За терновой границей

      Ярко-оранжевые лучи утреннего солнца, проникая сквозь огромные окна, задорно играли на поверхности бумаги, придавая ей мягкую желтизну и касаясь моего лица.       С каждой секундой я понимал все больше и больше: если раньше, в реальности, мне казалось невозможным поверить в то невероятное чудо из моих снов, то теперь эта мысль исчезла окончательно и бесповоротно — Америка осталась далеко позади!       И, как ни странно, я не чувствовал в себе ничего похожего на страх — только воодушевленную, слепую радость, прямо как в детстве, когда впервые идешь по незнакомой улице и не знаешь, куда она тебя приведет. Столько дорог, столько возможностей…              Солнце ударило в глаза, заставив прикрыть их ладонью. Улыбка неожиданно тронула мои губы. Нет, это не то палящее калифорнийское солнце, которое безжалостно обжигает в полдень. Оно совсем другое; в нем больше мягкости и нежности. Оно как будто ласкает меня, заставляя поверить: все возможно…       Я отнял ладонь от лица и поднял голову, чтобы увидеть его еще раз во всей красе.              Солнце столицы Германии — Берлина.              — Молодой человек, — раздался позади меня голос немолодой женщины с характерным жестким баварским акцентом, сидевшей на соседнем месте.       С опаской я повернулся, растеряв оживленные ноты, стоило моим ушам услышать настолько плохой английский, и чуть не выронил альбом из рук.       — Разве вы не просили сообщить вам об остановке у студенческого городка? Вам пора выходить, мы приехали.              Из меня будто вынули стержень: острая мысль пронзила мозг, и я в спешке вскочил с места, неуклюже засовывая альбом подмышку и хватая сумку с вещами, приговаривая:              — Ах! Да-да, спасибо большое, совсем вылетело из головы! Спасибо!              Женщина, похоже, рассердившись из-за моей забывчивости, неодобрительно покачала головой вслед.       Я же торопливо вылез наружу вместе со своими пожитками; моя сумка с шлепком упала у моих ног через несколько протяжных секунд после того, как моим глазам открылись величественные зеленые просторы ухоженного парка вокруг университета, и здания, увенчанные высокими башнями и шпилями, архитектурно стилизованными готической вязью узорчатых переплетов, схожие со сказочными дворцами.              Моему восторгу и удивлению не было предела. Я никогда раньше не видел настолько масштабных и изящных зданий, расстилающих свои огромные просторы по лужайке, напоминающей зеленый газон перед теннисными кортами.              Мама дорогая, я в Берлине! Я считал дни, часы, минуты до этого мгновения — до того, когда смогу выйти из дома, никогда не оглядываясь назад, открыть новую страницу своей жизни или, по крайней мере, начать ее заново…              Предыдущие страницы моей беззаботной жизни проходили под палящим солнцем в Лос-Анджелесе. На восемнадцатом году мне подвернулась возможность переписать дальнейший сюжет, кардинально повернув его.              И вот я здесь, в нескольких шагах от нового витка судьбы: своего учебного заведения, напоминавшего скорее волшебный замок средневековья, огромнейшего общежития, заросшего плющом и уютно устроившегося среди темно-зеленых елей, своего друга детства, о котором постоянно думал все эти долгие годы разлуки…              Майлз Эджворт…              Моя память, сохранившая каждую секунду нашего знакомства, будто в музее, запечатлела всю гамму светлых чувств, вызванных серыми выразительными глазами, застенчивой улыбкой, его тихим и мягким голосом.       Его звали Майлз Эджворт, и он был моим лучшим другом. И он им остался… Я помнил его с тех пор, как мы вместе ходили в школу, хоть долгое время мы не обращали друг на друга внимания. Он был старше меня на несколько месяцев, казался слишком умным и серьезным, проводя все свободное время на переменах за учебниками; мы почти не разговаривали. Но потом произошел случай, изменивший все: он решительно и смело заступился за меня перед всем классом. Я поблагодарил его после школы, и это послужило началом наших отношений. С того дня он никогда не покидал моего сердца.              Правда, нашей дружбе была уготована тяжелая и долгая дорога.       Отца Майлза, мистера Эджворта, известного и успешного адвоката, убили прямо в здании суда. За неимением других родственников, Майлза взяла на попечение другая семья, и с тех пор мы с ним не виделись и не общались…              Впрочем, он все же отправил мне одно письмо. Короткое, но очень теплое, растрогавшее меня — в нем говорилось о том, что он не забыл мою доброту и помнит обо мне, что он будет скучать по беззаботным школьным дням, которые мы провели вместе. Адрес на конверте я не узнал, запомнил его наизусть и не забыл даже спустя девять лет.              Германия, Берлин.              Берлин — город, в котором только что началась новая страница моей жизни.              Мои ответные письма на данный адрес остались, к сожалению, безответными. Быть может, он переехал? Или же мои письма никогда не доходили до конца другого континента, как бы я ни пытал работников почты у своего дома…       Что-то без сомнения терзало меня: Майлз беспричинно никогда бы так легко не исчез из моей жизни.       Смерть отца — не причина, по которой он навсегда забыл бы о нашей дружбе, о тех счастливых мгновениях, проведенных вместе… Он не поступил бы со мной так жестоко: явно в его жизни происходило что-то ужасное — то, из-за чего он чувствовал необходимость исчезнуть из мира, раствориться в воздухе, отвернуться даже… от меня…              Как бы то ни было, я надеюсь на встречу. Я хочу знать, как прошли его детские и юношеские годы, каким он стал, все так же ли хочет пойти по стопам отца, стать адвокатом, помогать людям? Столько вопросов… Столько же будет и ответов; я в этом не сомневался.              Майлз — моя последняя надежда на лучшую жизнь, ведь терять мне совсем нечего. Какая бы причина его игнорирования ни была, теперь я здесь, и я готов ему помочь.              К тому же… Возможно, у него нет девушки, как и у меня, и…              На щеках расцвел коралловый румянец. Ласковый полуденный ветер, овеявший лицо, поумерил мой пыл.              Мальчишеский весенний энтузиазм сменился легким замешательством, когда я вынул из сумки сложенные документы — в них лежал необходимый приветственный набор и письмо о приеме.              Берлинский университет       им. Фридриха Айви       Роттанненвег 214С,       10055 Берлин, Германия              Феникс Райт       8662 Вайн-стрит,       Лос-Анджелес,       Калифорния 90188              Уважаемый Феникс Райт,              С радостью сообщаем вам, что вы были приняты на специальность «Изобразительное искусство» в Берлинский университет имени Фридриха Айви. Мы поздравляем вас с успешным прохождением всех этапов отбора и рады приветствовать вас в нашем академическом сообществе.              Ваши занятия начнутся 15 сентября, и мы рекомендуем вам прибыть в университет не позднее 12 сентября, чтобы у вас было достаточно времени для оформления необходимых документов и акклиматизации.              Пожалуйста, ознакомьтесь с прилагаемыми документами, которые содержат важную информацию о регистрации, жилье, медицинской страховке и других аспектах, связанных с вашим обучением.              Если у вас возникнут вопросы или потребуется дополнительная информация, не стесняйтесь обращаться к нам по электронной почте или по номеру телефона.              Поздравляем вас еще раз и желаем успехов в учебе!       

