За терновой границей

      Ночью, когда на опустевшие берлинские улицы падал слабый лунный свет, я долго не мог заснуть, несмотря на накопившуюся усталость. Меня бросало то в жар — от надежды и нетерпения увидеть его еще раз, то в холод — от мысли о том, как Майлз безжалостно отнесся к встрече, об ущербе для моей души, вернее сказать, ее остатков, которые он так благополучно сумел замести под ковер своей высокой философией.              Он лгал.              Ни секунды я не сомневался в этом, и меня терзало не столько отчаяние, сколько чувство несправедливости. Как он мог так поступить, когда я верил ему? Почему не сказал правду…              Бессмысленные вопросы и глупые догадки вихрем роились в усталом уме, измучивая окончательно и не давая заснуть. Казалось, я часами смотрел в потолок. Чужой потолок, не мой, залитый бледным сумрачным светом луны.              Я плотнее закутался в одеяло — надо было набраться сил перед завтрашним. Моим первым учебным днем. Мне предстояло стать студентом первого курса одного престижного берлинского вуза по специальности «изобразительное искусство» и окунуться в учебу с головой. Я надеялся, что это дастся мне без особого труда. Однако все оказалось не так просто. Шуршание простыней и скрип соседней кровати помешали мне полностью сосредоточиться на своей цели.              — Ник, ты спишь? — раздался тихий голос Ларри, нарушивший тишину комнаты.       Я вздохнул, напряженно открыл глаза и повернулся лицом к нему — он лежал, откинув одеяло и подперев руки под голову, без всякого стеснения раскинувшись полуголым поперек постели.              — Пытаюсь… — ответил сквозь зевок я, снова закрывая свои уставшие глаза.              — Извини, если мы с Ерси помешали тебе уснуть своими разговорами.              Ерсэлью звали его девушку; она была студенткой того же университета социологического факультета — высокая, с длинными блондинистыми волосами, а главное, видимо, для Ларри, с очень симпатичным лицом и довольно привлекательной фигурой. Он весь вечер усыпал ее всевозможными комплиментами и даже пытался ухаживать, но я не видел в его действиях ничего, кроме обычной для него притворной галантности. Это не любовь. Любовь — нечто другое, глубокое и интимное, привязанность двух людей друг к другу: взаимная или односторонняя… Когда молчание для вас — покой и уют, когда оно рождает созерцание двух людей, когда вы понимаете друг друга без лишних слов и просто любите — тогда и молчание порой действительно становится способом общения. Но когда речь идет только об показной игре — тогда молчание становится пустой и бессмысленной тратой времени, нервной и утомительной.              Поэтому я не пытался понять кого-то из них, подслушивать разговоры о «великом», а просто перевернулся на другой бок, зацикливаясь думами только о нем. Его светло-серые, как будто подернутые дымкой, глаза с длинными редкими ресницами казались мне бездонными, словно озеро в засушливое лето, — если бы я снова мог только заглянуть в них, я бы беспамятно утонул, как утопал и раньше. Он был совсем рядом — и, вместе с тем, так далеко, что я не мог даже коснуться его.              — Все в порядке, я все равно не смог бы заснуть…              — Почему? Как прошла встреча с тем загадочным другом?              Я горько усмехнулся, едва сдерживая слезы. Я считал его своим другом, близким человеком, с которым меня связывали какие-то особые отношения, — и вдруг он говорит забыть о нем. Я, честно, не знал, как это сделать. Не хотелось думать, что его просто не было в моей жизни. Никогда — ни в детстве, ни сейчас.              — Майлз… Он сказал, что не ждал меня и что изменился, что я должен забыть о нем. Но я не могу… Меня это сильно огорчило, мы ведь были лучшими друзьями и… — я замолчал, чувствуя неловкость.              — Ой, Ник, таких друзей за хуй и в музей, не надо так переживать, он придурок.       Его попытка поддержать меня оказалась неудачной — горечь уколола сердце острой иглой, одинокая слеза все-таки сорвалась вниз по щеке, на подушку.       — Не хочет дружить, да и пошел он нахер. Заведешь новых друзей.              Я не отпущу его так легко, не смогу… Мой самый большой страх — отпустить его тонкое запястье, пусть даже и в своей голове.              — А если серьезно, не расстраивайся. У тебя есть девушка?              — Эм… — я растерялся. У меня в голове то и дело носился сумбур из обрывков слов Майлза и сам Майлз. — Нет, кажется?..              — Нет?! — Ларри приподнялся на локте и уставился на меня в шоке, будто на него вдруг вылили ведро ледяной воды. — Господи Иисусе! Да ты что, чувак?! Как так?! Никогда?              — А-а, никогда… — повторил в смятении я, не понимая, к чему это он клонит.              — То есть, ты хочешь сказать… Ты девственник?              Ах, вот к чему ведет его вопрос! Черт возьми!..              Сложно сказать, что было в этом вопросе обиднее — его догадка или мое собственное отсутствие малейшего опыта. Дело не в том, что я ханжа, не в том, что я стеснительный — это вовсе не так. Просто я никогда не испытывал потребности ни в ком, кроме как…              Пока я хранил невинную тишину, Ларри довольно быстро сообразил, что именно мне не дает покоя. Он даже рассмеялся, выдергивая меня из омута грусти, в который я успел погрузиться, вызывая во мне волну раздражения.              — Опаньки! Вот так сюрприз! Как можно быть девственником в восемнадцать?              — Эй, что смешного?              — До свадьбы ни-ни, да?              — Ох… Да иди ты! Нашел время посмеяться! — не сдерживаясь, огрызнулся я, желая поскорее заткнуть его невежественный смех, а заодно и проучить, кинув в него своей подушкой.       Ларри не успел увернуться, и моя подушка попала ему в лицо, что вызвало новый взрыв смеха. А мне вот было не до него. С каждым новым приступом хохота у моей обиды появлялось новое измерение: с каждой новой секундой ее глубина увеличивалась настолько значительно, что я отвернулся, подавляя судорожный стон.              — Ладно-ладно, старик, забудь. Я пошутил…              — Не смешно.              — Ник… Я не хотел тебя обидеть. Просто…              — Не надо. Я сам знаю, что я девственник. Но, в отличие от тебя, я бы никогда не стал делить постель с человеком, которого не люблю и которому не доверяю. У меня нет привычки спать с кем попало и… — я не стал добавлять, чтобы это не стало еще одной причиной его ненавидеть. Мне вдруг показалось отвратительным говорить с ним о таком сокровенном и важном.              — Что ты имеешь в виду под «с кем попало»? Мы встречаемся уже два дня!              — Ужас…              Улегшись на свою руку, я смотрел в стену, покрытую мелкими пятнышками лунного света из окна напротив. И вспоминал свое детство — время, когда все вокруг казалось простым волшебством, обещающим безоблачное счастье впереди. Мне казалось, Майлз никогда больше не оставит меня, он будет рядом всегда — даже если мы расстанемся. Но ирония судьбы — та еще сука.              Суждено ли мне снова увидеть улыбку на его лице или услышать его мягкий бархатный голос?..              Нет, я буду верить только своему сердцу. Оно безошибочно укажет дорогу…              — Ну, извини, Ник, — раскаянный голос Ларри пронзил мое мрачное молчание, — это была дурацкая шутка… Ты не обижайся, ладно?              Неожиданно кровать опустилась — Ларри сел на нее, подоткнув подушку мне под голову. Я чувствовал на себе его взгляд, и это заставило меня повернуться к нему. Он выглядел не слишком счастливым — видимо, он сожалел о своем поступке. Мысль об этом принесла некоторое облегчение. Однако неподъемный камень все еще давил душу изнутри своим весом. Из-за Майлза…              — Да не парься, найдем мы тебе девушку. Вон их сколько здесь учится. — Он ободряюще похлопал меня по руке. — Не проблема!              — Ларри, пожалуйста, ты не понимаешь…              — Я понимаю, Ник. Не стесняйся, старина Ларри устроит все наилучшим образом. И не надо больше грустить.              — Давай спать лучше, горе-ловелас. — На моих губах возникло подобие улыбки, и я заметил, что он улыбнулся в ответ. — Нам правда пора спать.              — Да-да… Спокойной ночи, чувак. Завтра надо будет сконтачиться, вместе составить расписание…              — Завтра, — повторил я, обнимая подушку и укладываясь поудобнее среди вороха простыней.       Спать хотелось страшно. Мой мозг, переполненный до того множеством противоречивых мыслей, отказывался работать. Темнота быстро поглотила сознание, оставив за собой лишь легкую дремоту.       

