the obsessive boy’s pursuit of being

Звук будильника на ее телефоне был непривычным – она не просыпалась от него месяцами, если не годами. Акито всегда был рядом, чтобы разбудить ее, вместо будильника, которого она с девяносто процентной вероятностью не услышит. Но в последнюю неделю он просто лежал на своей кровати, напоминая булыжник посреди ручья, позволяя одеялам покрывать его, словно бегущей воде. Пока он был абсолютно неспособен открыть глаза и вытащить себя из кровати, Эна, впервые, сама несла за себя ответственность. Ежедневно она заходила к нему, готовя себя к худшему. Иногда ей было страшно заглядывать в комнату. Был шанс, что за дверью она увидит Акито, замершего на своем месте навсегда. Эне казалось, что весь ее мир рушится. Акито… ее младший брат. Человек, за которого она отдала бы что угодно, за которого умерла и убила бы; но смогла бы она когда-нибудь сказать это? Даже незначительные ее действия по отношению к нему уже могли бы опровергнуть это. Она чувствовала себя злодейкой за то, что не заметила происходящего раньше; за то, что ничего с этим не сделала. Акито делал для нее все без единой жалобы и даже если они ссорились, тем, кто извинялся, всегда был он. Из раза в раз, день за днем на протяжении последних нескольких лет, с того момента, как родители отстранились от их жизней, Акито всегда делал все для нее. Каждую просьбу, маленькую и большую, он выполнял их. Убирал для нее, готовил для нее, брал на себя прочие домашние дела за нее, заходил к ней, проверяя, как она, будил ее и всегда убеждался, что она в порядке; Эна была жива только благодаря ему. И все это время, все время, Акито был рядом для нее. По одному сообщению, отправленному ему, по взмаху ее руки он приходил к ней и делал что угодно, что ей было нужно. Даже после всего, что случилось. И Эна никогда не делала ничего для него. Она замечала некоторые вещи. Вроде того, что иногда Акито был слишком уставшим, чтобы стоять, или то, как чрезмерно много усилий он вкладывал в музыку. Как он стал улыбаться реже, как меньше времени начал проводить со своими друзьями, как периодически появлялся дома поздно и иногда, когда Эна видела его, ее брат выглядел так, будто вот-вот упадет. Его одежда неизменно была с длинными рукавами с того момента, как он достиг определенного возраста. Она замечала это, замечала все это, но никогда не осознавала. В ее голове никогда не было мысли, что то, как его взгляд уплывал в сторону когда они разговаривали могло означать, что происходило что-то серьезное. Эна ни разу не задумывалась, как из активного и яркого ребенка Акито превратился в пустого и пассивного парня. Он изменился во всех смыслах и она не сделала ничего, чтобы облегчить ему свалившуюся на него нагрузку. С юного возраста на его плечах со временем оказывалось все больше и больше давления; их родители быстро определили, что Эна была не самым удачным ребенком, и вследствие этого от Акито стали требовать еще больше, чем они ждали от нее. Но также был и определенный предел, до которого кого-либо могли довести, прежде чем этого человек сорвется. Была вина. Было сожаление. Был страх. Все в существовании Эны заставляло ее желать, чтобы она обратила внимание раньше. Была ответственность, которую она знала, что должна взять, прежде чем потеряет кого-то, без кого не уверена, что смогла бы жить. Что Акито будет делать дальше? Продолжает ли саморазрушение устраивать его или он думает о чем-то большем? Как далеко все это может зайти? Был ли он готов умереть, чтобы избавиться от чего бы то ни было, что заставляло его страдать? Ей нужно было знать. Эне нужно было знать, что не так, чтобы она могла как-то помочь. Она не могла опоздать. В какой-то мере это лицемерно, из всех людей именно Эна хочет ментально помочь Акито, но она, по крайней мере, не резала собственную кожу, как он. Это было самым