С уважением,

Приемная комиссия

Берлинского университета

им. Фридриха Айви

             Осталось только войти в ворота — и я стану одним из тех, кто будет учиться в этом чудесном университете. Надеюсь, вместе с моим лучшим другом…       

***

      Сто восемь. Комната номер сто восемь. Первый этаж, направо…              Длинный коридор, несущий в себе печать загадочности, произвел на меня впечатление: стены его украшали картины неизвестных мне художников, вдоль них, рядом с каждой дверью, висели маленькие бронзовые бра, создававшие подобие рассеянного света и игры теней.       Германия по-своему уникальна. Интересно, если меня так вдохновляют здания немецкой архитектуры, то что же будет со мной от здешних пейзажей, созданных талантливыми руками природы?              Я напряженно чесал затылок, пока смысл увиденного противоречиво и упорно не складывался в моей голове — сто седьмой, а после этого уже сразу сто девятый! А с какой стати? Я что-то напутал или просто забыл про этаж? Может, он неправильный?.. Хотя первая цифра сто седьмой комнаты указывала на то, что я все же не ошибся…              Почему это действительно так чертовски сложно? Я обошел этот коридор вдоль и поперек, но не нашел именно своей комнаты!              Признаться, мой мозг, да и я сам, уже не очень-то понимали, что происходит вокруг. Измотанность и усталость взяли верх. В любой другой день, будь я в лучшей форме, я бы уже давно нашел проклятую комнату, на крайний случай попросил бы кого-то о помощи, но, как назло, тишина и спокойствие хранили свой оскал.       Последние недели, сопровождавшиеся тревогой, возбуждением и бессонницей, не прошли даром. Эта гремучая смесь угнетающе растеклась по телу и, неожиданно опомнившись, выскользнула из глубоких подвалов души.              И теперь я стоял в пустом коридоре и не знал, что делать. В чужой стране. Совершенно один.              Страшные мысли, словно тени по стенам, стали подкрадываться ко мне все ближе. А тихие шаги сзади, доносившиеся из глубины и постепенно приближающиеся ко мне, становились все громче, каждый словно давал мне пощечину.       Я в надежде оглянулся и испугался. За мной стояла низенькая девушка в красивом розовом платье, расшитом белыми неведомыми мне цветами. Ее темно-русые волосы, аккуратно уложенные назад, ниспадали длинными прядями почти к самой талии. На лице у нее играла странная и одновременно очаровательная улыбка. Она казалась нереальной — такая спокойная и нежная…              — Hast du… dich verlaufen?              Почему немецкий звучит как что-то резкое и строгое, вырезанное из дерева?              Невинный голосок контрастировал с этой суровостью речи и настолько удивил меня своим звучанием, что дыхание перехватило от неожиданности. Глаза цвета горького шоколада с любопытством изучали мое лицо, а щеки заметно зарделись.              — Я могу тебе чем-нибудь помочь?              Она заговорила со мной на английском, осознав, кажется, мою неподдельную американскую натуру. Прекрасно.              Черт, Феникс, соберись!              Мне стало очень неудобно за свою растерянность, и я попытался улыбнуться как можно приветливее. А что, вдруг мы подружимся? Я никого не знал здесь.              — Я… Да, наверное. Мне надо найти… э-э, сто восьмую комнату, и, ну… я не знаю, где она, — наконец сказал я виноватым тоном, чувствуя себя последним болваном перед этим ангельским созданием.              Девушка тихо рассмеялась и поправила локон волос ладонью — ее движения были легки как перышко. Взгляд ее задержался на помятых и вспотевших в моих руках документах.       — Странно, на первом этаже обычно проживают представители магистратуры и аспирантуры. Ой, точно! Здесь указана четыреста восьмая комната!              — П-подожди, что?! — встревоженно опешил я, подходя поближе.       От нее веяло ароматом весенних цветов. В груди появилось тянущее чувство чего-то неуловимого.              На бумаге и вправду красовались смазанные цифры, отдаленно напоминающие то ли единицу, то ли четверку. Обреченный вздох сорвался с уст сам собой.              — Здесь в скобках указан номер кабинета словами.              — Ах, пока что немецкий остается для меня темным лесом… — пробормотал я огорченно. Пораженный своей тупостью, я неловко сунул бумаги в карман.       Девушка сочувственно улыбнулась, и в этом жесте явственнее всего проступило нечто игривое.              — Как же ты здесь будешь учиться, раз не понимаешь основного языка?              — Я буду изучать его! Ну и… все же, я понимаю… Даже немного могу разговаривать на нем! С трудом.              Она снова рассмеялась, и это было так удивительно, что я тоже улыбнулся. Внезапно она повернулась и пошла прочь, поманив меня за собой. Я поспешил следом.              — Ты такой милый, — низким голосом ответила она, заставив меня чуть не замереть от неожиданности. — Ты ведь из Америки, верно? Я слышу у тебя акцент.              — Э-э… Д-да, я из Калифорнии. Коренной американец. Родился, правда, в штате Луизиана. Моя семья недолгое время жила там, но потом перебралась в Лос-Анджелес. Отцу предложили небольшую работу на одном частном предприятии, он на свой страх и риск решил попробовать. Это была мечта моей мамы — съехать из… не слишком богатого и дружелюбного штата. Голливудская лихорадка или что-то в этом роде, — без умолку щебетал я, пытаясь отвлечься от краски смущения.              