Путь в никуда

***

      Перед глазами невольно встаёт Дадзай — тёмный силуэт, сутулые плечи. Не знаю, почему сейчас, почему снова. Он мёртв. Полгода. Говорю себе это — и не слышу.       Столько времени, а я возвращаюсь к нему без причины, и каждый раз с этой тоской.       Когда мне сообщили о его смерти, то первые дни я не чувствовал ничего. Вообще. Патрулирование, кофе, дети — всё как обычно. Я даже спал нормально. Лишь иногда ловил себя на том, что смотрю на пустой стул за дальним столиком в общей комнате. А через две недели меня накрыло.       Я перестал различать вкус еды. Перестал слышать, что мне говорят с первого раза. И тогда стало по-настоящему не по себе       Казалось, должно было наступить облегчение. Но стало только хуже. Все остались целы, почти невредимы. Рампо говорил, что в тот день охрана была ослаблена: на всё здание неприлично мало людей. Случайность или нет? И при последней встрече он попрощался. Уже тогда собирался умирать.       Я жалею самоубийцу? Возможно. Но почему эта жалость появилась вообще? Его слова звучали слишком реально — или я сам захотел в них поверить?       Или я узнал в нём собственное отчаяние — то, что жило во мне когда-то? Я не могу разобрать: его слова были правдой или я сам наделил их смыслом.       Я задаю себе этот вопрос и чувствую, как внутри что-то замыкает. Раньше я так не делал. Раньше я просто действовал. Теперь я копаюсь в словах мертвеца, пытаясь найти ответ. И главная проблема в том, что я не знаю, кого из нас двоих я сейчас пытаюсь оправдать       Я сомневаюсь в подлинности его слов или в том, что он не врал?       Одна встреча — короткая, почти случайная — и такой беспорядок внутри, что я не знаю, что чувствовать. Не помню, когда последний раз терялся так: место себе нахожу ненадолго, а дни проходят.       Он будто всегда рядом. Пробежит бездомный кот — тощий, промотавшийся, мяукнет сипло, словно и мяукать разучился. Протянешь руку с едой — испуганно дёрнется прочь. В тёмные ночи, когда облака гасят лунный свет, на крышах одиноких зданий мне мерещатся мрачные силуэты. Я невольно останавливаюсь, будто вижу его там.       Я одергиваю себя, напоминаю: это лишь игра света, тени от антенны. Но ноги всё равно не идут дальше. Я стою, пялюсь в пустоту. Я не узнаю себя — и в этом есть его присутствие. Он изменил меня самим фактом своего отсутствия.       В том старом баре я встретил его впервые, а он, казалось, уже знал меня. С первой минуты ни скованности, ни напряжения. Ещё тогда меня беспокоил вопрос: почему ты такой? Ты говоришь со мной как со старым другом. Но я не твой друг, а ты — Босс мафии.       Любой другой на его месте уже давно бы перешёл к делу: угрозы, предложения, торг. А он сидел и рассказывал о тофу и бомбе, что обезвредил накануне. Более того, говорил, что уже тогда думал мне рассказать. Это сбивало с толку. Хуже того: казалось правильным. Словно я забыл что-то очень важное, а он помнил за нас двоих.       Дорога простирается перед глазами — бесконечная лента вдоль голых деревьев. Небо пасмурное, в серых облаках, и только сквозь редкие трещины пробивается свет. Я иду — ничего нового, только ветви, кажется, становятся всё острее. Время здесь замедляется, теряет ход.       — Смотри под ноги, а то полетишь вниз, — голос тихий, с хрипотцой, но мягкий.       Я узнаю его. Останавливаюсь, поворачиваюсь.       Ко мне, будто балансируя на невидимой опоре, идёт тот, кто всё не выходил из головы. Дадзай. Почему-то мне кажется, что он не особо обращает внимание на то, как именно идёт. Просто балансирует для вида.       На плечах больше нет того тёмного, бесформенного пальто — оно прежде облегало его, словно вторая, нездоровая кожа. Теперь только тёмные брюки, галстук — никакого красного шарфа на шее. Таким он кажется живее. Но глаза — скорбно расслаблены, два безжизненных провала.       Он останавливается в нескольких метрах, и по лицу расплывается почти робкая улыбка, как тогда, в баре. Искренняя, совсем несвойственная Боссу Портовой мафии. Но сейчас она ему подходит.

