчас будут здесь. Надо спрятать все бумажки. А с Чуей придётся повременить. Точно же. Чуя. Его милый младший брат. Он приезжает завтра. Воспоминания о скором прибытие Накахары были подобны погружению в ледяную воду — мир постепенно снова стал становится чётче, осознаннее. Морщась от остаточных колющих болей в голове, Верлен стал неуклюже шарить рукой по полу в поисках письма месячной давности от сестры, которое и оповестило его о столь внезапном приезде младшего брата. Найдя нужный конверт, Поль почему-то осторожно провёл по нему тонким пальцем в перчатке, тут же окрашивая еë в грязный серо-черный цвет — вся бумага была покрыта тонким, но плотным слоем пыли. «Надо бы действительно тут убраться.» — с неким сожалением подумал филëр, раскрывая письмо. Быстро пробежавшись глазами по первым строчкам, он невольно с раздражением прикусил бледные губы — всё-таки Коë выходила за того недалёкого москвича, Эйса вроде. Взгляд продолжал блуждать по словам и строчкам, даже будто двигаясь на ощупь — Верлен всё никак не мог зацепить нужную информацию, или хотя бы понять смысл написанного. Здесь сестра рассказывала что-то про отца, в другом месте спрашивала про Рандо — может быть, ему померещилась новость о приезде брата? Коë же должна понимать всю опасность такого рода планов, она беспокоится о Чуе точно так же, как и сам Поль. Ведь, Накахара же совсем ещё юн и неопытен, он практически не знает жизни вне имения. В то время как Петербург — город со своими совершенно иными правилами и устоями, люди здесь совершенно апатичны и суровы к любому, кто выделяется из общей массы аристократов и жуликов. Плюсом эти чертовы студенты, среди которых сейчас происходят самые пики социальных волнений… У Верлена болезненно защемило сердце — зачем его брат вообще поступает в университет? В имении же наверняка он будет нужнее, поскольку отец уже не молод, Коë — девушка, она выходит замуж, а за крестьян кто-то должен нести ответственность! И вообще, почему Чуя поступает именно в столицу, а не, к примеру, в ту же Москву? Там наверняка тоже есть очень неплохие учебные заведения, да и в целом чуть безопаснее. Высшие лица, или кто там направил Чую в Петербург, не должны же будут возражать, если они найдут в Москве что-то более достойное, нежели в столице? И почему отец так просто разрешает своему ненаглядному младшему сыну ехать куда-то на другой конец России, в самую клоаку народных волнений? Он же прекрасно знает, как Чуя относится ко всему этому. Надеется, что Верлен в случае чего убережет мелкого от неприятностей и спрячет его где-то? Поль же у них там старший, гордость семьи, неоспоримый и совершенный идеал. При этой мысли Верлен стремительно, почти выпрыгнув, выпрямился в полный рост. Не обращая внимания на тёмные точки перед глазами, он одним движением руки разбил липкий бокал, ударив его об стену. Естественно. Он надежный, уверенный в себе. Следующей к стене полетела бутылка, оставляя на поверхности изумрудный, переливающийся след — словно свежая кровь после расстрела его товарищей в темницах. Уважаем в городе, награждён за верную службу самим государем. На темнеющее на обоях пятно прилипли несколько жёлтых карточек подозреваемых и чисто-белые донесения о повешении студентов, примкнувших к подпольным движениям. Бесстрашный, идеальный. Поль уже занёс руки над мягким креслом, намереваясь бросить его к разбитому хрусталю, однако Верлена за плечо мягко придержала широкая ладонь в шерстяной бордовой перчатке. — Верится мне, что ты сегодня немного перегнул палку, mon ami, — мягко и успокаивающе коснулся слуха Верлена тихий голос. Мужчина на мгновение застыл, затем, оперевшись на тёплые руки, что держали его уже за оба плеча, обессиленно опустился на пол, поникнув головой. — Ты говорил, что будешь занят до завтрашнего вечера, — почти прошептал в ответ филëр. — Освободился чуть по-раньше, — невесело усмехнулся Рэмбо, — и как видишь, не зря. Ну прямо как маленький, серьезно. Совсем в последнее время запустил себя. Игнорируя недовольное мычание Верлена, Артюр не без труда, но всё-таки уложил его на диван, предварительно положив под голову зелёную шёлковую подушку. В ноздри Поля тут же ударил столь знакомый и родной аромат лаванды, чуть