С ее губ не сходила улыбка, когда она изредка смотрела на меня через плечо:       — Здорово… А я никогда не была в Америке — моя семья из небольшой северной деревни на окраине страны.              Получается, она немка?              — Твоя мечта… Дай угадаю: переехать в Германию, учиться в лучшем университете страны — сбылась?              Этот вопрос заземлил меня, вызвав колкое поверхностное разочарование. Я вздохнул:       — Отчасти…              Моей мечтой, не дававшей мне покоя все эти годы, была встреча с Майлзом.              Не то чтобы у меня больше не появилось друзей, однако таких, как он, так или иначе, не появилось. Никто не понимал меня так, как он. Никому из них не хватало его тонкого и острого ума, глубоких серых глаз и открытого сердца, постигшего мое собственное. А приличные оценки и способности к рисованию стали моей главной жизненной опорой.              Хуже всего, друзья надо мной насмехались и не замечали. Это, скорее всего, были люди, с которыми я общался только в стенах школы. Как только школьная пора канула в Лету, как и ожидалось, — они больше не появились на горизонте. А я чувствовал кожей — Майлз ждет меня.              — Мы пришли, — вывел меня из раздумий сладкий, словно мед, голос девушки.       Она остановилась перед дверью из темного дерева, украшенной незамысловатой резьбой по краям. На двери висела табличка «408».       — Дальше тебе придется идти одному.       — Вот это да, спасибо! — с нескрываемым восхищением произнес я, оглядываясь. — Я даже не ожидал! Ты прямо как настоящий проводник… Как тебя зовут?       — Айрис. Для таких случаев у нас существует координатор иностранных студентов, насколько мне известно.       Я ритмично закивал:       — О, эм, да… В приемной комиссии как раз говорили, что есть куратор студентов-иностранцев, как же его…       — Должно быть, Мия Фей?       — А… да, точно, — ответил я довольно рассеянно, поскольку даже не знал, как переводится половина слов, написанных в моей брошюре. — Да-да. Но сколько бы я ни стучался и ни стоял под дверью, никто не открыл… Спасибо тебе большое за помощь!       Она смущенно вздохнула и пожала плечами. Волосы цвета спелой ежевики обрамляли лицо удивительной красоты, их концы чуть завивались вверх, создавая впечатление легкости. Мое любопытство, кажется, позволило мне разглядеть ее детальнее. Она была очень низкой, по крайней мере, ниже меня на дюймов восемь, а также миниатюрна и хрупка. Айрис очень похожа на тех добрых девушек, чей образ часто рисовался в воображении каждого человека.       — Не за что. В любом случае мне пора. Удачи с заселением! Еще увидимся! — Она улыбнулась еще раз и исчезла в темноте коридора.       Я несколько секунд постоял, смотря ей вслед, прислушиваясь к звуку ее шагов, а потом решительно шагнул к двери.              Мое удивление оказалось чрезмерным: меня встретили целых четыре стены не слишком просторной комнаты с одним единственным окном, занавешенным отстиранной полупрозрачной занавеской, в которой уже вовсю буйствовали разбросанные повсюду вещи непонятного происхождения — одежда всех форм и размеров, книги, диски и прочие мелкие предметы. Все это походило одновременно то ли на свалку забытого барахла, то ли лишенного своего смысла кладовой.              — Hey, wer bist du überhaupt?!       Я вдруг услышал громкий недовольный мужской голос, доносящийся из… По всей видимости, это… кровать? Разгребая ворох мятых простыней, а также находящихся на них предметов одежды, передо мной возник достаточно худощавый парень со всклокоченными пшеничными волосами кверху, одетый только до пояса. Я молниеносно стушевался, совершенно неготовый к такому повороту событий.       — Nein, sieh ihn dir an! Und ohne an die Tür zu klopfen!              Нескончаемый поток немецких слов обрушился на меня, я даже не успевал их понимать и переводить, обескураженный всем происходящим. Мой сосед по комнате, похоже, был не в настроении — он размахивал руками и ругался. Я же не знал, что сказать в ответ. Но наконец я догадался и вынул из кармана приветственное университетское письмо. Он, замолчав на долю секунды, понял меня сразу же — я видел, как он перевел взгляд с моего лица на листок и обратно…              — Чувак, какого черта?! Заселение проходило пять дней назад! Мне никто не говорил о соседе! — Он снова замахал руками, словно отгонял мух. Его английский не резал уши, удивив меня. — Это вообще как понимать?! Или ты, мать твою… — он не успел договорить, потому что я поднял руку, останавливая его.       Еще секунда этого адового шума и моя голова бы слетела с плеч.              — Я, собственно… только что прибыл. Так получилось…       Я не знал, как успокоить его и успокоить самого себя. У этого парня потрясающая способность выводить из равновесия и заражать своим зарядом эмоций окружающих.       — Я не мог приехать раньше и не хотел… тебя обидеть.              Он выглядел растерянным и сердитым одновременно, а по щелчку пальцев на его лице появилась гримаса, будто вот-вот он расплачется:       — Но-но!.. Я обрадовался, что буду жить один, и вот тебе на! — Он махнул рукой куда-то в сторону, и я увидел еще одну кровать, стоящую у противоположной стены. На ней тоже было разбросано все, что только можно себе представить. — Куда мне теперь приглашать моих цыпочек, а?              — Что?..       Я не понял, что он имеет в виду, но решил не уточнять.       — Ну, извини. Я не знал. Ну… давай хоть познакомимся? Меня зовут Феникс Райт, и я из Америки…              — Стоп. Стоп! Ты что, серьезно? Тебя реально зовут Феникс? — Он прищурился, запутав меня в паутине своих колеблющихся эмоций.              — Э-э, да… Мои родители решили меня назвать Фениксом в честь той сказочной птицы, потому что… ну, она является символом надежды и бессмертия. А я…              — Они у тебя юмористы, конечно, чувак, — он усмехнулся, качая головой. — Но мне нравится. Слушай! Ты не против, если я буду звать тебя Ником? Звать тебя птичкой — это что-то очень… кокетливое. А я не по мальчикам.              Не сдерживаясь, я подавился слюной, и мне пришлось откашляться, чтобы вернуть себе потерянный дар речи. Я с удивлением смотрел на этого странного человека. А мне еще все говорили, что я — странный… Он, похоже, не понял моего замешательства, продолжая:       — Ты знаешь, у меня с этим все в порядке. У меня есть своя красотка. Мы договорились, что она сегодня придет ко мне вечером, а тут ты… Но, конечно же, ты не будешь против.        Он опять посмотрел мне в глаза и растянулся в блаженной улыбке, похлопав меня по спине, чтобы я откашлялся в кои-то веки.       — Меня, кстати, Ларри Батц зовут.              — О-очень приятно, Ларри, — вздыхая, ответил я, пожимая его протянутую руку.       Оцепенение было уже позади, и я непринужденно зашел в комнату, с интересом осматриваясь вокруг.              — Ну, проходи. У нас тут все очень просто: стол, шкаф и кровати. Шкаф пустой даже.              Правильно, все его вещи находятся везде, кроме шкафа. Однако вещей у меня не шибко много: пара футболок, трусов и рубашек, спортивные штаны, а джинсы на мне — единственные, как и кеды. В этом есть и свои плюсы.       — Моя кровать… на ней твой хлам, Ларри.              — О, это? Скинь на пол, если тебе мешает. — Он безучастно посмотрел на кучу своих вещей, укладываясь обратно в постель.       За неимением других вариантов, я сделал это, опустившись на кровать, и положил свои вещи рядом. Конечно, она не похожа на перышко, но всяко лучше, чем спать на полу или…       — Ты на что поступил?              — Художественное, а ты?              — Да так, на журналистику. Хочу работать в телеке. Буду у всяких звезд интервью брать: Меган Фокс, Бейонсе, Камилла Белль. Станут моими подружками, — с явной иронией добавил Ларри, заставив меня рассмеяться, а впоследствии он засмеялся и сам. — Почему Германия? Твои родители остались там, в Америке?              Улыбка быстрым ходом ушла с моего лица, сменившись озадаченностью. Я пожал плечами, пока укол вины окончательно не прошелся холодом между лопаток. Все еще больная для меня тема…       — Да, они живут в Америке. Но я сам приехал сюда ради своего лучшего друга… Мне очень хочется встретиться с ним.              Ларри задумчиво кивнул, словно ему в голову пришла какая-то мысль, если в этой черепной коробке они вообще появлялись.       — Круто… Что за друг? Он немец? Или американец, как ты сам?              — Майлз Эджворт, он потрясающий… и живет в Германии. Мы познакомились в Америке, будучи детьми, стали лучшими друзьями, а теперь… Ой, а ты не знаешь случайно, где висят списки приказов о зачислении?              — М-м-м, — замысловато протянул тот, почесывая подбородок.       Давай же, это мой шанс узнать о Майлзе хоть что-то!       — Я не уверен, кажется, в главном кампусе.              — Это то самое величественное здание? Ну, где еще всякие статуи и колонны стоят…              — Да-да, там, чувак.              — О боже, храни Америку, ты поможешь мне найти его?!              — Постой, чел, ты…              Я, находясь на седьмом небе от счастья, вскочил с кровати, а после в порыве радости схватил его за руку, рывком притянул к себе; он не успел меня оттолкнуть. Зато успел взять брошенную на кровати футболку, на ходу одеваясь.              В мгновение ока мы уже неслись на выход из общежития, а в моей голове билась лишь одна мысль — Майлз. Неужели мы будем видеться с ним каждый день? Может, я буду ходить к нему домой и он ко мне в гости…              Я не слушал его. Все, что мне хотелось — это найти Майлза. Разгадка моей жизни была близка, и сейчас мне удалось ухватить ее за хвост. Я бежал, как сумасшедший, по коридору и улице, в ушах у меня гремел сердечный марш пульса, и я не заметил, как мы добрались до главного корпуса. И через секунду массивная дверь открылась, впуская нас в огромный вестибюль, который показался мне гигантским залом для бальных танцев. Я вспомнил, как в детстве мы с Майлзом ходили в театр, там находился похожий холл. Одна из стен, отделанная под мраморный камень, увешанная многочисленными перечнями приказов, приковала взгляд и заставила остановиться.              Ларри, истошно задыхаясь, встал рядом со мной, упираясь о колени.       — Эй, физ-ра вообще-то у меня планировалась только в четверг!              Мне и самому не помешало перевести дыхание, но я не мог оторвать взгляд от списков. Их количество ошеломляло. И все на немецком…              — Окей, как его там, Милан Эджфорд? — воскресший голос Ларри резко вернул меня к реальности, и я шагнул вперед, силясь разглядеть в длинном ряду имен знакомое.              — Майлз Эджворт. Он поступает на юридический, я точно знаю. Нужно найти его фамилию.              