***

      — Ну, вот и все, держи — твое расписание на эту неделю готово, — дружелюбно сказала Мия, протягивая мне распечатанный лист бумаги. — Ты должен был приехать раньше, чтобы составить свой личный план учебы и утвердить его.              Мия Фей — чертовски очаровательная девушка с длинными кофейными волосами в тон ее выразительных больших глаз. Впрочем, я сомневался, что кого-то изначально привлекали ее глаза — ее фигура… была совершенной по любым меркам: запоминающаяся грудь, подчеркнутая открытым декольте черного платья, обтягивающего талию и округлые сочные бедра. Даже туфли на высоких каблуках не компенсировали ее небольшой рост. При всей этой невообразимой женственности она ухитрялась выглядеть строгой деловой женщиной, сильной и самостоятельной личностью без тени кокетства.              Она является моим адаптационным куратором — человеком, помогающим иностранным студентам адаптироваться к новой культурной среде, организующим вводные курсы и мероприятия для знакомства с вузом и городом. Но я рассчитывал не на ее помощь в этом плане, а на помощь Майлза… По совместительству она еще и преподаватель.              С самого утра мы просидели заполняя всевозможные бланки, анкеты и карточки. Она отважно и терпеливо отвечала на мои вопросы об учебе, преподавателях и других аспектах университетской жизни. Мне было приятно, что она не только очаровательная женщина и заботливый куратор — в ней есть еще кое-что. Ее глаза… Они искрились добротой. И мне хотелось верить, что эта доброта и есть тот самый стержень ее личности.       — С этим возникли некоторые трудности, но спасибо вам, мисс Фей! — кивнул я с чувством искреннего почтения к ее труду. С этого момента мы с Ларри сможем ходить на большинство занятий вместе, чему я был рад несказанно — он единственный человек, с которым я познакомился здесь и мог бы нормально общаться… Наверное.              После обеда меня ждали лекции по философии, истории искусства и экологии. До шести вечера придется просиживать в аудитории под внимательными взглядами нескольких десятков незнакомых лиц, слушая скучные монотонные объяснения профессоров. В общем, мне предстояли долгие дни унылого однообразия. Надо было придумать, как разбавить эту рутину встречами с Майлзом… Вот бы знать его расписание! Тогда можно было бы почаще к нему наведываться. Хотя, можно и подловить его на перемене — не думаю, что в этом случае он откажется от общения — я просто не оставлю ему выбора и времени на размышления. Опустим тот факт, что в девять лет на уроках физкультуры он бегал быстрее, чем я.              — Тебе бы в идеале выучить немецкий язык в кратчайшие сроки. Да, большинство лекций преподаются на английском, но есть предметы, читаемые только на немецком, Феникс.              — Да, я знаю и… очень надеюсь, что мой друг, знающий немецкий в совершенстве, сможет помочь мне с этим…              — Ларри Батц? Он же такой же иностранец, как и ты.              — А, нет, не Ларри… Мой другой друг, он учится здесь на прокурора как бы.              — Правда? — удивилась Мия, глядя на меня с нескрываемым любопытством. — И как его зовут?              — Майлз Эдж… Майлз фон Карма, — слух резануло, и из ушей чуть кровь не потекла, когда я произнес его имя вслух.              Так фальшиво и глупо, что я сразу пожалел о сказанном. Как он мог поменять фамилию своего любимого отца, Грегори Эджворта, на фамилию этой иссохшей злобной кураги? Мистер Эджворт души не чаял в сыне, между ними была особая связь. Майлз всегда с упоением рассказывал о работе отца, о том, как они проводили вместе вечера или выходные… Смотря на них, невольно веришь в необъятную любовь между родителями и детьми. Почему все сложилось именно так?              Неловко перебирая пальцами, я вздохнул.       — Он какой-то крутой юрист или типа того. А что? Вы знаете его?              — Полагаю, в Германии не существует людей, не знающих фамилию «Карма». А так — да, я слушала сегодня ответы твоего седовласого друга.              — Что?! — вырвалось у меня изумленное восклицание, и тут моя челюсть упала вниз. Она его преподаватель?! — По какому предмету?!              — Теория государства и права. Чему ты так удивлен?              Я лихорадочно опустил взгляд на свою распечатку, ожидая увидеть там такой же предмет, однако, к моему глубочайшему разочарованию, вместо него красовались «основы правовых знаний».              — У тебя не будет такого предмета. Ты не на юриста учишься, — сказала она, словно прочтя мои мысли.              Я с надеждой взглянул на нее.       — Да, но… разве у нас нет одинаковых предметов? Мне бы хотелось с ним ходить на занятия…              — Возможно, экономика, социология, иностранные языки. Поговори с ним, узнай его учебный план и расписание. — Доброжелательная улыбка тронула ее губы, а для меня она отозвалась неожиданной горечью.       