особый случай

День можно обозначить успешным, если он прошёл в полной тишине и без постоянного нытья солдатов, вступивших в ряды срочной службы. Меня уже порядком подташнивало от «военврач Бан, кажется, я заболел» и «я ранен». Обычно из перечисленного все являлось наглой клеветой, а у ребят, обратившихся ко мне, воспалилось обострение хитрости и желание отдохнуть от ежечасных страданий. Пять недель подготовки перед распределением в свои части для них казались адом, неимоверно сложным испытанием, а мой госпиталь, видимо, представлялся им счастливой гаванью, где каждому рады и готовы облизывать пятки, как зачастую происходит в родительском гнезде. Возможно, что так и было в начале моего трудоустройства. Доброта, прочно сцепившись с гуманностью, застилала взор здравомыслия, заставляя жалеть каждого, кто обращался ко мне в обители Люцифера. После девятого выговора со стороны штаба (за поощрение лени у новобранцев) щемящее в груди сердоболие медленно, но верно заменялось черствостью, а кульминацией ко всем изменениям ‐ скептицизм. — День обещает быть тихим, — довольно тянет Минхо, сидя на крыльце и затягиваясь никотиновой дозой, — нутром чую. Было бы замечательно, если бы то, что он сказал, стало действительностью. В норме все происходит в точности наоборот: его ощущения работали против него, в частности и меня. Решение не отвечать является самым здравым, так как Ли не любил стеба в его сторону, а пинков в филейное место с утра пораньше я ещё не заслужил. Мой взгляд устремляется в сторону казарм, где с минуту на минуту появится сотня уставших мужчин после очередной утренней тренировки. — Ты не помнишь, старый завоз уже распределили в части? Говорит, словно о скотах на убой, но для него они безлики, ничем не запоминаются. Набор сменялся за набором настолько часто, что попытки придавать им значения у Минхо не увенчались успехом. Наверное, вожатые в лагерях о детях отзываются примерно так же, пару процентов оставляю на погрешность собственных расчётов. — У них ещё две недели, ‐ сплевываю на землю, прислонившись поясницей к поручням. — Стремный набор, так ещё и новеньких привезли раньше положенного, — обеспокоенный голос меня несколько поражает, но не настолько, чтобы спросить о причинах. Он сам продолжает спустя пару минут, — ко мне несколько раз приходили побитые мальчуганы, просили мазь от синяков. Меня не сильно удивлял тот факт, что это прошло мимо моего участия, скорее то, что они обратились ко второму. Обычно все шли ко мне по одной простой причине — я не выгляжу тем, кто их загнобит. У Минхо был талант прогонять людей одним лишь взглядом, чему я в свою очередь частенько завидовал, особенно в дни вакцинаций, когда очередь в мой кабинет достигла холла. — Да ладно? — Вопросительно выгибаю бровь, посмотрев на сидящего мужчину, что скучающе разглядывал бычок от сигареты в своих пальцах. Видимо, последняя, а идти за новой пачкой нет желания. — Давно ли к тебе идут за помощью, мать Тереза? — Вообще-то я сам удивился не меньше твоего, — огрызается Ли, швыряя в меня мусор. — Видимо, есть что-то пострашнее, чем я и моё «милое» лицо. — Лицо-то у тебя и правда милое, — подбираю остатки сигареты и спускаюсь на пару ступеней ниже, к мусорке, чтобы выкинуть, — в отличие от убийственного взгляда. Да-да, вот такого. Я смеюсь, встречаясь взглядом с Минхо и понимаю, что пора бежать. Повезёт, если он не догонит и не очень в противоположном случае. Добрых полчаса мы бегали вокруг здания, бранясь друг на друга, до окрика старшего со второго этажа. Господин Пак высунулся в окно, покрыв нас отборным матом не только родного языка, но и всех тех, что пришлись ему на ум, включая «свиньи» на немецком. Остаток дня мы работали на разных этажах. Линоу, как я привык его называть, вызвался кормить редких больных, разнося по палатам обеды и ухаживая за ними. Мне же в свою очередь достался осмотр. Отточенные за годы умения по разворачиванию солдат туда, откуда они явились — не прошли бесследно. Категорично оглядывая «пациентов», лишь цокал языком и прогонял из кабинета, даже бровью не ведя, когда мольбы салаг достигали моих ушей. Личный повод для гордости. Солнце медленно клонилось к горизонту, освещая землю последними яркими лучами, а небо окрасилось розовым маревом, привлекая все мое внимание. Разум устремляется в нечто эфемерное, далёкое от мирских проблем, стараясь прощупать почву у высокого. Обычно люди называют это философией, но я привык это считать