Неизвестно сколько минут мы проторчали в вестибюле, перебирая списки со всеми факультетами, и я уже начал подумывать, что он не поступал сюда, возможно, он поступил в другое заведение или давно умер, пока наконец не наткнулся на специальность «юриспруденция», разумеется, не без помощи Ларри. Реально, что бы я без него делал? В списке значилось по меньшей мере фамилий пятьдесят, и ни одна из них не совпадала с именем Майлза.       Меня пробрал ужас. Неужели я пропустил его? Что тогда будет с моей жизнью… Ведь это может означать, что все мои усилия были напрасны.              — Его… его здесь нет… Его нет, Ларри! — Я беспомощно оглянулся на соседа, который продолжал оглядывать списки.       В его глазах появился как интерес, так и некоторая тревога.              — А ты уверен, что он сюда поступил? Тут никого с таким именем нет.              — Н-нет, я думал, что адрес с письма был правильным… — К моему огорчению, я чувствовал приближение паники. Слезы уже готовы были покатиться по щекам.       Обида наполняла до краев. Я хотел изменить свою жизнь в лучшую сторону, хотел встретиться с Майлзом, узнать, каким он стал, что происходило за эти годы.       Все оказалось напрасно…              — О, смотри, есть какой-то тип с таким именем, только другой фамилией. Фон Карма. Судебная и прокурорская деятельность.              — Майлз фон Карма? — опешил я, смахивая с уголка глаза непрошенную слезу, и посмотрел на него так, словно он только что признался в убийстве президента. — Не может быть… Это бред. Он же на адвоката хотел поступать, да? Это его специальность! Я мог ошибиться с адресом или чем-то еще, но не с фамилией и не с профессией.              Сколько я помнил нашу дружбу, самого Майлза, он всегда с блеском в глазах твердил, что хочет пойти по стопам отца, стать адвокатом, помогать людям. Отец частенько брал его на судебные заседания, а Майлз с упоением наблюдал за происходящими прениями. У меня не было сомнений — ему суждено стать лучшим адвокатом. Но его отца убили… Интересно, что произошло такого, что Майлзу пришлось отказаться от своей сокровенной мечты?              — Что ж, кто-то говорил, что фон Карма — фамилия самого влиятельного прокурора Германии. Вдруг он его сын?              — Нет. Отцом Майлза является наделавший много шума адвокат… Правда, его убили, а Майлза приютила другая семья, живущая в Германии…              — Нихера себе, у тебя друзья! Чувак, вот! Подумай мозгами — это его приемный батя. Он сбагрил его учиться прокурором, потому что он прокурор.              Ступор, возникший на миг, напоминал короткое замыкание, которое я не сразу сумел распознать. Я в растерянности смотрел на Ларри. Мне не верилось, казалось невозможным поверить таким словам. Майлз, которого я знал, отчаянно хотел стать адвокатом. А теперь выясняется совершенно обратное!              У меня перехватило дыхание от негодования пополам со страхом. Другой отец… Влиятельный прокурор Германии… Если бы мне сказали такое пару дней назад под дулом пистолета, даже тогда я бы не поверил. Но сейчас все выглядело предельно правдоподобно… Мне срочно нужно увидеть Майлза! Срочно поговорить о случившемся. Только он способен помочь мне разобраться во всем происходящем.

***

      Солнце, так ярко сияющее над горизонтами Берлина, начинало заметно клониться вниз, окрашиваясь багрянцем заката. Ветер нес прохладу вечернего воздуха, колыша траву вдоль шоссе. Я поднял голову вверх: далеко вверху сквозь редкие облака просвечивал красноватый край солнца. Один, идущий прямо навстречу другому солнцу. Чужому и близкому одновременно свету. Идущий по обочине в вечность.              Благо, адрес семьи фон Карм, найденный мной в письме, а также из живых источников информации — прохожих, от которых я упорно не отставал, выведывая хоть какие-то крупицы, совпадал. Доехать до места нетрудно, каких-то пятьдесят минут на автобусе, а потом пешком по безжизненному шоссе, в волевом поле, среди бескрайней зелени. Будь бы со мной мой альбом, я бы с удовольствием расписал его в самых ярких нескучных красках, запечатлев на бумаге все, что я пережил за этот час.              Предвкушение встречи с Майлзом переполняло меня, как никогда. Я не мог дождаться, когда увижу его. Радость, которая переполняла меня, была почти осязаемой. Я почти чувствовал ее вкус, словно кто-то налил мне в стакан виноградный сладкий сок. Но еще более сладким был тот факт, что я наконец встречусь с Майлзом!              Вдалеке, на малиновом фоне неба, начали виднеться темные мрачные башни с черепичной малахитовой крышей. Высокий серый дом, по классике похожий на средневековый замок, окружен высокими внушительными заборами и воротами, которые охраняют молчаливые каменные статуи львов. Вот оно — пристанище могущественного немецкого закона!.. Почему именно здесь, будто в обители зла, живет человек моей мечты?              Я сглотнул ком волнения, мурашки невесело пробежали по спине. Сдаваться нельзя. Время идти вперед без оглядки. Не забывай зачем идешь.              За воротами начинался широкий двор с ухоженным газоном и клумбами цветов. Перед домом было припарковано несколько дорогих черных автомобилей, как из фильмов про всяких гангстеров. Позади гнездились одна за другой с темной листвой старые сосны, окружавшие обширный двор, словно стены крепости. Вдали, где-то в глубине, виднелись еще какие-то постройки. Масштабы и размах владения впечатляли. И, как обычно в подобных случаях бывает у богатых людей — все вокруг было обустроено с особой роскошью.              