страшным. Если кто-то мог позволить себе потерять так много крови, можно ли было сказать, что он не зайдет дальше однажды? Еще с того утра, когда Акито вернулся в свою комнату, оставив Эну в неумолимых рыданиях на полу ванной, он не покидал ее мыслей. Ее отец так сильно отдалился и мать, по большей части, так же была отстраненной, но смотреть, как уходит Акито ранило сильнее, чем пренебрежение со стороны ее родителей вместе взятых. Эна была напугана. Эне не нравилось быть напуганной; даже когда Акито был младше, он всегда изо всех сил старался поднять ей настроение и избавить ее от каждой капли страха. Но сейчас она была одна в этом шторме беспокойства и можно было считать ее эгоистичной, но Эна не могла выдержать этого в одиночку. В ее жизни участвовали немного людей, с Акито присутствующим в ней больше всего, даже если они не взаимодействовали так часто, как следовало бы, но самым комфортным и надежным местом для Эны были ее друзья, с которыми она могла выражать эмоции, которые всегда прятала в себе. Так же и для Акито; их родители не позволяли им показывать многого. И Эна решила, что музыка и искусство, выходящие за рамки человеческого восприятия, были лучшими вещами, через которые она могла выпустить запретные чувства. К счастью, для всех ее друзей было так же. Первый раз, когда группа встретилась, был в их секае; каждый из них помогал придумывать план, чтобы помочь Мафую. В этом была вся причина, по которой Канаде вообще начала заниматься музыкой – спасти людей как она. Эна была бы ничем без того, что другие люди сделали для нее. Ей нужна была помощь друзей, чтобы помочь ее брату, отдавшему все, чтобы помочь ей. | С пробуждением возникает определенный дискомфорт. Для Акито это ничто иное, кроме как желание вернуться к уюту теплой постели. Он мог заставить себя встать, посмотреть себе прямо в глаза в зеркале пока приводит себя в порядок и продолжить свой день. Но это требует очень много усилий, а Акито, честно говоря, хотелось, чтобы он мог оставаться в своей кровати вечно. Но он пообещал. Он нарушал каждое обещание из-за того, что физически не мог выполнить их, но Акито бы Никогда Не Нарушил Обещание, Данное Эне. Или любое связанное с ней. Эна была его всем; он мог потерять всех друзей, мог потерять родителей, мог потерять Тойю, но ни в коем случае не мог потерять Эну. Тяжело было разговаривать или ладить с ней, но он будет делать это в любом случае. Она его старшая сестра, в конце концов.   Так что Акито вытащил себя из кровати, почистил зубы, умылся, и нанес консилер на свое лицо, чтобы скрыть свое состояние, и взъерошил свои волосы, чтобы выглядеть так, будто он был нормальным человеком. Словно огромная тяжесть магическим образом свалилась с его плеч. Прогулка с Эной до кафе была тихой, не то, что бы напряженной, но некомфортно-тихой для Акито. Обычно, сестра разговаривала с ним, указывая на вещи с витрин магазинов и рассуждая о том, что бы она хотела. Но сейчас ее взгляд был прикован к экрану телефона и все, что Акито мог делать, так это убеждаться, что она не врежется во что-нибудь и что они идут правильно. Солнце на улице было ярким. Иронично, что именно тогда, когда Акито не видел ничего кроме темноты днями напролет. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть; ему, чтобы быть обычным человеком, а не тем, кто не покидает дома и позволяет жизни проходить мимо него, словно кто-то абсолютно от нее отчужденный. Его собственная жизнь не была в его руках. Акито Шинономе не мог контролировать свою жизнь – это всегда было ответственностью тех, кто его окружал, вылепливать Акито словно восковую поделку. Создавать из него человека, которого они хотели. Держать остальных близко, но недостаточно, чтобы им захотелось дать ему свободу. Эна и Акито были похожи в этом плане. Оба никогда не будут просто собой. Каждый из их дней принадлежал