перебиваемый запахом крепких французских папирос. Только уловив это приятное цветочное сочетание, Верлен всегда начинал чувствовать себя в безопасности, будто его с головой укрывают тёплым одеялом, а все страхи и сомнения оставались где-то там, далеко позади. Было в Артюре что-то особенное, цепляющее. То, что филëр пока сам не мог понять, сколько бы он не ломал голову. Однако именно эта особенность каждый раз заставляла снова и снова вставать на ноги и с трудом, но жить дальше. В это время, пока Поль в прострации рассматривал потолок и думал о Рэмбо, сам Артюр, немного ворча себе под нос, собирал упавшие со стола бумаги. Он недовольно хмурил тонкие брови, осматривая разноцветный завал из небольших карточек, пёстрым осенним ковром застелавших угол комнаты. Его взгляд медленно перетекал с угла на стену, покрытую липким абсентом и этими же самыми карточками. — Ну это уже совсем ни в какие ворота не лезет, Paul, — укоризненно сказал Рэмбо, — я могу понять, если это отчёты прошлого месяца или просроченные квартплаты, но так разбрасываться карточным алфавитом… Ты так себя головы решишь раньше других, даже не успев попасться толком. — Да там одни студенты, всё равно одно и тоже, — пьяно пробормотал Верлен, переворачиваясь на другой бок, — всё те же наивные детишки, только зазря подставляющие шею палачу. — Если бы только одни детишки. Ты собираешься предоставить Москве красную карточку, полностью промокшую от алкогольных пятен? Они скорее тебя начнут проверять, нежели чем того анархиста. — Оставь эту тему… Я устал от всего этого. Да и вообще, разве тебе не лень всё это убирать? Лучше позови прислугу или кого там можно позвать… — Mon ami, у тебя сейчас нет прислуги. — тяжело вздохнул Рэмбо, открывая окно. — Что, правда нет?.. — с неестественным удивлением спросил Верлен, — А, точно, я же буквально вчера уволил эту дуру… Или позавчера? — Ещё на прошлой неделе. — лаконично ответил француз, — Объявление бы какое-нибудь в газете опубликовал, что ли? Не могу же я за тобой постоянно убираться, к тому же — завтра приезжает Чуя. Поэтому, — он подошёл к Верлену и опустился до уровня его лица, — пора взять себя в руки и перестать на ежедневной основе пить эту дрянь. Ответом ему послужило очередное недовольное мычание. — Хотя бы ради Чуи, –повторился Рэмбо. Верлен слегка приподнялся на локтях, заставляя друга отстраниться в сторону. Он быстро оглядел свой кабинет и хмуро посмотрел на Рандо, даже как бы сквозь него. Рандо же отчаянно пытался поймать его взгляд и найти в нëм хоть каплю привычного благоразумия, вместо полной беспомощности, которую сейчас и видел. Хотя, почему только сейчас — филëр пребывал в таком состоянии не впервые, бывали случаи и серьёзнее, и безнадёжнее. В такие минуты все страхи и тревоги Верлена были видны как на ладони, неприкрытые трезвым рассудком и хладнокровием. В такие минуты Рэмбо всегда был рядом. И как бы не по себе Полю было это осознавать, он понимал — без Артюра, он давно бы уже гнил в сырой земле. — Хорошо, — в конце концов нехотя ответил Верлен, — Завтра… Завтра я порасспрашиваю знакомых о какой-нибудь даме, которой срочно нужна работа… Обязательно. — Ты уж постарайся, mon ami. — покачал головой Рандо, — Впрочем, сейчас меня интересует другая проблема: что мы будем делать с этим? — кивнул француз в сторону тёмного пятна от абсента, что красовалось на стене. — Завесь какой-нибудь картиной. У т-тебя же их там, это… Много! — Да не так и много, — сказал Артюр, морщась от холодного ветра, что дул из открытого окна, — но, думаю, я смогу что-нибудь найти…

***

Это было ранним утром, когда весь Петербург был словно затянут тонкой туманной пеленой — тонкая кружевная шаль, плотная и душная, накрывающая даже самые далекие закоулки и улочки города. Ржание лошадей было несколько приглушённым, а топот их копыт отбивал чёткий ритм — одинокая, знакомая музыка для только пробуждающихся горожан. Солнце, лёгкий ветер, мелкая роса на редких кустарниках — будто сама природа поддавалась этому ленивому, неспешному темпу. Молодой человек в белом летнем костюме не спеша прогуливался по Невскому проспекту, наслаждаясь столь необычной для этого места приятной тишиной. Редкие морщины были умиротворенно