Руки сами собой сложились в кулаки.              — К сожалению… К моему величайшему сожалению, он не станет меня слушать, скорее всего. Я для него, можно сказать… как бы это выразиться… — я запнулся, не зная подходящего слова.       Ни друг, ни приятель, а просто какой-то знакомый, не более того. Он не ждал меня, он забыл о нашей дружбе.              — Феникс?              Плотину похороненных внутри чувств, которые я пытался удержать все эти годы, в одно мгновение прорвало. Я ощутил всю тяжесть этой потери настолько остро, что у меня задрожали губы. Годы бесцельного скитания по лабиринту равнодушия и отчуждения остальных людей. Все эти годы я жил без него, предаваясь тупым мечтам, писал тонны писем, не зная даже его настоящего имени! Какими пустыми были те, посвященные ему, дни, когда мое сердце замирало от счастья при мысли о встрече с ним. И вот теперь моя тупая мечта стала явью…              — Как он мог сказать это? Как мог забыть, что я его лучший друг? Я не верю, что он так просто забыл меня. Я хочу с ним увидеться, я должен поговорить… Мне столько лет его не хватает, а он даже ни разу… А когда я появляюсь в его жизни, он… он…              — Феникс… — с сочувствием повторила девушка напротив.       Я был на грани отчаяния, поэтому совсем потерял контроль над своими чувствами. Лишь неведомым чудом заставил себя сдержаться, сглатывая подступающий к горлу ком из обиды.              Мия внезапно вышла из-за стола и подошла ко мне так близко, что наши глаза оказались на одном уровне.       — Я понимаю, как это тяжело… Ты потерял его, но ты можешь поговорить с ним… У тебя будет такая возможность прямо сейчас — скоро вот-вот наступит обед.              — Он изменился, он не тот Майлз, которого я видел в последний раз. Того милого мальчика, чье упорство было достойно восхищения уже тогда…              — Так познакомься с ним заново, — ласково продолжала она, словно уговаривала ребенка, положив ладонь поверх моей руки; от этого прикосновения мне стало немного спокойнее, я смотрел на нее, не отводя глаз. — Вы не виделись уже несколько лет, и ты, наверное, не знаешь о нем почти ничего. Ты ведь тоже повзрослел. Мне кажется, ты сможешь найти с ним общий язык хотя бы для того, чтобы показать ему, насколько он тебе дорог. И что он не должен терять связь с тобой… Ну как, ты согласен?              Ее слова тронули мое истосковавшееся сердце. Она была права: если мне суждено было снова увидеть Майлза, то я должен был сделать все, чтобы не потерять его окончательно. Он по-настоящему мне дорог. Кажется, мрачные тучи в душе понемногу таяли, уступая место свету. С нескрываемым облегчением я улыбнулся ей.              — Спасибо! Я-я согласен.              Мисс Фей, улыбаясь в ответ, убрала ладонь с моей руки.       — Тогда тебе следует поторопиться, пока обед не закончился.              — О, да-да, спасибо еще раз! Как раз умираю от голода!              На поднявшейся до небес волне энтузиазма, с которой я вскочил с места и шагнул к двери, меня напоследок догнали слова, сказанные ею вслед:       — Не забудь завтра зайти за студенческим билетом, еще необходимо составить мотивационное письмо на получение стипендии.              Я застыл у двери, держась за ручку.       — Да, конечно, мисс Фей. А стипендия… Я смогу на нее рассчитывать?              — Смотря, какой фонд одобрит заявку. В крайнем случае ты можешь устроиться на подработку на кафедрах, помогать профессорам или в библиоте…              Мучительно закатывая глаза, я изобразил на лице самую несчастную из своих гримас.       — А можно нет? Это же слишком скучно…              — Ну… Макдональдс? — Она пожала плечами, посмеиваясь.              — Ах, нет, этот вариант тоже мимо. Меня туда не взяли…              Ее звонкий смех эхом разнесся по кабинету.       — Тебя… тебя не взяли на работу в Макдональдс?              — Эм… Я оставил резюме в нескольких из них и… мне никто не перезвонил, — неловко почесывая затылок, пробормотал рассеяно я, отчего мисс Фей усиленно попыталась сдержать рвущийся наружу более громкий приступ веселья, удивленно поднимая брови. Меня такая реакция несколько смутила. — Я… п-пойду. До завтра!              