кому-то другому. Единственным различием было то, что Эна пыталась вырваться из этого, Акито же ничего с этим не делал. - Эй, Акито? Хорошо на улице сегодня, да? – внезапно спросила Эна. Она оторвалась от телефона, теперь разглядывая небо с их места на тенистой дороге. Хорошо? Было бы лучше без него. Волосы Эны живо всколыхнулись, когда она повернула голову, чтобы посмотреть на него. Живо. Эна была живой. И Акито смел смотреть в ответ на живого человека, хотя сам был мертвее трупа. Мертв. Жив. На самом деле, кто знает? - Да. Хорошо, Эна. – и она улыбнулась ему. И он почувствовал себя счастливее, чем когда-либо за последние месяцы. Но ненадолго. Недолго это будет продолжаться, пока он существует, Акито Шинономе никогда не будет существовать в удовольствии. Голова Акито раскалывалась. Дни и недели постоянного выпивания наконец сказались на нем, но сожаления он не чувствовал, даже когда пот стекал по его лицу. Он был уставшим, изможденным, но ему хотелось дойти ради Эны. Это сделает ее счастливой и это было меньшим, что Акито мог сделать после недель пренебрежения тем, чего ей хотелось. Пренебрежения. О, Акито мог сказать, что пренебрегал и собой, и Эной. И своей матерью, и своими друзьями, всеми в мире. У Акито было так много, чего ему нужно было дать остальным и он просто забыл об этом. Словно это не имело значения. Он всегда нарушал свои обещания. (Но никогда бы не нарушил тех, что дал Эне.) Когда они пришли, Акито придержал дверь для Эны, слыша раздавшийся внутри веселый звон. Сестра провела его к круглому столику, за которым сидели… ее интернет-друзья и Руи Камиширо. Тсукаса Тенма тоже оказался здесь, справа от него. Какого черта? - Эй, Эна, почему они здесь? - спросил Акито, с очевидным замешательством на его лице. Камиширо сидел рядом с Мизуки, а Тсукаса с другой стороны от него, держа его за руку и наблюдая, как он играл в игру на своем телефоне. От звука голоса Акито, Камиширо поднял взгляд и мягко (с жалостью) улыбнулся ему. Напряжение и отвращение наполнили желудок Акито – насколько плохо он выглядел? Его кожа уже была обтянута вокруг его костей? Падали ли его волосы клоками на пол? Выглядели ли его оливковые глаза как комки плесени, вытекающие из его глазниц и пахнущие грязью? Чувствовал ли себя мерзко Камиширо от вида Акито? - Они, эм… Мизуки пригласил их. Они все вместе или что-то такое. Но ничего страшного, верно? Мы просто проведем здесь немного времени, да и тебе нужно было выйти из дома рано или поздно, а сегодня довольно хорошая погода, так что я подумала… - Эна запнулась. Им обоим не было привычно спокойно разговаривать друг с другом и это было до боли очевидно. - Тебя давно не было в школе, а, Шинономе-кун? – заговорил Камиширо. Акито напрягся, неловкая улыбка появилась на его лице. Как он должен был отвечать? - Ну, да, я заботился о нашей маме, пока нашего отца нет в городе. Она не в лучшем состоянии и скоро ее день рождения, так что я подумал, что могу помочь ей выздороветь, - без усилий солгал Акито. Он чувствовал, как соскальзывает к правильной и вежливой личности, которая заставляла его голову зудеть, а одежду ощущаться неестественно тесной. Не позволяющая толком думать пульсация в его голове не делала ситуацию лучше. Но все было в порядке, он привык к этому. Это то, чего его отец ждал от него. Эна усмехнулась, садясь за столик рядом с Йоисаки и Асахиной, чьи лица украшала скромная улыбка. - Акито, нет нужды врать. Никому нет дела пропускаешь ты или нет; Мафую и Тсукаса единственные здесь, кто на самом деле всегда приходят в школу, - сказала Эна, протягивая руку к корзинке с картошкой фри посреди стола. - Не то, что бы я хвастаюсь, младший братик, но думаю, я пропускаю больше, чем присутствую? – прощебетал Мизуки. Его руки неистово нажимали кнопки на экране и Тсукаса радостно поддержал его, когда он победил очередного