разглажены на его свежем со сна лице, взгляд чистых голубых глаз уверенно смотрел вперёд: весь его облик говорил о ранней зрелости и некой постоянной усталости, свойственной тем людям, которым уже давно открылась самая горькая правда их недолгой, но трудной жизни, проще говоря, сама суть. По крайней мере, они были в этом уверены абсолютно. Поправляя федору, слегка трепещуюся от ветра на мягких, цвета золотистой соломы волосах, молодой человек завернул в непримечательный с виду ресторанчик, тем самым становясь его первым за сегодняшний день посетителем. Он бесшумно подошел к самому дальнему столику, паралельно доставая карманные часы — как и опаздывать, так и спешить он не любил, предпочитая максимально наслаждаться настоящим моментом. Ведь кто знает, следующего момента может и не быть, как никак. Только молодой человек облокотился о спинку резного стула, к нему тотчас подошёл высокий официант и с самой бодрой для столь ленивого утра улыбкой обратился к новоприбывшему посетителю. — Что желаете-с, г-н Верлен? — Только кофе, милейший. — легко улыбнулся тот. — Только кофе? — удивился татарин, — А завтракать-с не будете? Вы же как раз к открытию то пришли-с — всё свежее! — Благодарю, милейший, тем не менее я здесь сегодня по делам. — ответил Поль, открывая кошелек с деньгами, — Итак, сколько я вам должен? — Да оплатите потом, ей-Богу! Авось и закажете ещё что-нибудь — вот и всей ценой-с! — Возможно, возможно…— немного растерянно посмотрел уходящему официанту вслед филëр, однако в следующую секунду встрепенулся и окликнул татарина: — Извините, милейший! Ещё свежих газет и пачку папирос «Рекорд». Татарин в ответ чуть усмехнулся и, сказав сквозь густые усы что-то на подобие «Минуту-с!», отправился встречать следующего гостя. Верлен задумчиво обвëл взглядом непривычно пустой и тихий зал «Доминика» — любимого кафе петербургской интеллигенции. Впрочем, тут удивляться было нечему, поскольку на часах только-только пробило половину восьмого утра — кафе открылось буквально полчаса назад. Поль, несмотря на постоянную занятость в департаменте, любил здесь посидеть прохладными летними вечерами, поиграть в шахматы или шашки, что были довольно популярны в этом заведении, да и просто пообщаться с местными завсегдатаями, у которых всегда можно было узнать самые свежие новости и столичные сплетни. Помимо прочего, «Доминник» отличался своими демократичными ценами, превосходной кухней и гостеприимным персоналом. В целом — очень приятное заведение. Верлен и остался бы здесь чуть по-дольше — не спеша бы выкурил папиросу, позавтракал бы вместе с Рембо. Однако сегодня был особенный день — в «Доминик» должна была прийти его сестра, Коë. Коë. Они не виделись уже где-то около полугода, ограничиваясь только перепиской, да и обсуждая в основном лишь рабочие вопросы. Однако еë последнее письмо несколько отличалось от остальных. В нём она просила о личной встрече, чтобы обсудить поступление Чуи в университет. И казалось бы, с одной стороны — абсолютно нормальные строчки, ведь его младшему брату давно не восемнадцать лет, а уже даже как несколько месяцев девятнадцать, поэтому получение высшего образования — вполне обычное дело для людей его возраста. Но Верлена в куда большей степени волновали следующие строчки: «…в университет и его приезд в Санкт-Петербург». Филëр не понимал — Коë и отец совсем с ума сошли что ли? Он также не отрицал, что возможно чего-то не понимает в намерениях семьи, в мотивах самого Чуи. Но так спонтанно решить, что Чуя, который ни разу за всю свою осознанную жизнь не бывал за пределами имения больше, чем пару недель, который ещë так наивен в понимании происходящего в принципе, отправляется буквально жить в Петербург — крайне непродуманно и ненадёжно. Только получив предложение о встрече от Коë в письме, Верлен, посчитав обязательным выразить свою правильную точку зрения относительно переезда брата, незамедлительно мысленно дал своё согласие. Собственно говоря, именно из-за встречи он сейчас и был в «Доминике» в столь раннее время. Верлен печально усмехнулся краешком рта. Несмотря на периодические встречи с Коë, он по-прежнему каждый раз чувствовал какое-то внутреннее неприятное напряжение перед разговором