Я чувствовал себя не в своей тарелке — моя полосатая темно-синяя футболка и потертые джинсы с черными кедами выглядели неуместно в этой торжественной обстановке. Боюсь представить, какие шмотки носят живущие в таком особняке… Но в конце концов — кто я такой? Феникс Райт. Обычный смертный. Так что все нормально… Наверное…              На улице никого нет, звенящая тишина нарушается лишь воем поднявшегося ветра. Я медленно подошел к воротам, загипнотизированный каменными монстрами, устрашающе глядящими на меня. Окна, плотно задернутые тяжелыми шторами, не пропускали в дом ни единого луча солнца, как будто там никто не жил. Но я нутром чуял, знал, что там кто-то есть. Дом сам по себе пугал и притягивал одновременно. Я понимал, что я здесь не для того, чтобы любоваться, что я должен войти в эту проклятую дверь.              На воротах заметно располагалась кнопка звонка, где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что надо бы позвонить и подождать — может быть кто выйдет. Майлз? На него я больше всего надеялся.              Гудки тянулись неоправданно долго. Весь в сомнениях я ходил вдоль ворот туда-сюда, глядя на окна, словно бы ожидая увидеть за ними кого-то знакомого. Неожиданно я все-таки увидел в окне тень, отодвинувшую тяжелую штору. Черная тень, по виду мужская. И она смотрела прямо на меня. Я замер, не зная что делать.              — Guten Abend. Kann ich Ihnen irgendwie behilflich sein, herr? — ответил мне незнакомый мужской голос в приемнике.       Это был не Майлз, и я сильнее напрягся. Переведя взгляд опять к окну, я не заметил никого. Тень исчезла, а у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди.              — Э-э-э… Гутен таг… Я… — Мой голос предательски дрожал. Все чувства разом ухнули вниз. — Это… Меня з-зовут Феникс Р-Райт.              — Вы по приглашению господина фон Кармы?       Кажется, Бог услышал мои молитвы, этот человек знал английский! Но его вопрос ввел меня в больший ступор. Приглашение господина…              — Что?.. Эм… нет, понимаете, я…              — Вход только по приглашениям, все прочие попытки будут пресека… — он замолчал, не договорив, и в приемнике послышался какой-то звук, похожий на шипение.       Через несколько секунд щелкнул замок и ворота приоткрылись, давая мне возможность пройти внутрь двора.       — Вы можете войти.              Ничего не понимая, я пошел по выложенной плиткой дорожке к дверям дома. Меня явно беспокоила не только обстановка. Еще раз глянув назад через плечо, дабы убедиться, можно ли успеть убежать от страшного места прочь, я все же решился зайти под сень темных сосновых крон. Ветер, наполненный запахом сосен и хвои, пронизывал до костей.       Дверь распахнулась передо мной сама собой, стоило мне подойти ближе. Высокий, худощавый, широкоплечий мужчина лет шестидесяти, одетый в пижонский синий костюм, снятый с глянцевых обложек журналов девятнадцатого века, шагнул мне навстречу. Его седые волосы, аккуратно зачесанные назад, были уложены к концам, на шее выпирал белый затянутый… платок? Что-то в этом роде. Лицо, по которому скользнуло мое внимание, казалось вырезанным изо льда: твердые линии скул резко контрастировали со впалостями щек, глубокие морщины подчеркивали суровые черты лица. А глаза смотрели холодным надменным взглядом — казалось они смотрят сквозь меня прямо в душу, подчиняя себе. Увесистая, выглядящая грозно, трость, на которую он опирался, вальяжно постукивала по полу.       Внутри разом оборвались все ниточки надежды. Нехорошее предчувствие сжало сердце необъятным морозом. Неосознанно я отступил, проглотив все слова, как немецкие, так и английские.              Язык никогда бы не повернулся назвать его немощным или слабым стариком — его плечи, расправленные в благородном спокойствии, осанка, похожая на королевскую, и взгляд, полный властности и силы, не оставляли сомнений в том, что передо мной человек высшей касты. Хотя и несколько напоминавший изюм.              Внутренне я сжался. Я был как будто насекомым, которое вдруг заметили и с интересом разглядывают.              — Г-гутен таг?..              — Могу я узнать, по какому вопросу неопрятный подросток, не знающий немецкого языка, может меня беспокоить? — пренебрежительность в его голосе заставила меня вздрогнуть.              Неопрятный подросток?! Да что он вообще понимает?              Он сделал это специально, таким образом показывая свое пустынное превосходство. От страха колени у меня стали ватными, но при этом неприглашенный порыв злости оказался сильнее страха. Я не собирался отступать.              — Я просто хотел узнать… Я хотел бы увидеть Майлза Эджворта. Я-я его друг из Америки, Феникс, и я отправлял ему письма…              Его глаза, доныне не выражавшие ничего, вдруг стали наливаться свинцом. Казалось, их заполнила черная жидкость ненависти.              — Майлза Эджворта не существует, глупец. Ты, по всей видимости, имеешь в виду моего наследника и представителя рода фон Кармы, — будто выплевывая каждое слово, произнес он, делая для меня невероятное одолжение своим пояснением.              С другой стороны, я смог найти Майлза? Чудо свершилось? Почему же я тогда не чувствовал той одухотворенной радости, а все мышцы тела болезненно застыли?              На его лице появилось что-то вроде жуткой полуулыбки.       — А Майлз хочет тебя видеть, как ты думаешь?              