Торопливо я вышел прочь за дверь, чувствуя себя полным идиотом, но все равно довольно польщенным ее вниманием к моей скромной персоне. Меня переполняла радость от перспективы настигнуть Майлза и познакомиться с ним «заново». Не хватало еще опозориться перед куратором.              Столовая университета, как и предполагалось, оказалась забитой людьми до отказа; шумные студенты то и дело галдели друг другу что–то восторженное — как-никак первый учебный день. Ничего необычного в столовой не наблюдалось — огромное светлое помещение, заставленное множеством столов со скатертями в одной цветовой гамме с гербом университета. Запах еды был настолько аппетитным, что у меня вдруг заурчало в животе. Я не мог устоять перед искушением встать в очередь, тем не менее продолжал во все глаза разглядывать окружающих. На первый взгляд все студенты казались очень милыми и приветливыми людьми, одетыми в самые разные наряды: от строгих костюмов и галстуков до спортивных курток и джинсов. На их лицах сквозило почти детское оживление — то ли от предвкушения сытного обеда, то ли от знакомства с новым миром…              Среди всего этого разноцветья я искал только его, стараясь угадать среди сотен лиц то единственное, которое влекло меня, словно магнит. И вскоре, после пары минут мучительного созерцания, мне удалось отыскать этот лик — у самого дальнего стола у окна, в гордом одиночестве сидящим спиной ко всем, я увидел Майлза. Эти серые волосы, словно расплавленное серебро, этот строгий красный пиджак и даже манера сидеть с непоколебимо уверенной осанкой — бесспорно принадлежали ему.              Меня охватил глубокий, как морская пучина, и одновременно острый восторг — я понял, что все эти годы не переставал думать о нем ни на минуту, что все эти годы я был связан с ним невидимой нитью, которая вела меня за собой, как путеводный маяк. И, конечно же, я сразу узнал его.              Быстро навалив на поднос все, что попалось мне на глаза, расплатившись, я поспешил к нему, пока он не улизнул. Он сидел, увлеченный книгой, похоже, даже не заметив моего приближения. Его благородный профиль так и мерцал перед моими глазами, что я успел пожалеть о не взятом с собой альбоме…              Красный расстегнутый пиджак контрастировал на фоне его бледной кожи и обнажал грудь, обтянутую синим с золотой вышивкой жилетом. Я вдруг вспомнил того страшного деда, облаченного в до жути похожий костюм. Меня прошиб холодный пот. Резкий дорогой парфюм еще сильнее подчеркивал исходивший от него властный дух… Вместе с тем розовые очерченные губы и слегка вздернутый милый нос выдавали юношеское очарование.              Рой бархатных синих бабочек, порхающих у меня в груди, уже начал свой танец и заполнил собой все вокруг.              — Эй, тут не занято? — спросил я, подойдя вплотную, а затем, не дожидаясь ответа, сел на свободный рядом стул.               Майлз, сохраняя полное равнодушие, слегка повернул голову, не решаясь поднять взгляд. Его рот, плотно сжатый до этого момента, чуть заметно приоткрылся. Он явно не ожидал меня увидеть — хоть и старался не подать виду.              — Значит, мне это не приснилось… — обреченно прошептал он, задумчиво глядя сквозь страницы книги, как будто вел диалог с ней. — Что непонятного в «забудь обо мне навсегда»? Или английский ты тоже не понимаешь?              Я с трудом удержался от нервного смешка, который должен был вот-вот вырваться.       — Я все понимаю. Мне просто хотелось увидеть тебя еще раз…              — Доволен, Райт? — Он резко поднял на меня глаза, и в его взгляде было столько презрения, что мне стало не по себе.       Внутренне я съежился, а его пепельные глаза словно прошили меня насквозь, вызвав волну холода между лопатками. Но отступать уже некуда — надо держать себя достойно хотя бы потому… Потому!              — Нет. Не доволен совершен…              — Тогда можешь идти отсюда прочь прямо сейчас.              Он отвернулся обратно к раскрытой книге, сделав вид, что меня не существует. И откуда в нем взялось столько желчной ненависти? Откуда вообще эта ненависть взялась в его сердце?              — Давай познакомимся заново, можно ведь все начать с нуля… Меня зовут Феникс Райт, и однажды, девять лет назад, одним глазам зимнего неба удалось увидеть то, что никогда больше не увидит никто другой. Ты знаешь об этом?              — Какая глупость. Я знаю, что ты из себя представляешь, и, похоже, девять лет назад твое развитие полностью остановилось, — язвительно усмехнулся он, больше не поворачивая головы.              — Эй, ты вообще слышал, что я тебе сказал?!              — Слышал. А ты меня когда-либо слышал?              — Господи! Ты просто… невозможный!              — Взаимно, Райт.              Молча, с раздражением опустив глаза к подносу, я заметил, что содержимое подноса Майлза было значительно скромнее, чем я предполагал. На нем, помимо наполовину отпитого черного чая, лежало только одинокое и грустное зеленое яблоко, к которому, по всей видимости, никто не притрагивался. Это показалось мне странным, на моем подносе была целая куча еды: тарелка с салатом из моркови и капусты, макароны с тушенным овощами, чай, два странных куска выпечки, похожих на сладкий пирог или рулет, а напоследок — большое зеленое яблоко. Тем не менее на его подносе я не увидел ни крошки. Мне стало любопытно, ведь мое голодное урчание в животе становилось нестерпимым.              — Не хочешь поесть со мной? Я поделюсь с тобой, мне не жалко.              Этот безобидный вопрос вырвался у меня сам собой, и Майлз вздрогнул. Он даже оторвался от книги, явно смутившись, и недоуменно уставился на меня. У него был виноватый взгляд человека, застигнутого врасплох или нарушившего какую-то нелепую условность перед строгим начальником. Я не знал, как лучше продолжить, но радость от того, что его холодная маска безразличия наконец-то была сброшена, заставила меня быстро взять инициативу в свои руки.              — Хочешь что-то из вот этих прикольных сладких штук?              Выразительные глаза, в которых на долю секунды мелькнула опасная искра, с сомнением оглядели мои угощения. В них отразилась внутренняя борьба, будто их владелец находился на грани срыва покровов души. А я лишь предложил ему какие-то странные сладости.              — Гм… Нет, спасибо, я-я не голоден. К твоему сведению, Райт, это, — он головой кивнул на то, что я принял за творожный пирог, — называется айершекке — традиционный немецкий десерт, состоящий из творога, пудинговой заливки и яблок.              — Вау! Звучит очень здорово! — восхищенно обрадовался я оживлению нормального Майлза, не грызущегося, как острозубая пиранья.       Его лицо неожиданно смягчилось, стало очаровательно милым.       — А это что за рулет?              — Штрицелью называется булка из дрожжевого теста с маком, орехами и изюмом.       Майлз говорил так, будто читал мне лекцию, чувствуя свое превосходство перед таким незнайкой в чужой стране.       Мне нравилась эта игра — она тешила его самолюбие и мое одновременно тоже — Майлз Эджворт теперь снова объясняет мне непонятные вещи, прямо как тогда, в школе, с математикой!              — Никогда такого не видел! В Америке, конечно, другая выпечка. Спасибо за ответ! — Я был в восторге от его эрудиции и добавил: — Какой тебе из этих двух десертов нравится больше?              — На самом деле, будь я на твоем месте, выбрал бы второй. Это такой деликатес — ореховый штрицель с мягким-мягким тестом, тающим во рту… В Германии он очень популярен…              Неосознанная улыбка, пробежавшая по моему лицу, не укрылась от его внимания, но он поздно понял ее причину — со всей своей душевной щедростью я поделился с ним этой булкой, теперь напоминавшей мне плетенку или косичку. Его глаза расширились, словно он увидел нечто, нарушающее закон. Поистине удивительная вещь — делиться тем немногим приятным чувством с другим человеком!              — Р-Райт, что ты… Нет, я вынужден отказаться, забери немедленно.       Его попытка вернуть мне булку не увенчалась успехом — я крепко держал тарелку на его подносе.              — Я настаиваю! Пожалуйста, Майлз, если ты откажешься, я…              — Карма, — ворчливо поправил он меня чисто из вредности, снова вернувшись в состояние надыбленной кошки.       Я недовольно цокнул языком — не дождется! Я люблю его имя, оно ему очень подходит и звучит весьма мягко!              — Если ты откажешься, я обижусь!              — Райт, о большем я и мечтать не могу. Отстань от меня.              — Хм… Тогда я выпрошу в деканате твой номер телефона и буду доставать тебя звонками и сообщениями постоянно! Каждый день, каждый час, каждую свободную минуту я посвящу тебе!              — Умалишенный, — фыркнул он с надменной нотой в голосе, демонстративно закрыв книжку и запихнув ее в свой темно-коричневый кожаный портфель, намереваясь сбежать куда подальше.              — Что тебе стоит? Ты даже не съел свое яблоко и не допил чай. Я переживаю, что ты будешь голоден, учитывая даже то, что ты плотно позавтракал.              — Это не твое дело, Райт, — грубо ответил тот на мой жалобный взгляд, поднимаясь из-за стола, — я не обязан перед тобой отчитываться.              — Постой! — Я схватил его за рукав пиджака, отчего он резко остановился и смерил меня гневным взглядом.       Ну и куда делся тот обходительный добрый мальчик, разговаривающий о немецких сладких булках?       — Я не хотел тебя обидеть! Просто… Ну, в общем, мне бы очень хотелось прогуляться по центру Берлина, позависать во всяких туристических местах, поесть чего-нибудь вкусного из национальной еды… И я бы хотел, чтобы ты меня сопровождал на этих выходных… Ты ведь не откажешь? И как насчет занятий немецкого? Помоги мне, пожалуйста… — выпалил все, что накопилось на сердце я, затаив дыхание.              Я видел в его глазах тень сомнения. Но, подумав секунду или две, воспользовавшись тем, что я отвлекся на его манящее привлекательностью лицо, он высвободился из моей хватки и ответил, не смотря на меня:       — У меня слишком много работы, чтобы тратить свободное время на подобную ерунду.              — Ерунду?.. — обиженно спросил я, чувствуя себя оскорбленным. — Какой работы? Я имею в виду, чем ты занимаешься?              — Ты что, не знаешь? — переспросил он и усмехнулся. Его тонкие губы раздвинулись в улыбке с оттенком презрения. — Я — помощник лучшего прокурора Германии. По-моему, я тебе уже говорил о том, что являюсь уважаемым человеком здесь.              В сердце попала будто свинцовая пуля, а в голове пронеслось детским решительным голосом: «Я пойду по стопам отца и стану адвокатом, как он! Я тоже хочу защищать невиновных, отстаивать права и свободы людей, бороться за справедливость, быть героем как папа!..»              Тяжело уставившись на него, словно пытаясь прожечь насквозь своими глазами всю эту неразбериху, начиная с фамилии Майлза, и заканчивая выбором профессии, я молчал, не находя места для слов. Внутри у меня все сжалось от разочарования. Я знал, что Майлз не так прост и наивен — он бы никогда не стал делать что-то по неволе сердца, не взвесив все за и против. Но почему он решил предать желанное дело своего отца?              — Оставь меня в покое, Райт. Мы не можем дружить, это далеко в прошлом. Мне пора, — холодно и нарочито медленно протянул он, глядя на меня с высока, как будто я был какой-то мелкой букашкой, не стоящей его внимания.       Его строгий взгляд гипнотизировал, лишал любой воли к сопротивлению.              Единственное, в чем он был прав — мы действительно не можем дружить…              Он очень хотел показать, что мне нет места в его жизни — но в то же время он явно испытывал ко мне привязанность, потому что несколько секунд спустя, сверля меня суетливым взглядом и с огорчением опуская светлые ресницы, он повернулся и пошел прочь. Я смотрел ему вслед, и грудь у меня поднывала от тоски. Он уходил, а я все еще чувствовал его запах, пахнущий свежими листьями зеленой мяты с легкими нотками лайма или апельсина — так пахла нескончаемая зима в дивном саду красных роз с острыми колючими шипами, когда они не цвели в его сердце…              — Смотри куда идешь, идиот! — неожиданно раздался грубый голос Майлза, который вывел меня из задумчивости.       Я вздрогнул и оглянулся: он стоял в дверях перед Батцем, на лице которого читалась маска оскорбленного достоинства.              — Сам-то куда прешь, а, придурок? Кем ты себя возомнил, чтобы указывать мне? Вали отсюда, что стоишь? — не умолкал Ларри, махнув рукой в сторону, откуда только что пришел.       Майлз, как мне показалось, был удивлен не меньше меня, но не отступил, а просто с силой толкнул его в грудь и пошел дальше.              А Ларри, в свою очередь, с презрительной миной проследив за его движением, обернулся и заметил меня — я сидел в полной растерянности. Батц, как ни в чем не бывало и словно ничего особенного между ними сейчас не произошло, — подошел ко мне и плюхнулся на соседний стул.              — Ник, ну ты видел это?! Этот кретин меня чуть не сбил! Это ж надо… Весь из себя такой холодный Кай, а на деле… Давай его подкараулим за углом и морду ему набьем, а? А то он, зараза, вышел рожей — еще девчонок моих всех себе отберет! Ник? Алло?       