с ней. Хотя, казалось, чего тут волноваться — помимо того, что Коë была его сестрой и близким другом, Верлен всегда знал, что может во многом довериться этой рассудительной и стойкой девушке. Более того, благодаря своей смекалке, Коë ни раз вытаскивала Поля прямо из-под носа его же филëров, предотвращая его раскрытие. Тем не менее, всё же что-то было в ней тревожное, то, что заставляло при общении с ней взвешивать каждое своë слово, каждое движение рукой. Внезапно послышался скрип входной двери, заставляя чуть оживиться ещё пока сонный зал кафе. На пороге появилась высокая девушка около двадцати лет в лёгкой белой кружевной рубашке и длинной тёмно-коричневой юбке с завышенной талией, что подчеркивала тонкий силуэт и идеальную осанку новоприбывшей. Чуткий человек на расстоянии почувствует твердую уверенность, которой сверкал еë взгляд, хоть и немного высокомерный. В правой руке она держала небольшой летний зонтик, — вероятнее, чтобы укрываться от летнего знойного солнца, — а в левой — маленькую черную сумочку, которая своим аскетизмом придавала даме ещё большую элегантность. В каждом движении девушки чувствовалась лёгкость и грация, в которых время от времени можно было также уловить прямоту и твёрдость характера. Все эти качества были особенно заметны в еë бледном лице, обрамленном шелковистыми рыжими волосами. Словом, прибывшая особа была настоящей красавицей, несмотря на общую скромность своего вида. Немного постояв на входе и быстро окинув помещение хмурым взглядом, девушка направилась в дальний угол кафе — туда, где сидел Верлен. Оторвав глаза от утренней газетной статьи и увидев усаживающуюся перед собой немного недовольную даму, филëр не смог сдержать улыбки: — Ты как всегда невероятно выглядишь, Коë. — приветливо сказал Поль, закуривая папиросу. — Взаимно, — коротко ответила Коë, прохладно улыбаясь, — предлагаю не тратить время и перейти сразу к делу. — Вздор, у нас ещë полно времени, — Верлен чуть самодовольно перекинул ногу на ногу, тем не менее, не опуская дружелюбного тона, — позволь мне расслабиться в столь редкие для этого города минуты тишины. — Мне кажется, ты не учитываешь, через полтора часа я уезжаю, — улыбка мгновенно стерлась с лица девушки. — Именно поэтому этим временем ты просто обязана наслаждаться, — мягко парировал Верлен, — будешь кофе? Здесь готовят отличный кофе. Коë ничего не ответила, осуждающе взглянув на брата. Тот спокойно посмотрел в ответ — спешка сестры казалась ему забавной. Девушка же не разделяла его приподнятого настроения, продолжая молчаливо поджимать губы и ждать, пока Верлен не докурит папиросу. Несмотря на его располагающий настрой, Поль все равно чувствовал, что Коë была напряжена — еë неестественно ровная спина, каменное выражение лица, руки, пропорционально лежащие на коленях говорили об этом. Она постоянно оглядывалась на открытое окно, будто в надежде, что оно окажется закрытым и его можно будет открыть — духота убивала еë, порождая иную причину для недовольства; постоянно снующие среди столиков татары тоже вызвали в ней какое-то странное чувство антипатии, ещё более усугубляющее ситуацию. Однако Верлен продолжал безмятежно покачивать ногой и так же безмятежно пить утренний кофе. Все в том же пустом молчании. — Ну что мы прямо, как не родные, дорогая сестра, — в конце концов с небольшой ухмылкой прервал затянувшуюся паузу Поль, — лучше расскажи-ка: как у вас там дела? Как отец? Как Чуя? — Чуя лично пишет тебе каждый месяц, вряд ли я сумею рассказать тебе что-то новое. И я попрошу тебя воздержаться от употребления этой… того, что ты употребляешь, — всё-таки не выдержала Коë, — в этом кафе и так всë настолько задымлено, что уже дышать невозможно. — Ладно-ладно, всё, прекращаю.