настоящей бедой. Апатия грузом начинала давить на плечи, заставляя смотреть на все с не присущей для меня категоричностью, обесценивать заслуги и страдать. Это чувство давило, выбивало из лёгких воздух и кричало где-то внутри черепной коробки о потраченных годах. Я было уже начал думать, что предсказание друга верное, как скрип двери ознаменовал приход того, кто перечеркнул тихий день лишь одним своим присутствием. На вид еще мальчишка, скорее всего недавно отпраздновал свое совершеннолетие, после чего сразу под армейские знамена. Незнакомец нерешительно мнется на входе, но его лицо говорило намного больше чем слова: отёк на скуле (подозреваю, от удара кулаком), рассеченная бровь и алая дорожка из крови, струящаяся к подбородку. — Военврач Ли сегодня не принимает? — Робко интересуется, подобно загнанному зверю. От одного взгляда меня прошибает неконтролируемая агрессия, смешанная с ранее забытой жалостью, но что-то мне подсказывало — он её и не просит. — Это ты за мазью зачастил? — Вопросом на вопрос отвечать невежливо, — ощетинивается парень, — простите, как к вам обращаться? — Военврач Бан, — киваю на стул, чтобы тот перестал обтирать своим телом косяк двери и прошел, — тут мазью не отделаться, нужно два шва наложить. Кто это тебя так? Мне для протокола нужно. — Упал на лестнице, — новобранец не медлит с ответом, быстро выплескивая наглую ложь мне в лицо. Видимо, не впервые приходится врать, раз она умело отлетает от зубов. Прямо как заученная в школе формула по физике. — И давно у нас лестницы подбивают? — Усмехаюсь открыто, стараясь всем своим видом показать, что не верю, — ещё скажи, что пол влажный был после мытья, поэтому и поскользнулся на пролете. Парень мешкает напротив меня, не желает подходить ближе и в конце концов выдавливает приглушенно. — Я, наверное, пойду, — попытка к бегству в таких случаях — проигрышный вариант; вовремя перехватываю широкой ладонью чужую кисть и дергаю в нужную мне сторону, силой усаживая. Брюнет шипит и болезненно жмурится, чем начинает беспокоить сильнее. Догадки о том, что на теле куда больше синяков, так и останутся ими. Я не имею права насильно раздевать каждого пришедшего в поиске доказательств, но бегло осматриваю, нет ли крови на форме и лишь после этого приступаю к обработке раны на брови, что занимает приличное количество времени. Гнетущее молчание давило на обоих, лишь назойливое тиканье часов било по ушным перепонкам, заполняя помещение хоть какими-то звуками. Терпеть напряжение — выше моих сил, поэтому спрашиваю, лишь бы наполнить пространство собственным голосом: — Как тебя зовут? — Начинаю диалог, и в подсохшую рану накладываю первый шов, благо инфекции не было обнаружено. — Чонин, — дергается мальчишка, когда в его кожу вонзается игла, но не издаёт даже писка, что похвально, — Ян Чонин. — Приятно познакомиться, — стараюсь натянуть улыбку, показывая ямочки на щеках, — сколько тебе лет? Ян поднимает на меня глаза, показывая свое смятение мимикой. Кривит губы то ли от боли, то ли от того, что мое любопытство лезет за чужие личные границы. Меня мало волнует, что он подумает обо мне, так как отвлечь от процесса — первостепенная задача. Накладывать швы без обезболивающего не то, что хотелось бы испытать на себе, и представить, какой дискомфорт мальчишка ощущает, легче простого. — Исполнилось двадцать два пару недель назад, — произносит на выдохе, крепко сцепляя свои пальцы между собой из-за того, что я начал накладывать второй шов, — военврач Бан, вы пытаетесь напроситься ко мне в друзья? Усмехаюсь от заданного мне вопроса, разрезая нить и осматривая проделанную мной работу. Скорее всего останется шрам, что будет пересекать густую бровь своим резцом. Мужчин, конечно, красят шрамы, но в случае с Чонином и его утонченной красотой это несколько разнится. Шумно вздыхаю, досадуя о маленькой погрешности на лице, и усаживаюсь напротив него, чтобы наложить охлаждающую мазь на скулу. — Конечно. Ты не представляешь, как мне одиноко без такой личности в друзьях, — язвлю, так как ничего другого не остаётся, и выдавливаю густую консистенцию себе на пальцы. Брюнет сразу отстраняется, вопросительно выгибая бровь, видимо, мой друг просто давал ему медикаменты и ничего лишнего не спрашивал, — чего морду кривишь, я сам все сделаю. Нехотя, солдат вновь наклоняется ко мне, подставляя ушибленное место, и видит Бог, его мимика — это то, на что можно смотреть часами. Мышцы лица сначала напрягаются, и, чувствуя