Я практически не слушал Ларри, думая о… «холодный Кай»? Как будто в одном словосочетании было заключено все его мрачное величие. Он действительно был холоден и жесток. Стоп! Подождите-ка…              Если говорить о сказке Ганса Христиана Андерсена, мальчик Кай под влиянием Снежной королевы теряет свои добрые и светлые чувства и начинает видеть мир в серых, пустых тонах. Его сердце и душа становятся обремененными льдом, и он забывает о своих близких, в том числе о Герде, своей лучшей подруге… Но в конечном итоге только искренняя любовь и преданность Герды смогли вернуть Кая к жизни и спасти его от тьмы…              — Эй, Ник! Ты где там?! Ну что ты как мертвый?.. — Ларри никак не унимался, и мне пришлось прервать свои призрачные догадки.              — Ах, что?.. Нет, мы не будем никого бить! Тем более, он… мой лучший друг…              — Вот этот напыщенный индюк — твой лучший друг? — Лицо Батца вытянулось настолько изумленно, что он чуть не свалился со стула.       Я неловко кивнул, и он тут же перешел на другой тон.       — Ну и нашел ты себе такого друга… Не, ну он точно идиот. Ты есть будешь? У нас скоро лекция. Забери с собой что-то в общагу на вечер, а то жрать у нас особо нечего.              Вспомнив, что я ничего не ел с утра и голоден как волк — а мне предстояло просидеть еще три пары — я поспешно взял вилку и принялся за еду. Но, признаться, аппетита у меня не было, и я все время, пока жевал, думал о том, как это странно. Почему проведенная параллель со сказкой оказалась слишком близка к реальности? Почему Майлз оказался в похожем положении, если не хуже? Это были лишь теории, но они все больше и сильнее убеждали меня, что я прав.              Покончив с едой, Ларри, не обращая внимания на мои протесты, схватил меня за руку и потащил к выходу. В дверях я внезапно остановился — как раз в тот момент, когда Айрис и какой-то другой парень в ярко-красной кожаной куртке прошли мимо меня достаточно близко, держась за руки. Я узнал Айрис, на ней было то же самое платье, что и вчера, та же прическа, но цвет волос… Он отличался: словно огненный нимб, рыжие волосы падали ей на плечи. Она не смотрела в мою сторону, не поздоровалась. Я успел увидеть ее лицо, смеющееся и радостное, а потом она скрылась за поворотом. И за ней будто остался только шлейф из бабочек… Не осознавая до конца, почему в груди возникло какое-то странное чувство, я побрел за Ларри по коридору. К счастью, он не заметил моего замешательства.              Лекции прошли незаметно — мы слушали о каких-то исторических событиях, понятиях и терминах, которые мало что значили для меня. Я думал о другом, и мысли мои были заняты, разумеется, Майлзом. Его фарфоровое лицо стояло перед моими глазами очень долго — оно казалось удивительно красивым при любом освещении: светло-серые глаза, похожие на бездонные озера, глядели строго вперед, рот сжат тонкой изогнутой линией. Черты лица были почти скульптурными — и четкие скулы, и ровная линия подбородка, слегка вздернутый нос. В этом лице было что-то такое, отчего все мое нутро сжималось до размера песчинки.              Под вечер, когда мгла беспощадно окутала город, я вернулся в свою комнату один — Ларри, как обычно занятый женским вниманием, куда-то исчез. Я зажег свет и сел за письменный стол, взял альбом и стал рисовать. Тишина в комнате, полная теней и шорохов ночи за окном, действовала успокаивающе. Мне нужно было что-то делать, куда-то деть все свои чувства.       Одиноко лежащая передо мной ореховая булка сама собой напоминала о том добром, быть может, безоблачном Майлзе, которого мне так сильно не хватает.       Одна линия, другая — набросок на бумаге постепенно превращался во взгляд нахмуренных серых глаз, застывших в ожидании, с редкими, словно бы дрожащими, ресницами; появились контуры рта: чуть приоткрытые чувственные губы, манящие на грех. Карандаш сам лег на стол, и я, глядя в альбом, с придыханием провел дрожащими пальцами по краям его губ. А после, как в бреду или во сне, под воздействием пьянящего тумана, начавшего сгущаться в моей голове, я склонился над рисунком, повинуясь собственному желанию, осторожно коснулся его губами, словно хотел увековечить этот поцелуй навсегда. Мой первый поцелуй, доставшийся только его губам. Рисунок словно оживал под моими губами, каждый штрих напоминал о чувствах, которые я так долго прятал в себе.              История любви, которая длилась слишком много лет безмолвия и теперь оживала в моей памяти вместе с наброском карандаша. Такая же запутанная, и не сломленная никем и ничем.