— примирительным тоном сказал Верлен и потушил папиросу, однако уже в следующее мгновение пристально смотрел на сестру, — Впрочем, ты права и нам действительно стоит обсудить, какого чёрта Чуя едет в Петербург. — Он едет учиться в университет. — Но почему именно в Петербург?. Коë, прошу, прояви благоразумие! Ты же сама, как никто другой понимаешь, почему ему нельзя сюда ехать! Неужели нельзя было выбрать что-нибудь более мирное, к примеру, Москву? Ты даже не написала, что это за университет! — Не перебивай и дай договорить. — ледяным тоном отрезала Коë, — Что за невоспитанность… Впрочем, не важно. Да, ты прав — я бы сама ни за что бы не разрешила Чуе учиться здесь, как бы он не рвался. Особенно, в свете последних событий. Однако в сложившейся ситуации ни я, ни отец никак не могли ни на что повлиять. — Всмысле? — со странным спокойствием в голосе спросил Верлен, медленно попивая кофе. — Его пригласил учится в Санкт-Петербургский Государственный Императорский университет министр просвещения Вассерман. У нас не было права отказать. — смотря прямо в глаза брату, сказала девушка. — Нет, не понимаю. — с тем же равнодушием ответил Верлен, — Везде можно найти компромисс. К тому же, раз это приглашение, то у вас есть полное право отказаться — вот и нет никаких сложностей. А если они всё же возникнут, то в моих силах вполне будет всё уладить. — Если бы было всё так просто. — краешком рта с какой-то печалью усмехнулась Коë, — однако главная проблема заключается в том, что Чуя — уже давно не тот маленький мальчик, каким ты его знал много лет назад и каким ты его себе представляешь по сей день. — Во-первых, я прекрасно помню, что Чуе уже как который год не пять лет, а во-вторых, — причём вообще здесь это? — начал потихоньку раздражаться филëр. — При том, что чтобы мы ему не запрещали — это будет всё равно бесполезно. Чуе уже девятнадцать лет, Поль. Он не то, что с моим мнением не считается (хотя, конечно, старается это скрыть), но наверняка не послушает даже тебя, если ты станешь препятствием при достижении его целей. Даже если он по-прежнему видит в тебе невероятного и идеального старшего брата. Верлен откинулся на спинку кресла, незаметно для себя затягиваясь вновь. Он немного не понимал сложившихся обстоятельств. Быстро обдумав слова сестры ещё раз, он пришёл к выводу, что отказываться от предложения его высокопревосходительства было несомненно неблагоразумно. Рекомендация Вассермана поднимет авторитет их фамилии в Петербурге, что определенно на руку отцу, до сих пор находившемуся вне общества из-за сумасшедшей жены. У самого Верлена были определенные обязательства, не позволявшие ему отказать столь высокому лицу — просьба о переводе брата скорее бы оскорбила Вассермана, и поставила бы Поля в крайне невыгодное положение. Эти факты просто необходимо было принять, и молодой человек готов был с этим смириться. Однако, больше его озадачили последующие слова Коë. Даже скорее одно. Препятствие. Причём здесь он, Чуя и это странное слово, выражающее себя прямо буквально своим смысловым посылом. «Припятствие», «Не послушает даже тебя» — Верлен даже вникать не хотел, с каких пор такие выражения стали связывать его и его младшего брата. Он чисто физически и чисто психологически не мог стать для Накахары препятствием. Чуя не может не послушать Поля — доверие и прочность их отношений были проверены годами, кроме того, Поль знал своего брата. Он был уверен, что сможет приглядеть за Чуей, рассказать ему, что безопасно, а что нет. Сможет уберечь. И тогда никакие студенты-радикалы не станут той сложной преградой и тем влиянием, о которых так беспокоилась Коë. Более того, Верлен слышал, что этом университете нету как таковой пропагандистской политики среди коллектива — она жестко контролируется и также жёстко пресекается в случае чего местным авторитетом. Следовательно, если рассуждать логически, то особых проблем с приездом брата в Петербург быть не должно. Ведь здесь есть он — Верлен. И он ни за что не даст младшего в обиду. Тем не менее, Поль всë равно никак не мог понять, почему его сестра по-прежнему так взволнованно на него смотрит. — Ну не смотри ты таким испытывающим взглядом на меня, Коë. — вновь тепло улыбнулся филëр, — Да, я конечно же категорически против того, чтобы Чуя приезжал сюда, в столицу. Однако, судя по всему, мы с тобой тут действительно бессильны. — Как-то ты слишком легко согласился, — немного растерянно сказала девушка, осторожно отпив принесённый татаром кофе. — Я смогу за ним уследить, вот увидишь. В конце концов, я не последняя фигура не только в Охранке, но и в РСДРП. — одними губами произнёс последнюю фразу Верлен. — Поль! — Расслабься. Здесь нас никто