босса. - Э? «Младший братик»? Ты забыл, что мы почти одного возраста? – проскулил Акито и Мизуки убрал телефон в свою сумку. - Какой бы ни была причина, пока ты заботишься о себе и не ведешь себя безрассудно, думаю, нормально пропускать школу до тех пор, когда ухудшение оценок не начнет тебя беспокоить, - подключилась Асахина. Ее лицо выглядело счастливым, но что-то в ее взгляде заставляло Акито чувствовать себя настороженно. Неуютно. Словно что-то чуть более мрачное скрывалось за маской. Это ощущалось слишком похожим на него самого, чтобы он чувствовал себя комфортно рядом с ней. Но ему было знакомо это. - Вообще, Шинономе никогда не отличались успехами в учебе, мы просто занимаемся черт знает чем целыми днями, а наш отец жалкий, посредственный художник, - сказала Эна, беря больше картошки. Акито хмыкнул, проскальзывая на последнее свободное место рядом с сестрой. Сиблинги всегда вели себя иначе, находясь в кругу друзей. Выдавали себя за других людей, обманывая себя и всех вокруг. Им слишком страшно было быть честными, ведь в последний раз, когда они были полностью честны, пострадало всё и все, кого и что они любили. - Эна, я буквально учусь на отлично. И тебе не следует говорить так о нем, он ни жалкий, ни посредственный. Он все еще делает очень много для нас, - возразил Акито. Эна нахмурилась и Канаде осторожно положила свою руку поверх ее. - Правда? И когда в последний раз он вел себя как хороший отец? Он ничего не делает, кроме как кричит и злится, когда ты пытаешься играть хорошего парня— Вина и обида окатили Акито. Он делал все для нее, она знала о его состоянии, но неужели это то, какими им суждено быть? Постоянно вцепляться друг другу в глотки, несмотря на очевидную заботу, которую каждый из них хранил к другому. Оба вспыльчивые и грубые. Слова, которых они не имели в виду, слетали с их ртов. Да, они определенно были Шинономе. - Эна, я делаю это, чтобы защитить тебя! Лучше я приму все на себя, чтобы ты могла продолжать изо дня в день жаловаться лишь на мелкие неприятности, ведь это то, чего ты заслуживаешь. И если ты притащила меня сюда только чтобы порицать меня, я могу просто уйти— , - хлопок прервал ссору сиблингов. Акито знал, что был неправ. Неправ. Он не должен жаловаться. Никогда не должен. Это все его вина, в конце концов. Его. Только его. Он нарушал каждое обещание в своей жизни, но не был способен нарушить обещание, данное Айри несколько лет назад. Защищать Эну. Помогать Эне. Делать что угодно, что можешь ради Эны. - Эй, почему бы нам не заказать чего-нибудь? Может, еда сделает нас менее напряженными! – на лице Мизуки была улыбка и его руки все еще были подняты в воздух, когда он сказал это. - Да, конечно. Без разницы, - согласилась Эна, пожимая плечами, и Акито отвел взгляд. Язвительность слышалась в ее голосе. И вина, много вины. Почему она чувствовала вину? Она была права. Он неправ. Почему она чувствовала себя плохо? Это было так невозможно глупо. Акито хотелось, чтобы вины не было. Вины Эны, его вины, его эгоизма, глупости. Чтобы ничего этого не было. Не было. Не было Не было Не было Не было Не было Исчезло. Ему хотелось, чтобы все это исчезло. Надеюсь, мир забудет, что я когда-либо существовал. | Эна знала, что когда она попросит о помощи свою группу, вовлечь Канаде будет проще всего. Обращаться к ним было неловко, учитывая что у них всех были свои собственные проблемы, но ей хотелось помочь своем младшему брату любыми возможными способами. Но она знала, что песни не будет достаточно. Это наполовину сработало с Мафую, но она уже искала что-то, что поможет ей вернуться на Землю. Она сказала, что не хочет помощи, но решение об исчезновении не было из разряда тех, что так просто принять. Кому-то всего лишь нужно было убедить Мафую не делать этого. Эна просто не знала, насколько далеко Акито зайдет. Он мог быть как в сотнях