прохладу, расслабляются, растягивая губы в лёгкой улыбке, тем самым напоминая псовых, что подставляют свою моську хозяевам. Я размазываю мазь, завороженно наблюдая за ним и солгу, если скажу, что мне не нравится. Медленно очерчивая пальцами четкий контур, слегка нажимаю на отекшее место, растягивая удовольствие от прикосновений к чужой коже, чувствуя легкие вибрации на подушечках пальцев. Всё естество внутри меня вопит, требуя остановиться, но я, подобно магниту, прицепился к металлу. Затягивало, кажется, безвозвратно, а трепещущее в груди сердце вызывало мозг к диалогу, помощи или действию. Думаю, что это все физиологическая потребность и долгое отсутствие секса, поэтому, прикладывая усилия, одергиваю себя и встаю, чтобы убрать со стола. — Шрам скорее всего останется, — я стараюсь говорить без эмоций, выдергивая из тональности все краски чувств, затмевающих мой разум, — но, думаю, что пластическая хирургия справится с этим моментом или лазерная коррекция. Ты можешь остаться на ночь в лазарете, чтобы тебя понаблюдать. — Нет, я пойду обратно в казармы, — говорит Чонин, словно режет без ножа, — когда нужно явиться для осмотра? Хочется солгать, что нужно каждый день появляться для контроля раны, но она не представляла собой серьезный случай, а вранье не в моей натуре. — Через неделю, если не будет ничего беспокоить и не почувствуешь температуру, — делаю вид, что перебираю в шкафу медикаменты, лишь бы не смотреть и не задавать лишних вопросов, которые крутятся на языке, — снимем швы и все. — Спасибо, военврач Бан. До слуха с опозданием доходит то, как дверь закрывается, Чонин, скорее всего ожидал услышать слова на прощание или хотя бы то, что я на него посмотрю, но у меня не было никакого желания. Последнее, что сейчас нужно — это влюбиться. Хотелось окунуться в вихрь своих мыслей, чтобы переварить пережитое. Умело обработать свои непонятные чувства, как ранее чужую рану. Выключаю свет в приемном кабинете и без сил падаю на кушетку, массируя указательным и большим пальцем переносицу, стараясь осознать произошедшее. За длительное время время работы, мне приходится впервые столкнуться с дедовщиной, и не в частях, где такое возможно, а на временном пункте перед расформированием. Полный абсурд. С улицы доносятся отдаленные крики солдатов с полигона во время физических упражнений и мое сознание медленно, но верно уносится прочь под эту странную колыбель. В глазах постепенно меркнет, словно я смотрю из-под толщи воды на пространство передо мной, стараясь бороться с сонливостью, но проигрываю. Когда я вновь открыл глаза спустя, наверное, часа два, ночную тьму озаряла мирная, яркая луна на темной простыне небосвода. Поежившись на кушетке, пытаюсь различить голоса за дверью, что меня разбудили. Честно, становиться свидетелем любовной драмы не входило в мои планы, да и тем более влезать в личную жизнь своего друга. Еще не проснувшийся мозг старается подкидывать идеи наиболее подходящие под эту ситуацию, но все они отметаются, так как кажутся до дикости странными, например, как начать петь посреди ночи — такая себе идея. Кашлянуть, разве что, но было уже поздно. Двое мужчин вваливаются в кабинет смотровой, полагаю, Минхо просто мазнул рукой по ручке, целуясь. Мне кажется, что были слышны причмокивания, из-за чего по коже пробежал табун мурашек. Не от возбуждения, а от противоположного чувства. Брезгливого, едкого и отвратительного. Идею о зависти я пресекаю сразу. — Привет? — неловко прерываю парочку, говоря осипшим от сна голосом. — Неожиданная встреча, правда?. . — Какого черта! — Вскрикивает от возмущения и удивления незнакомый мне парень, готовясь бежать наутек, но Минхо не отпускает из своих цепких объятий и спокойно тянется второй рукой к переключателю света. Я жмурюсь, так как яркость ослепляет после сумрака. Минутой позже приспосабливаюсь к освещению, оглядывая ошарашенного парня, что нервно застегивает рубашку, шепча довольно громко с десяток проклятий своему возлюбленному, но Ли это лишь забавляет. — Джисон, это Бан Кристофер Чан, — переводит взгляд с Джисона на меня, при этом все так же удерживая чужое тело в своих руках и ногой пиная дверь, чтобы та закрылась, — Кристофер, это Хан Джисон. — Приятно познакомиться, — бесцветно отвечает Хан, щипая за бочину моего друга, — лучше, конечно, знакомиться в других обстоятельствах. Вы так не считаете? Минхо корчится, сдерживая смех и наконец-то отпускает парня, потирая живот. В его