не услышит. — хмыкнул филëр и выдыхнул облако сигаретного дыма. Коë только промолчала. Поль был слишком беспечен. Он как будто бы не воспринимал, а может, просто не хотел воспринимать того факта, что Чуя уже давно не тот маленький шестилетний мальчик, который воспринимает каждое слово своего блистательного брата за чистую монету. В равной степени, нельзя отрицать, что все то, о чем Накахара так наивно грезил в детстве, до сих пор возводилось им в перл создания. Но что будет потом, когда он приедет сюда, поступит в университет? Неужели Поль правда был настолько уверен в том, что всегда сможет удерживать младшего брата от того, что рано или поздно охватит всю Россию? Ведь все эти бесчеловечные казни, терроризм, народные волнения — всë это происходит в столице прямо сейчас. И чтобы Верлен не делал, он не сможет скрыть этого от Чуи. Аккуратно поставив чашку от выпитого кофе на белоснежное блюдце, Коë с некой нерешительной усмешкой спросила: — И ты даже не поинтересуешься, почему Вассерман обратил внимание именно на Чую? — Вот как раз хотел спросить! Чем это Чуя таким занимался, что он теперь на короткой ноге с его высокопревосходительством? — Ну, не то, чтобы на короткой ноге, но в какой-то мере ты прав — Вассерман стал его в некотором роде покровителем. А познакомиться он с нашим дорогим братом захотел после того, как тот каким-то образом смог опубликовать своë исследование, посвящённое изучению гравитации в МНП — Исследование? Ты шутишь, — Верлен все же затушил папиросу, тщательно продавив пепельницу еë концом, — мой хороший знакомый читает журнал МНП, и что-то мне рассказывал про одну, как он выразился, «genius article» некого юного субъекта из провинции. Неужели Чуя? — Говоришь, что часто пишешь ему, хотя все равно не имеешь ни малейшего представления о его достижениях, — Коë с легким укором посмотрела на филëра, хотя огонёк гордости за младшего брата всë же промелькнул в еë глазах, — о чем вы вообще общаетесь с Чуей? — Обо всём на свете, моя дорогая Коë. Впрочем, Чуя что-то упоминал про какую-то работу… Надо будет пересмотреть его последние письма. Будешь ещё что-нибудь? — будто невзначай спросил Верлен, кивнув на проходящего мимо официанта, — здесь подают невероятные кулебяки. Думаю, ты оценишь. — Благодарю, откажусь. — покачала головой девушка, — я уже завтракала, поэтому не голодна. Думаю, я лучше пойду — время позднее. — Не буду настаивать. Однако в следующий раз мы обязательно посидим здесь подольше. Поверь, «Доминик» — это замечательное место. Даже Рэмбо оценил. Ты просто пока не прониклась им, вот и всё. — Кто знает, всё возможно. И Поль, —Коë взяла Верлена за руку, — если что-то произойдёт. Если Чуя попадёт в какую-нибудь нелепую историю… Прошу, где бы я не была. Пиши мне. Пожалуйста. — Обязательно, ma chére soeur.

***

Пять молодых сотрудников Петербургской охранки с абсолютно непроницаемыми лицами, но тем не менее с тревожно бьющимися сердцами в груди шли по темному коридору отделения Петербургской Охранки на Гороховой два. По длинному светлому коридору санкт-петербургской охранки стремительно шли пять по-щегольски свежо одетых фигур. Их бледные лица не выражали абсолютно никаких эмоций, а глаза тускло блестели молчаливой серьёзностью. Двигались они почти синхронно, однако их спешный шаг выдавал некоторое внутреннее волнение, которое, впрочем, им почти успешно удавалось скрыть. С виду — обычные молодые чиновники, которые, возможно, только относительно недавно вступили в чин и пока ещё были полны амбиций трудится на благо государства. Однако на самом деле их истинная профессия лишь отдалённо была связана со статской службой. Филëры. Особый отряд наружной разведки. Одно из самых элитных, но отталкивающих подразделений. Несмотря на высокую секретность, о филëрах знали достаточно хорошо, чтобы счесть самыми нелицеприятными в своем роде деятельности кадрами. Филëры были агентами, сыщиками и преследователями Охранного отделения, в обязанности которых входили проведение наружного наблюдения и негласный сбор информации о лицах, что представляли особую опасность для нынешней власти. В целом, причина, по которой так недолюбливали агентов Охранки была понятна — филëров опасались, боялись, поскольку