      — Тебе идёт, когда ты улыбаешься, Дадзай.

      Он ответил только тихим смехом.

      — Раз ты так говоришь, Одасаку… наверное, я тебе поверю.

      Беспросветная темнота затапливает всё вокруг — глаз выколи. Я покачиваюсь, и вдруг замечаю: канат. Я стою на канате. В один миг тело охватывает ужас.       «Сорвусь», — единственная мысль в сознании.       Пытаюсь устоять, но только беспомощно машу руками. Ещё секунда — и полечу в бездну. И тут меня хватают за руку. Всё отходит на второй план. Становится легче стоять, но отвести взгляд от провала внизу я ещё не решаюсь.       Он стоит рядом, подхватив меня робко, но не отпускает. Держит так, что я больше не раскачиваюсь, и я наконец могу поднять взгляд.       Он улыбается. Но глаза… В них застыла та же тягучая горечь, что была, когда он уходил. Уставшие, тусклые — то ли от света, то ли от внутренней тоски. Ресницы длинные, и свет в них не отражается — ни блика. Его глаза как две чёрные бездны, мёртвые, с бесконечной печалью. Всё в нём пропитано ею. Но сейчас в этих оживших глазах я вижу своё отражение.       Только сейчас я понимаю: он будто плачет. Беззвучно — так, что никто не слышит, и ни одной слезы не увидеть.       И от этого знания у меня перехватывает дыхание. Я видел смерть. Я видел боль. Но я никогда не видел такой печали, вечной и такой же бездонной. На секунду я забываю про канат, про пропасть, про собственный страх. Есть только он и этот его неслышный плач, который никто никогда не утешал       Я снова пытаюсь встать уверенней — выходит плохо, и это ставит меня в бессильное, неприятное положение. Но я чувствую: если опять не устою, он подхватит. А он молчит. Ждёт, когда я начну первым — или сам не знает, как начать.       Повернувшись, я слегка расставляю руки в стороны. Он же, наоборот, складывает ладони в замок и прижимает к груди — нервный, закрытый жест. Вокруг всё чёрное, пустое, но откуда-то исходит свет — он освещает только этот канат и Дадзая.       — Одасаку, а сколько времени?..       Он не договаривает, но смирение — тот особый ужас, что настигает человека на пороге, — слышен в его голосе.       Спрашивает, сколько прошло с его смерти. Мёртвые обычно молчат.       Прозвище звучит почти нежно — чуждо Боссу мафии, но от него — правильно. В его глазах, не отрывающихся от меня, смесь благоговения и глубокой печали.       — Полгода.       Я говорю — и чувствую: он спрашивал именно об этом. По-другому быть не могло.

      Отчаяние накрывает меня, глухое, безъязыкое. Из горла не выходит ни звука, будто губы запечатаны. Впервые я чувствую такую беспомощность: слова путаются, в голове — только обрывки того, что нужно сказать. Я опускаю взгляд. Смотреть в его глаза нет сил, хотя я знаю: он примет всё.

      Дадзай стоит напротив и, кажется, тоже смотрит в сторону — его взгляда я на себе не чувствую. Тишина затягивается, становится невыносимой. Наконец я поднимаю голову и встречаюсь с ним глазами.

      Всё, что хотел сказать, исчезает. Мы смотрим друг на друга — и слова не нужны.