глазах резво пляшут задорные огоньки, и если честно, вся эта ситуация начинает казаться до дикости смешной благодаря реакции Линоу на это. — А где предпочтительнее встретиться в нынешних реалиях? — Прокашлявшись, стараюсь сохранять серьезность тона и не смотреть на придурка напротив меня. — На полигоне, или на осмотре у меня? Не думаю, что из военных врачей этого лазарета был бы выбран кто-то кроме Минхо. Хан теряется, смущенно мнется, а румянец на щеках говорит все за него. Я попал в точку. — Не душни, Крис, — наконец-то вмешивается Минхо в разговор, ободряюще сплетая указательные пальцы Джисона с его, но это не ускользает от меня и кажется до жути милым, если не начать вспоминать страстные поцелуи до этого. — Ладно, ладно, — сдаюсь я, поднимая руки над головой в примирительном жесте, — и давно у вас это? — Со школы, — сразу отвечает Ли, словно ждал этого вопроса и был счастлив раскрыть любые подробности, только попроси, — у Хана пришло время обязательной службы. — И вы решили не терять время зря. Умно, — ироничные нотки так и сквозят, но ничего не могу с собой поделать. — Бан Кристофер Чан! Мой хохот заполняет пространство эхом, отталкиваясь от стен и шкафов, где были спрятаны медикаменты и стерильные инструменты, заставляя засмеяться Ли. Джисон же заметно расслабился, перестав казаться комком нервов, ищущим пути спасения, как ранее один парнишка. Мысли вновь устремляются к бедному мальчугану, отчего у меня вырывается тяжкий вздох после приступа накатившего веселья. Это не остаётся незамеченным. — Что-то случилось? — спрашивает Минхо, усаживаясь на свободный стул и подтягивая к себе на колени своего парня, удобно укладывая острый подбородок на чужое плечо. Джисон неодобрительно щурится, но все-таки идет на уступки. — Не то чтобы, — я медлю, не зная как правильно подобрать слова, — сегодня приходил совсем юный пацан. — О, тот, у кого вместо волос воронье гнездо? — Перебивает Минхо, и мне это совсем не нравится. Видимо он слишком частый гость в здании первой помощи. — Кажется, его зовут Чо… — Ян Чонин, — напоминает Хан, и я киваю, подтверждая их слова. — Чонин часто приходил сюда за мазью? — Мое любопытство несется вперед меня, а сердце в груди вместо мирного ритма, начинает пропускать удары в ожидании ответа. Совершенно не хочется, чтобы мои догадки, все до одной, подтвердились. — Несколько раз за неделю. Не сказать, что я отслеживаю, но его можно записать в число постоянных посетителей. И он не из тех, кто просто симулирует, желая отдохнуть, — задумчиво тянет военврач, поджимая губы, — Джисон говорил, что в наборе до них имеется парочка ублюдков. — Ты еще мягко сказал, — ощерился Хан, и я замечаю выступившие вены на шее, — мы несколько раз пытались доложить старшине взвода, но нас проигнорировали. Причем, Чонин не один такой, в основном пристают к младшим. Там еще есть Сынмин, ему тоже нехило достается. — Не лезь лучше в это, — неодобрительно говорит Минхо, крепче сжимая свои ладони на чужой талии, — понял меня, Хан Джисон? — Да если бы они еще давали вмешиваться, — досадно вздыхает Хан, прислонившись щекой к макушке любимого, — эти дети слишком гордые. Все, что мне было необходимо узнать, я уже услышал, поэтому незамедлительно поднимаюсь с кушетки, натягивая дежурную улыбку: — Не буду отвлекать вас от важных дел, пойду, — останавливаюсь в проеме двери, ненавидя себя за сердоболие и чувство жалости к обиженным, — если кто-то из побитых будет приходить, отправляй ко мне, Минхо. — Особенно Ян Чонина, да? — саркастично замечает друг, бросая фразу мне в спину, но тратить время на спор нет желания. У нас это затягивается надолго. — Особенно его, — подтверждаю я, и закрываю дверь. Следовало ли мне пройти мимо? Кто знает. Только одно известно точно, пока старый набор не будет распущен по войскам — спокойствию не бывать. Не нужно быть гадалкой или провидицей, чтобы предсказать подобное. Моя доброта не даст пройти мимо, даже, если кто-то из этих парней по итогу будет против подобного акта. Я устремляясь в глубь темных коридоров лазарета, проводя правой ладонью по холодной окрашенной эмалью стене, стараясь физическими ощущениями отогнать от себя все мысли, касающиеся сегодняшнего инцидента хотя бы на ночь. К великому сожалению это удается только к утру, и так продолжалось несколько дней подряд. Мои мысли бились о черепную коробку, подобно загнанной птице, а все потому что Ян Чонин не появился ни вчера, ни позавчера, ни через три дня.