понимали: если ты попал в зону слежки их слежки, то в ближайшее время большинство твоей личной информации им будет известно. Более того, несмотря на юридическую законность службы, еë все равно считали сомнительной в своем роде деятельности, «нечистой», не видели в ней никакой пользы, кроме как вреда. Бесспорно, эти тревоги можно было понять — никому не понравиться перспектива быть под столь пристальным наблюдением, не говоря уже о том, что под подозрение мог попасть каждый. Такую работу, тем не менее, щедро награждали — руководство никогда не скупилось на ордена за любые достойно выполненные задачи. Только вот, ни яркой гордости, ни радости они зачастую не приносили награждённым. Невовлечëнные в дело и вовсе считали ордена простыми безделушками, данными не за что — за такое не награждают. Впрочем, сейчас уже вышеупомянутые молодые люди понимали: к высшему начальству их вызвали не для, чтобы просто наградить за очередную успешно выполненную работу. Вероятнее всего, причина была куда более приземленнее. Выговор. За какой-нибудь, возможно, незначительный промах. Недосмотрели. Устали. Было темно. Народу много. Обстоятельства. В конце концов, если смотреть объективно — они люди. Всё бывает. Однако они — филëры. И каждый их просчёт может обернуться необратимыми последствиями. Стук каблуков об резной паркет пола затих также внезапно, как и появился. Молодые люди все так же практически синхронно остановились перед высокой дубовой дверью, слегка приоткрытой и будто специально приглашающей зайти внутрь. Филëры, с сомнением переглядываясь друг с другом, тихо переминались с ноги на ногу, словно не решаясь продолжать путь. В конце концов тот, что стоял впереди четверых других, шумно выдохнул и толкнул дверь, одновременно делая уверенный шаг вперёд. За ним двинулись и остальные. Филëры оказались в просторной и прохладной комнате, детали интерьера которой с трудом можно было отнести к какому-либо стилю — всë было обставлено просто, но со вкусом. Несмотря на достаточно солнечное утро, в кабинете царил легкий полумрак. Впрочем, в этом месте всегда было темно — молодые люди знали, что владелец не любил работать при ярком свете. Лампы теплого жёлтого оттенка лишь относительно справлялись со своей работой, придавая кабинету атмосферу немного мрачного и даже напрягающего уюта. Мебель здесь была сделана из тёмного дерева, а стены были обклеены обоями приглушенно-зеленого цвета, на которых в особенно темные и зимние вечера тихо играли блеклые тени. Отдельное внимание стоит уделить большому книжному шкафу, что покрывал всю правую стену кабинета. Насколько знали филëры, среди многочисленных книг и картотек, в нем даже числились экземпляры запрещённой в те времена литературы — Энгельс, Маркс, Чернышевский… Однако слухи на то и являются слухами, что правдивы лишь отчасти. Помимо прочего, этот кабинет отличался редкой чистотой и аккуратностью, несмотря на многочисленные бумажки, что ежедневно попадали на стол местного начальства по поводу и без, но тем не менее всегда тщательно просматривающиеся. Самый молодой из вошедших сотрудников Охранки всегда поражался резкой контрастности своего начальника с этим местом — Поль Верлен казался единственным светлым пятном в этой мрачной и нагнетающей атмосфере. Как только молодые люди выстроились прямым рядом перед Верленом, тот в свою очередь плавным жестом отложил некий потрепанный журнал и перевел взгляд на подчинённых. Мгновение будто стало минутой, а звон старинных напольных часов стал будто резко резонировать в комнате, неприятно заполняя собой пространство: тик-так, тик-так… — На вашем месте, я бы пришел сюда будучи уверенным, что моя мать простила меня за все ошибки и обидные слова, брошенные по глупости юности. Ведь другого шанса может и не появиться, — тихим, вкрадчивым голосом сказал Верлен Филëры сохраняли непроницаемые выражения лица, хотя в глазах, в самой глубине темных зрачков каждого из них тревожно отражался желтоватый, робкий огонек. Пять пар дрожащих огней смотрели прямо в лицо своему начальнику, не смея изменить положения головы, но и не будучи в состоянии унять этот лихорадочный блеск. — Полное фиаско, — продолжил Верлен, — притом, замечу, при абсолютном