метров, так и лишь в нескольких сантиметрах от принятия этого решения. Ничего не менялось годами и Эна не знала, как далеко Акито уже был. Как сильно она повлияла на него. Очевидно, что неслабо, но она не могла знать наверняка. Она просто знала, что песня не была чем-то, что могло бы вернуть Акито обратно на берег, ведь казалось, что он был слишком глубоко под водой. На его руках было слишком много шрамов, чтобы полагать, что он легко вернется в норму. Шрамы были доказательством того, что он чувствовал, что никому нет дела; что никого нет рядом для него, что ничего для него не осталось. Их было слишком много, чтобы сосчитать, и Эна не могла ничего сделать с этим в одиночку. Но что могла сделать ее группа, если не написать песню? В этом были их жизни, периодически они появлялись в школе и проводили остаток ночи занимаясь музыкой, которую писали для себя. Так что оставалось делать? Песня не сработает. Песня не сработает. Акито любил и ненавидел музыку, это то, что Эна могла сказать точно. Она видела как он тренировался до изнеможения, только чтобы стать хоть на каплю лучше. Она видела, как редко он возвращался домой в нормальное время и как его голос всегда был хриплым после этого. Она заметила, как стих его голос и как его улыбка угасла, но насколько плохо все было сейчас? (она заметила, и все равно не сделала ничего. эна не была хорошей сестрой.) Песня не сработает с Акито. Музыка это то, что сломило его. Но могла ли Эна уверенно сказать это? Откуда ей было знать, что это не была она сама, или их отец, или их мать? Был ли Акито тем, кто собственноручно лишил себя самого всех мечт и надежд? Кто был тем, кто утянул Акито Шинономе вниз? За что? Песня не сработает. Песня не сработает.   Была, вероятно, лишь одна вещь, что поможет. | Акито так устал. Группа заказала еду и напитки, а Акито попросил лишь стакан воды от стучащей боли в его голове. Жидкость ощущалась странно на языке; отчасти он ждал, что она будет терпкой и горькой, так как этот вкус был единственным привычным ему. Но вместо этого, она была никакой. Ни шипения, ни запаха, ни боли. Акито не был уверен, предпочитает он воду или алкоголь. - Эй, какой день недели сегодня? Потерял счет времени из-за того, что не хожу в школу, - вежливо спросил остальных Акито. Дни, казалось, слиплись вместе в один большой комок из ничего, что заставляло его чувствовать себя еще более потерянным. - Пятница. Сегодня последний школьный день перед выходными. Надеюсь, мы снова увидим тебя в школе на следующей неделе. - Камиширо посмотрел на него с небольшой улыбкой. Акито почувствовал, как его рука вздрогнула под столом. Да. Верно. На следующей неделе. На следующей неделе… он будет мертв. В Субботу, завтра, день рождения его матери. Воскресенье наступит и Акито проведет его прощаясь с миром. Солнце встанет утром в понедельник и сядет вечером. И тогда, Акито больше не будет. Мысль об этом вызывала у него головокружение. Словно это было наградой за все его страдания. Страдания. Это походило на спектакль. Акито Шинономе «страдал». О, но на самом деле, никаких страданий не было. Когда еду принесли, Эна была первой, кто заговорила после того, как попробовала немного. - Как тебе вода, Акито? Вкусно? Акито вопросительно поднял бровь, отпивая из стакана, чтобы понять, к чему были ее слова. - О чем ты? Это просто вода, - он отпил снова, но было очевидно, что это не было чем то, что он в последнее время потреблял. Акито пил глоток за глотком, влага в его пересохшем рту ощущалась неплохо. Он мог провести языком по нёбу и почувствовать каждую неровность, а его губы трескались и иногда на них было немного крови. Конечно, в какой-то мере ему это нравилось. - Да что ты? Должно быть, она ощущается хорошо после всего того пива, что ты выпил. Было ли это только пиво? Мне казалось, что я видела и бутылки отца, - продолжила провоцировать