Это, что, вопрос с подвохом? Или он демонстративно подначивает и запугивает, чтобы я не смог увидеться с Майлзом?              Вероятно, мои письма всего-навсего не дошли до адресата… Если дошли, а он не ответил, значит мне катастрофически необходимо увидеть его! Прямо здесь. Прямо сейчас.              Мне так хочется знать, что с ним происходит…              Пару секунд я твердо смотрел на мужчину, а затем ответил:       — Да.              Тот, в своей привычной высокомерной манере, усмехнулся, не без труда выставляя меня последним идиотом, совершившим критическую ошибку. Чем дольше я сверлил его взглядом, тем отчетливее видел что-то нечеловеческое, хищное и мерзкое. И все же я его боялся: один его хмурый взгляд пробивал на озноб.              — Превосходно. Вы с ним увидитесь. — Он повернулся к двери, но задержался у порога, тихо добавив: — Я уверен — он будет рад этому визиту.              Вместо приглашающего жеста он закрыл за собой дверь. Я снова остался один, по-настоящему ощущая потерянность и неизвестность. Разве мое искреннее желание увидеться являлось преступлением? Какой странный… человек. Как бы там ни было, Майлз нашелся. Это главное — все остальное потом…              Непонятным для меня оставалось только одно обстоятельство — как кто-то из людей может делить одну крышу с этим неприятным типом? Ведь в его облике нет ни малейшего намека на доброту, искренность, сострадание, заботу. Это просто какая-то машина для обвинений, упреков и лжи. Не то чтобы я был уверен в этом, но я считаю себя человеком, умеющим разбираться в людях. Если он такой, каким я его себе представляю… Майлзу, мягко говоря, не повезло. Возможно, я надеюсь, мои суждения ошибочны.              Неловко переминаясь с ноги на ногу, я ждал, нервно покусывая ноготь на большом пальце. И наконец послышался приглушенный стук каблуков по паркету, сразу же стихнув, стоило обладателю приблизиться к двери. Я затаил дыхание, как кролик перед удавом.              Мой лучший друг, мой самый близкий и дорогой человек… Майлз. Я так по нему скучал!              А Майлз не спешил выходить — он как будто колебался, словно не решаясь сделать последний шаг для воссоединения со мной. Это было очень странно и даже пугало, и в то же время заставляло сердце биться чаще.              Как он выглядит? Какой у него голос?.. Насколько сильно повзрослел? Я почти физически чувствовал, как он стоит в дверях, держась за ручку. Мне казалось, я даже слышу его дыхание. Я не видел его девять долгих, ужасных лет разлуки. Но сейчас мы могли все наверстать вместе. Могли вернуть нашу прежнюю близость навсегда.              Внезапно дверь отворилась, чуть скрипя петлями.              Мое сердце пропустило один удар. Другой. Третий, шестидесятый?! Вполне вероятно, оно и вовсе остановилось.              Майлз…              Он выглядел великолепно: красивые серебряные пряди волос обрамляли бледное лицо, пронзительные серые глаза отдавали стальным блеском, а тонкая и строгая линия губ резко приоткрылась под моим взглядом, который скользнул ниже: на шее красовался тот же платок, что и у деда, белую рубашку украшал красный жилет, обтягивающий узкую талию, ноги, длинные и стройные, подчеркивали черные классические брюки, а остроносые лаковые туфли выглядели так, словно их только что начистили. Я испустил из легких почти весь воздух — настолько его появление меня поразило. Я даже забыл, как дышать. Он был прекрасен. Но я не мог отвести глаз от его лица, словно завороженный. Майлз был так прекрасен, что мне показалось: я сплю и вижу хороший сон. Он, в свою очередь, и сам, похоже, был в таком же ошеломленном состоянии.              — Феникс… Райт… — негромко и неуверенно членораздельно проговорил он, с трудом смыкая губы. При этом его речь звучала необычно четко, и бархатный баритон слышался совсем иначе, по-мужски, но мягко. Он вырос.              — М-Майлз… Я так рад тебя видеть!!! — в смеси восторга и отчаяния воскликнул я, забыв обо всем остальном мире. Мой голос сорвался чуть ли ни до кричащего шепота.              Мне показалось совершенно естественным броситься к нему прямо сейчас, заключить в крепкие, горячие объятия, стиснуть изо всех сил… Что я и сделал без всякого смущения или колебания. В следующее мгновение мои руки уже сжимали сильные плечи и спину Майлза, притягивая его ближе к себе, практически вплотную. Так мы неподвижно стояли несколько секунд.              Однако, Майлз вдруг напрягся, и его тело, которое до этого казалось мне мягким, как теплый воск или сахарная вата, стало твердым и жестким. Я не сразу сообразил, что его тело сотряслось от моего прикосновения. И тут же Майлз отступил назад, вырываясь из моей хватки. Я с изумлением заметил, что он сильнее побледнел, подобно предрассветной мартовской луне.              — Непостижимо… Что ты себе позволяешь, дурак?! — гневно прохрипел сквозь сжатые зубы Майлз, отступив еще дальше вдоль двери. — Ты совсем с ума сошел?              — Я… Я просто… — начал оправдываться я. Он еще сильнее нахмурился, распрямляя плечи. Держу пари, осанка у него была такая же горделивая, как у высушенного изюма. — Я просто хотел обнять тебя… А ты… — я понял, что говорю слишком быстро и неубедительно.              — Что ты… Что ты здесь делаешь?! — он все еще злился, но его голос звучал уже не так угрожающе, а скорее укоризненно.              — О, ты не представляешь, я отправил портфолио, сдал три вступительных испытания и меня… меня зачислили в университет имени Фридриха Айви! Мы будем учиться вместе, представляешь, Майлз?! — выпалил я со скоростью света, едва не захлебываясь от счастья.       Его брови стремительно поползли вверх. Он был просто шокирован.       — Да, я буду жить в общежитии, можешь приходить ко мне в гости, даже оставаться с ночевкой, как в старые-добрые, помнишь? А еще мне нужно подтянуть немецкий, я думаю, ты идеально подошел бы на роль учителя! Но не переживай, я знаю базовые слова наподобие: гутен таг, чус, ихь шпрэхе нур вэних дойч…              — Замолчи. Твой немецкий отвратителен, — резко оборвал он меня, морщась и сжимая переносицу.              — Да, но ты же мне поможешь? Я очень рассчитывал на тебя, Майлз. Помнишь, я отправил тебе письма? Много писем. Очень много писем… Я скучал и вот теперь я тут! Это так удивительно, правда? Ты так вырос, ты стал таким красивым! У тебя есть друзья, может быть, подружка? У меня вот нет… Может, поговорим не на пороге, а где-нибудь, м-м-м, в твоей комнате или…              — Ты когда-нибудь закончишь эту бессмысленную болтовню? — практически прорычал он, не прикрывая своего раздражения и пылающего недобрым огнем прищура сивых ресниц.              — Что?..              — Как ты меня нашел? Зачем спустя столько лет ты снова явился в мою жизнь?              — Ну… Эм, ты написал мне письмо… М-маленькое… Единственное… Там был указан адрес и я…              — Черт… — Майлз закрыл лицо руками, и я подумал, что он сейчас заплачет.       Но ничего подобного не случилось — он быстро убрал руки и холодно взглянул мне в глаза, полностью откидывая кратковременную апатию.       — Что с того? Я тебя не ждал, Райт.              Райт? Почему он обращается ко мне по фамилии… И в каком смысле он меня не ждал? Я все эти годы жил в надежде, что однажды мы встретимся, изводил себя, думал о том, что мы можем больше не увидеть друг друга. Я надеялся…              — Ты совершенно неадекватен. С моей стороны это была нелепая ошибка. Фатальная… Mein Gott, неужели мое прошлое никогда не перестанет меня преследовать…              Его серые, как грозовые тучи, глаза стали на миг отрешенными и пустыми, а голос приобрел странную монотонность. Он выглядел разочарованным, а мне стало не по себе… Он не ждал меня…              Я закусил губу, ощущая прилив боли, отвлекаясь на что угодно, лишь бы не проронить слезы, готовые вот-вот выступить.              — Майлз, я…              — Не обращайся ко мне так. Меня зовут Майлз фон Карма, и ты должен уважать мой статус. Я — один из самых влиятельных людей в Берлине. Наследник премного уважаемого и великого прокурора Манфреда фон Кармы. Я не обязан терпеть твое хамство и неуважение.              Он отчитывал меня, как какого-то нашкодившего мальчишку. Да только за что? За искреннее желание обнять его?              — Но ты мой лучший друг, Майлз. Я думал…              — Это было так давно. Сейчас я другой человек, не тот девятилетний мальчишка. Мы с тобой больше не друзья. И для тебя, Райт, я — господин фон Карма. Не забывай, кто ты и где находишься.              Его слова настолько меня поразили и обожгли, что я не смог произнести ни слова в ответ. Я, завороженный, смотрел на его лицо, которое становилось все более сердитым и непреклонным. А он, похоже, не собирался продолжать. Он повернулся ко мне спиной, оборачиваясь через плечо только для того, чтобы ядовито сказать:       — И сделай огромное одолжение, Райт. Забудь обо мне. Также, как и я о тебе. Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Пожалуйста, уходи.              Секунду он стоял неподвижно, а после, тяжело, с мучением вздохнув, не оглядываясь, скрылся за дверью, не давая мне и шанса прийти в себя. Я не мог поверить, что все так плохо кончилось и ничего уже нельзя исправить; я чувствовал только безмерную боль. Но еще больше я был потрясен тем, что он так спокойно и равнодушно сказал об этом. Майлз, который был для меня всем на свете, и я все время думал только о нем… Он вдруг превратился в чужого. И это произошло так быстро! Я был раздавлен. Не хватало сил даже проглотить этот ноющий ком горечи во рту. В полном смятении чувств, лишенный какого-либо интереса к окружающему миру, я на ватных ногах поплелся по знакомой дороге назад к автобусной остановке.              Небо давным-давно приобрело свинцовый оттенок надвигающейся ночи; звезды, россыпью бриллиантов, сверкали сквозь мглу прямо над головой, а воздух стал прохладней, словно унося прочь остатки моего счастья. На душе скребли кошки: столько всего хотелось сказать Майлзу, поделиться радостями и печалями, обнять его, прижать покрепче…              Он не рассказал мне ни о своей семье, ни о выбранной им новой профессии, ни о своем «отце», которого я совсем не знал. Он был очень сдержан, будто не хотел ничего говорить, словно боялся выдать что-то страшное. Я знал его в детстве совсем недолго, и мне казалось совершенно естественным доверять ему, а теперь, когда все было кончено и его отношение ко мне резко изменилось в худшую сторону, я уже не мог довериться ему, как прежде.              Нет, так просто я не забуду. Это было бы подло, это не могло быть правдой. Настоящий Майлз, которого я помнил, не поступил бы так со мной. Желание докопаться до истины пересилило горе.              Я должен был поговорить с ним еще раз. Я должен узнать, что с ним происходит… Я должен во всем разобраться. Даже если придется пересечь терновую границу.