      Дадзай качает головой и усмехается — небрежно, почти неуместно, будто жизнь его совсем не волнует.       — Ох, ясно… — он колеблется мгновение, и на лице растягивается надтреснутая улыбка — не совсем настоящая, скорее неловкая. — А ты как думаешь: где мы?       Кажется, он знает ответ.       Я осматриваюсь. Здесь холодно — ветру неоткуда взяться, но зябкость пробирает: противная, тянущая, сырая. Она касается деликатно, но проскальзывает металлическим холодом по шее, спине, ногам.       К моему канату привязаны другие — я невольно сравниваю их с новыми путями. Но каждый к концу или истончается, или обрывается в тёмную неизвестность. Обрубки. Их столько, что взглядом не охватить: сверху, снизу, вокруг — свисают, как паутина.       — Мы в твоей голове, — он глухо смеётся, будто находя формулировку забавной. Но что-то мне подсказывает: он не врёт. Смех быстро затихает, и он добавляет: — Если метафорически — ты в клубке.       Клубок? Довольно странное описание. Но если это происходит в моей голове, то я вижу перед собой причину.       Босс Портовой мафии и Дадзай — два разных человека. Не по должности — по сути. В Дадзае больше гибели, чем в Боссе, который заботится о процветании организации. Гибели, направленной на себя самого.       О Боссе говорили: «Человек, не спавший три года, — потому мафия и стала официальной организацией».       В Боссе было мало Дадзая. Босс до последней минуты пёкся об организации, а не о конце. Теперь место Босса заняла его бывшая правая рука, но мафии понадобятся годы, чтобы восстановиться. Никто не ожидал…       А он ведь тогда попрощался.       Дадзай достаточно умён, чтобы вести мафию. И слишком, чтобы быть счастливым. Ему нужен был кто-то, кто выслушает. Не было — отсюда одиночество. Отсюда смерть.       Парадокс: только после его смерти стало видно, насколько его действия были мазохизмом. Он годами загонял себя в бездну. Отчаяние? Или неясная, самопожертвенная цель?       — Смотри, — не дожидаясь ответа, Дадзай взглядом указывает мне за спину. В его голосе — тихая обречённость, будто он уже знает, что я увижу, и не хочет этого.       Мой канат уходит вдаль и обрывается в темноте. Как и все остальные.       Последние пару месяцев я то и дело вспоминаю бар, Дадзая — и не думаю о том, что будет дальше. Я попал в замкнутый круг. Мысли возвращаются к нему снова и снова. Я будто застрял в том времени.       До этого момента я даже не осознавал всей сложности. Я не видел проблемы. Я не хочу её решать. Сомнения не отпускают — и я не отпускаю их. Дадзай поселил их во мне незаметно, и теперь заставляет видеть то, на что я раньше закрывал глаза.       Глаза его полны не упрёка, не злорадства — необъяснимого разочарования. Я вижу: самобичевание. Взгляд тихий, голова опущена, чёлка почти прячет глаза.       Что это? Почему я вижу эту вину?       Она почти физически ощутима — напряжение, исходящее от него сейчас. И невольно я ловлю себя на мысли: Дадзай при жизни не показал бы столько. А здесь — не прячется. Эта наивная открытость задевает что-то во мне. Мне становится жаль его.       Рука сама тянется к его плечу — чтобы сжать, встряхнуть, заставить перестать винить себя за то, в чём он, возможно, и не виноват. Но я замираю на полушаге. Потому что не знаю, имею ли право. Мы не друзья. Мы никто друг другу. Это всё — лишь случайная исповедь призрака.       Я не знаю, что ответить.

      «Я — проклятье. Пока я был жив, смерть стояла у тебя за плечом. Теперь ты вспоминаешь меня — и твой путь обрывается в никуда. Я и есть твоя погибель, Одасаку».