Эна. Что она пыталась сказать? К тому же, прямо перед остальными? Ничего не было более некомфортным, чем ситуация, в которой он оказался сейчас. - Да, определенно хорошо. Эй, Эна, чего ты пытаешься добиться? Могу ли я поинтересоваться, зачем? Канаде тепло улыбнулась Акито; ему хотелось сорвать кожу со своих костей. Хватит смотреть. Хватит смотреть. - Мы просто беспокоимся о тебе, Шинономе-сан. Выглядит так, будто тебе лучше, когда ты выходишь на улицу к другим людям. – сказала Мафую, посмотрев ему в глаза. Как мило. - Извини, но с чем ты сравниваешь? И, типа, почему? Без обид, но я даже не знаю имен некоторых из вас. Простите, если звучу грубо, но это правда не ваше дело. Все переглянулись друг с другом и Мафую вновь заговорила. - Это действительно не наше дело, но, опять же, ты не даешь помочь тебе даже людям, которые любят тебя больше всего на свете. Так что, мы должны вмешаться. В конце концов, кому будет дело, если мы влезем в твою личную жизнь? Выглядит так, будто ты в любом случае не позволишь этому повлиять на тебя. – все его тело застыло, когда ее ледяные глаза серьезно уставились на него. Ему хотелось уйти больше, чем чего-либо еще. - Так что? Это и есть ваше вмешательство или что? Куда вы вмешиваетесь, в то, что я пью или во всю мою жизнь? В любом случае, я не дам вам ничего сделать и не то, что бы вы могли сделать что-то в принципе, - Акито пожал плечами. От их попыток было легко отмахнуться, когда ему самому было все равно. Зачем ему беспокоиться об этом? Он в любом случае умрет. Это не имеет значения. В конце концов, ничего из этого не будет иметь значения. Не имеет. У Акито все еще были проблемы с временами, странно было так спокойно говорить о своей собственной смерти, полной потере жизни. Потере. Нет, не то, что бы он потерял свою жизнь или ее украли у него. У него уже не осталось ничего, что позволяло бы ему продолжать идти дальше. …Иногда Акито думал, каково было бы, если бы другие люди могли слышать его мысли. Честно говоря, ему бы принесло это удовольствие. - Вся моя жизнь такой была, я не вижу ничего, что вы могли бы изменить. Это только сделает мне больно – он посмотрел на каждого из них по отдельности; почему они выглядели такими грустными? Они не знали его. Никогда на самом деле не узнают, он умрет прежде, чем они могли бы сделать это. - Это делает больно мне, Акито. Мне не нравится видеть тебя таким же, как маму, - тихо сказала Эна, звуча абсолютно не в своем характере. - Каким «таким же»? Скажи им, Эна. Что со мной не так? В Каком смысле я как мама? – его глаза сверкнули жалким блеском. Поддельным блеском в попытке заставить их понять неправильно. Заставить их ненавидеть. Заставить их злиться. Заставить их отдалиться. Заставить их прекратить. Акито никогда на самом деле не смог бы действительно ненавидеть кого-то. Только себя. - Мне не нравится, когда ты приходишь домой после полуночи и тебя шатает. Мне не нравится, когда ты закрываешься в своей комнате и перестаешь заботиться о себе, делая что-то лишь для других, - начала Эна. Акито посмотрел ей в глаза, рассмеявшись над ее словами. - И это все? Тебе просто не нравится, когда я напиваюсь? Ну, Эна, не тебе приходилось поднимать пьяного человека с пола каждую ночь, мыть ее и убеждаться, что она не захлебнется в своей собственной слюне, так почему та, кто расстраивается, это ты? – он отвел взгляд от сестры и откинулся на спинку стула, на котором сидел, разглядывая происходящее за окном, - ты, в общем то, ничего не знаешь ни обо мне, ни о маме и даже не пыталась узнать. Годы прошли, Эна. Все изменилось. Его сестра выглядела так, будто находилась на грани слез, несправедливых и незаслуженных слез, будто готова была закричать. Остальным очевидно было некомфортно, но Акито повезло, что он был способен держать свой голос на нормальной громкости, чтобы избежать привлечения