отсутствии вашего участия в хотя бы малейшем изменении ситуации. Хотя, может, и абсолютном незнании? Вы выглядите удивлёнными. — Господин Верлен, — подал чёткий, тихий голос первый вошедший, — мне ужасно жаль, но ни я, ни мои товарищи действительно сейчас не понимаем нашего присутствия здесь. Начальник филëрского отряда перевел на него взгляд голубых, точно талых льдинок глаз, слегка их сощурив. На вид, парнишке было не больше двадцати лет — ещё совсем юный. Держался он, конечно, молодцом, но по глазам было видно, что в ряды Охранки он попал относительно недавно. Коротко вздохнув, Верлен присел на краешек стола и, продолжая смотреть юношу, тихо спросил: — Имя? — Гилберт. Гилберт Флеминг, господин Верлен. — незамедлительно ответил парень. — Что ж, господин Флеминг, перейдем сразу к делу. Я конечно, вас прекрасно понимаю — в нашем отделе вы находитесь всего лишь где-то около месяца и сориентироваться на новом месте бывает трудно, мягко говоря. Особенно при нашем нелегком деле. Но вы же сюда попали не просто так, верно? Следовательно, я полагаю, вы должны чётко осознавать, в чем заключается наша работа и почему так важно, чтобы она была выполнена безупречно. Если же вы не контролируете ситуацию, что происходит вокруг вас и, более того, не осознаете еë, то это заставляет меня усомниться в вашей компетентности. Я надеюсь, вы меня понимаете, не так ли? — Я предполагаю причину вашего недовольства, — осторожно ответил Гилберт. — Далеко пойдёте, — смекнул ситуацию, подумал Верлен, — если вы действительно поняли, однако я лучше проясню. — Вы говорите об утренней газете? — внезапно перебил начальника крайний стоящий. — Да, именно! —легко воскликнул Поль, проигнорировав резкость тона подчинённого, — как там писали? «Крупное ограбление прямо посреди бела дня», мне кажется. Насколько я помню, вы, господин Эгберт, доложили, о полной капитуляции угрозы. — Не поймите меня неправильно, мы всю территорию в допустимых масштабах контролировали около пяти часов, каждый миллиметр был чист. — Газеты говорят обратное, а я уже отправил отчет в Москву. — С господином Акутагавой ничего не произошло… — Вы говорите, ничего не произошло? Господин Эгберт, вы сами понимаете, что говорите? Только Верлен закончил фразу, а Эгберт мысленно прикинул, какой ответ сможет удовлетворить начальника, как раздался негромкий стук в дверь, резко прервавший диалог филëров. — Кто? — чуть сместив тонкие светлые брови к переносице, спросил Поль. — Прошу прощения за вторжение, господин Верлен, — в кабинет заглянул его секретарь, Крамор, — я могу войти? — Только быстро, Крамор. — филëр подошёл к двери, — что произошло? — Ваш брат… — Что мой брат? — резко поменял тон Верлен, с тревогой посмотрев на секретаря, — Что произошло с Чуей? — Уже прошло более двух часов, а нанятый вами извозчик его так и не встретил. — немного торопливо ответил Крамор, удивлённый столь внезапной переменой в начальнике. — Возможно, ваш брат просто… — Он не мог что-то сделать просто. — категорично отрезал Верлен, параллельно надевая на себя шляпу. — Я еду. Крамор, дело на столе, ознакомься с ним. Эти товарищи — на тебе. — Что… Но, господин Верлен. Серьёзно, я не понял — вы куда? — широко распахнув глаза сказал Крамор. — Что за иррациональный и бестактный вопрос, — несколько раздражённо ответил Поль, — Неужели непонятно — а вдруг с Чуей что-нибудь случиться? — А разве ваш брат не в университет поступает? Самостоятельно разберется… Это же вроде он получил в этом году какой-то грант от Императора… Господин Верлен! Постойте! Верлен! Черт… — устало выругался Крамор, переводя взгляд на в недоумении смотрящих на него филëров. — Что рты раскрыли? У всех нас есть свои причуды. Продолжаем работу. Что за проблема-то у вас там хоть… Акутагава?..

***

Чуя и Верлен только начинали разбивать столь хрупкие маски идеальных личностей друг друга, созданных по причине колоссальных расстояний духовного и материального миров. А в это время один очень одинокий человек вырисовывает влажные узоры на мутном, мокром от дождя стекле, вновь и вновь покрывая свои запястья чистыми, как снег, бинтами, не способными скрыть той черноты, болезненно вытекающей из-под них вместе с алой, горячей кровью…