      — Знаешь… людям нужно что-то, ради чего стоит жить. И не всегда получается дать это правильно.       К чему он ведёт? Извиняется? Исповедуется?       — Я не умею поступать правильно. Что бы я ни делал — приношу другим несчастье. Но в тот раз… это было жестоко. Она простит Акутагаву. Когда-нибудь, может быть, и меня. А всем нужно место, куда можно вернуться. Верно?       Значит, просьба…       То, о чём он просил, я осознал через несколько дней, когда на пороге Агентства увидел Акутагаву. Гин Акутагаву.       Когда он замолкает, на плечи опускается непривычная тяжесть. Всё услышанное, увиденное — слишком личное, но он показал это мне.       Он отводит взгляд, прячет глаза. Неуверенность.       Все его слова — правда. Иного быть не может: с такими глазами не лгут, не притворяются. Он уже открылся. Но суть его действий — прошлых и нынешних — искажена внутренним противоречием, и видеть насквозь по-прежнему трудно. Он исповедуется, признаёт — но не открывает всего. Страх.       Это не тот страх, что пронизывает до костей, заставляя замереть или бежать без оглядки. Нет. Он стоит как окоченелый.       Странная, пугающая мысль: «Осуждение, ненависть — вот чего он ждёт. Как мазохист, он хочет это увидеть, услышать».       Но боится. Потому что на самом деле не желает этого знать.       Я помню тот взгляд — когда дуло уставилось прямо в него. Отчаяние. Не страх — удивление. Не притворство — боль. Как будто внутри всё разрушилось в один миг. Предательство. Больше ни звука из его горла, ни проблеска в глазах — он опустел. Только в прощании сквозь пустоту пробилось сожаление.       Тишина сгущается в тупик. Он не продолжает. Только поджимает губы — ждёт от меня приговора. Так искренне.       Что за связь между нами, что он так честен? Почему он мне верит?       На секунду я вижу, что он хочет что-то сказать — и осекается.       — А хочешь потанцевать?       Я думаю, что ослышался. Он вдруг ожил — так резко, что я не успеваю понять, как это вышло.       Но он уже скользит ко мне и берёт за руки. Не шутит. Будто ему всё равно, что он может сорваться в любой момент.       Он отклоняется назад — так сильно, что я невольно думаю: сейчас упадёт. Я делаю выпад, перехватываю его за талию, притягиваю к себе. Он по-настоящему смеётся.       — Так тебе понравилась моя идея? — он выравнивается и тянет меня за собой.       Это больше похоже на бег, чем на танец.       Это так абсурдно, что я улыбаюсь. Смотрю на Дадзая — мы встречаемся взглядами. Он тоже улыбается, глаза радостно блестят. Такая резкая перемена. Передо мной не босс мафии, а человек — Дадзай Осаму.       Не быстро, немного неуклюже, но так легко… Мы бежим, и я забываю, что мы на канате. Канат всё тянется. Сгущающаяся темнота отступает при каждом шаге — особенно когда вперёд ступает Дадзай. Будто он и есть этот свет.       — Одасаку, а многое произошло?       Я не могу разобрать эмоцию в его голосе — он звучит почти небрежно, будто о погоде спрашивает. Но что-то не так. Кажется, он хотел спросить о другом.       Внутри что-то трещит, хочется кричать. Этими словами он выдернул меня обратно. Полгода. Дадзай Осаму мёртв полгода.       Мы останавливаемся. Замираем оба — одновременно. Нам обоим есть, что сказать. Но мы молчим.       Он осторожно, будто боясь спугнуть, берёт мои руки и слегка разводит в стороны, сжимая.       — Я мог бы-?       — Да, — не знаю, на что я согласился. Но я не жалею. Это не тот, кто навредит мне. Где-то внутри я знал: он искренен. Просто сам не хотел этого признавать.       Он первый доверился, приоткрыв себя. Вероятно, с его стороны это была бы бóльшая потеря.       В его глазах мелькает удивление — и тут же сменяется радостью, а затем чем-то смешанным: надеждой и печалью. И… Это странное чувство видеть его таким.       Дадзай прижимается ко мне и обнимает, сцепив руки за моей спиной. Движения трепетные, осторожные, будто боится, что оттолкну.       Я почти въявь ощущаю его вьющиеся волосы: они слегка касаются моей щеки. Я опускаю руки и тоже осторожно обнимаю. Сначала он замирает, потом сжимает сильнее. Его плечи слегка дрожат: он словно беззвучно плачет…       — Я могу называть тебя «Одасаку»?       Шёпот такой тихий, что я не сразу разбираю слова. Тишина затягивается.       Он разрушается, последние остатки контроля падают — я чувствую это. Когда человек открывается — это… приятно. Чувствовать, что тебе доверяют. Но раскрыться и сломаться — разное. У них разная цена. В его голосе, словах, глазах — одно: сломленность. За его вопросом я чувствую безысходность: он спрашивает, заранее не веря, что я соглашусь.       Словно специально вредит себе — спрашивает, заранее зная, что получит отказ. Где-то на грани сознания мелькает ответ, но я тут же его забываю: мне нельзя знать больше положенного.       — Да, ты можешь.       Я чувствую, как он вздрагивает, как от удара, а после замирает и молчит. Я тоже молчу. Смутное напряжение на миг застывает.       — Спасибо… — сипит он. Я слышу слёзы. Стыдясь, он отворачивается, прячет лицо у меня на плече. — Я не могу здесь надолго задерживаться, но, знаешь, ты можешь ко мне приходить.       — Да, я приду.       Он поднимает голову и улыбается слабой улыбкой. В заслезившихся глазах светлые блики. Немного неловко поджав губу, Дадзай наконец отходит, хотя он явно не хочет этого делать.       — Тогда… До встречи, Одасаку.       Внутри наконец растекается тепло, и я чувствую, как впервые за полгода с плеч падает тяжесть.