путало наши следы

Стены детской странно сдавили, у потолка туда-сюда мешались тени от фар проезжающих мимо машин, тишина забивалась в уши противной, совсем не мягкой ватой. Костя подумал, что решит, точно решит, обязательно… когда с минуты на минуту наступит утро и взойдет солнце. А потом, смотря на бесконечно белый горизонт, вспомнил, что сейчас белые ночи. Вспомнил такую же белую гладь зимы, хлопья снега, тонким слоем налипшие на сценарий. Вспомнил, как солнце мазало по красным от мороза щекам, спускалось к щербинке и как хотелось оказаться на его месте. Вспомнил, как хотел попросить у Влада айкос, чтобы понять и попробовать, но через пол часа на холодном ветру, тот сам, смущаясь, затянулся сигаретой прямо с Костиных рук, задев пальцы обветренными губами. Вспомнил, как пьяные и размазанные, они целовались в душном салоне машины, где тогда еще не было детского кресла. Вспомнил, как не выдержав больше получаса, без стука зашел в запотевшую ванную с горячим воздухом. Красные от кипятка и стыда ключицы и щеки, резкую линию позвоночника, беззащитную позу. Вспомнил, как к двум чужими пальцам добавил свои два, как стекала вниз вязкая смазка, как было узко, сладко и душно, как сжимались гладкие стенки и сумасшедше двигались их руки вместе, как Влад сжался и завыл на одной ноте, прикусив губу. Как уже под утро они лежали в теплых простынях и мягких подушках, как резко захотелось стать и быть таким же мягким, таким, каким Костя никогда и ни с кем не был. Как он гладил поджавшийся и быстро расслабившийся под рукой живот, как Влад снова краснел и объяснял, что перебрал, испугался и хотел «все сделать сам», как щербинка появлялась и исчезала перед глазами, как изгибались в смущении губы и как, тяжело дыша, будто собираясь на второй круг, Влад сказал, что так, как было — было лучше всего. Не только там в ванной. Вообще. Всегда. Как на утро их порвали пополам, будто целый альбомный лист бумаги и было невозможно даже открыть диалог, не то что смотреть в глаза. Как на вокзале было холодно, мокро, зябко и виновата в этом была совсем не погода. Как Влад позвонил первый. Пьяно шутил, болтал, как будто ничего не было, а потом резко и гулко молчал. И снова. Снова. Снова. Как собственный голос обещал приехать на концерт. Как потом извинялся и просил не проебать из-за него «ужасно хуевого» момент. Как холодел и бледнел голос на обратном конце с каждым разом. Как один раз Костя проснулся на работу, а Влад не ложился и из шуточного «Тебе может вообще почитать сказку перед сном?» вылилось, словно горячее молоко на камфору, получасовое чтение Снежной королевы. Как в вечер того же дня, в уже не застывший диалог, улетело белое простое сердце-стикер. Как было так же просто, чисто и по-хорошему пусто на душе. В наушниках резко заиграл знакомый мотив. Взгляд скользнул по точно такому же белому сердцу-стикеру, мелькавшему вместо названия плейлиста, потом ниже, на «обложку» — размазанную фотографию, которая была в телефоне только у них двоих. В горле запершило и резко захотелось перестать вспоминать, выкинуть затесанное со всех сторон «как», встряхнуть руками, открыть окно. Мысли побежали, с каждой секундой начиная душить все сильнее и сильнее. Костя мог открыть потерявшееся среди кучи диалогов уведомление о том, что он, конченый мудак, снова перепутал и купил однопроцентное молоко, вместо двух и пяти. Мог перечитать сценарий. Мог разобрать стоящий третий день чемодан. Мог… Солнце действительно прорвалось из-под плотной завесы облаков, под пальцами заколола мягкость чужой кожи. Перед глазами побежал как в калейдоскопе, бело-красный сайт РЖД, время прибытия первого Сапсана, знакомая черно-белая аватарка, ссылка на электронную версию Снежной королевы. Скриншот улетел и засветился двумя галочками. Ева проснулась, недовольно засопев и через минуту громкий крик отскочил от стен, улетая в глубь квартиры.

***

Пиво в стакане закончилось, в пачке остался последний стик, проценты зарядки упрямо катились к нулю, хотя телефон тихо без дела лежал на грязном заляпанном столе. Влад только сейчас понял, что час сидел смотря прямо в стекло, но ни разу не попытался хотя бы протереть его салфеткой. Внутри завозилось неприятное ощущение, но в мыслях было так темно и запутано, что даже оно отступило на задний план. Нужно было встать, вызвать такси, дойти до табачки, пока стрелкой крутятся по кругу минуты ожидания машины и доехав, проспать весь завтрашний день. Понял, но продолжал сидеть, замерший, будто муха в янтаре. Он так и не решил, что пытался сделать — прогнать мысль или зацепится за нее. Из барной колонки над головой вдруг заиграла знакомая с первых нот мелодия, руку обожгло фантомным прикосновением и она вернулась, стала почти четкой: он хотел еще. Хотел коснуться чужих пальцев, сжать их, проследить дорожку по-безымянному, без гладкости ободка. Хотел одновременно залезть на колени и смотреть, как расширяется чужой зрачок, становясь нефтяной лужей. Хотел, чтобы под утро, когда в старом фонде затянет сквозняком, сзади обняли большой ложкой. Хотел отдать все навалившейся сейчас тревоги, все корзины с грязным бельем. Спать Влад впервые за несколько лет ложился в не расстеленной кровати, сверху вороха пледов, подушек, одеял и душного покрывала. Перед тем, как окончательно закрыть глаза, в похмельном полусне вдруг вспоминалась сцена, где Андрей в сомнении крутит обручальное кольцо. Что должен был чувствовать Князь тогда? А что чувствует Костя? Костя, изо дня в день будто повторявший эту сцену, как зажеванная пластинка. В голове закоротило будто несуществующим моментом, когда в далеком апреле он сам надел то кольцо обратно на палец.

***

— Я тогда сидел, вспоминал и меня будто изнутри избили. Голос говорил: «Сделай что-нибудь, сделай, иначе ты все потеряешь» и, — Костя нахмурился, скользнул по чужим холодным пальцам, спрятал руку к себе в карман, — и я, ну, сделал же. Мне так хотелось и всем, и тебе, наверное, сказать: «Он мой, это мое» и это пугало, наверное… Потому что с другими людьми так никогда не было. Я навер… — в ответ по ребру ладони погладили и будто бы засмеялись, Костя не мог разобрать точно, чувствуя только, как по плечу елозит привычная черная ткань шапки и не то от холода, не то от смеха трясется навалившейся сверху тело, — ну что за слово, что я заладил «наверное», «как бы». Я рад, что приехал тогда. Я бы не простил себе, наверное, нет, точно, если бы не… Солнце мазнуло по красным от мороза щекам, спустилось к щербинке и Костя, улыбаясь в ответ, оказался на его месте.