лишнего внимания. Эна же, в свою очередь, этого делать не умела. Она всегда была громкой. - Какая разница изменилось все или нет? Как давно ты вообще пел? Конечно, мы старше сейчас, но это не отменяет того факта, что ты разрушаешь себя— - Как? Как я разрушаю себя? Чем я отличаюсь от кого-то нормального? Почему бы тебе не рассказать об этом всему миру, а? – зло спросил Акито и Эна прокричала то, что заставило его пожалеть о том, что он довел ее до этого. - Ненормально резать собственную кожу по ночам, чтобы почувствовать себя лучше! Ненормально пропускать школу неделями потому, что тебе хочется напиться до того, что ты забудешь о чем бы то ни было, что причиняет тебе боль. Ненормально отталкивать от себя всех и возвращаться только чтобы отдать им каждую частичку себя, - выкрикнула Эна. Ее слова заставили Акито содрогнуться и врезались в уши каждому их другу здесь. - Ты режешь себя…? – прошептал себе под нос Тсукаса. Первая вещь, которую Акито услышал от старшеклассника за сегодня, была о его собственном самоповреждающем поведении. Как чудесно. Глаза остальных были широко распахнуты. Очевидная жалость была заметна в них. Жалость. Не сопереживание, сочувствие, ведь они не знали Акито так, как Акито знал себя. Жалость. Эмоция неживого человека. Глаза Акито наполнились слезами, которым он скорее умер бы, чем позволил пролиться (хотя не то, что бы это имело смысл). Эна выглядела… потерянной. И опустошенной. И наполненной болью. До ужаса такой. Он старался, и боролся, и делал все возможное в своей ничтожной жизни, чтобы убедиться, что больше никогда не увидит этого выражения на ее лице снова, но вот они здесь. Увидев его однажды, он сделал своей целью никогда не увидеть его вновь, но вот они здесь. С детства Акито решил принимать на себя любые боль и горе, что испытывала его любимая сестра, но вот они здесь. Это все было виной Акито. Серьезно, кто бы подумал иначе? Акито Шинономе был больным парнем. Больным человеком. Больным на голову за то, что думал, что все что он делал, все что отдавал, на самом деле имело значение или приносило хоть какую-то пользу. Он и вправду был идиотом. - Кому есть дело, Эна? Все это – моих рук дело. Никто, кроме меня, не виноват. - Почему ты всегда так стараешься отдалиться ото всех? Твои друзья продолжают писать мне, чтобы помочь тебе, и мы хотим помочь и нам… мне есть дело до тебя больше, чем до кого-либо еще. – слезы потекли по ее лицу, словно у фарфоровой куклы начала облупливаться краска. Больше всего на свете Акито хотелось, чтобы краска перестала сыпаться из-за него. Его друзья- Кохане, и Ан, и Тойя. Все они… он скучал по комфорту в их компании. По тому, как он мог забыть обо всем, пока пел с ними, даже если его голос или движения не были идеальными, и его волосы выглядели странно, и его рукава закатывались немного высоковато. Но уже не было ничего, что можно было бы сделать. Хоть чего-то, что можно было бы сделать. Всем им было не все равно потому, что Акито позволял им использовать его. Впитывал их печали, отдавал им свои жизнь и человечность, желая, чтобы ему отплатили тем же. Это вызывало ужасное одиночество. Он отдавал, и он отдавал, и он отдавал и отдавал и отдавал и отдавал и отдавал и отдавал но никогда не получал в ответ от кого-либо. Но Акито продолжал отдавать, ведь если он не мог любить в самом красивом и бескорыстном смысле, то все, что ему оставалось – отдавать. - Моя жизнь одинока. Ничего большего от нее можно не ждать. Мне нет смысла делать с этим что-то, как и кому-либо другому; это просто жизнь, которую мне суждено прожить. Так что просто хватит пытаться изменить ее, оставьте все так, как было, - взмолился он. Его голос был резким и неоправданно горьким (ведь кто он такой, чтобы так требовать от них чего-то?), но все, чего ему хотелось, это просто отдохнуть. Чтобы все прекратилось. Акито чувствовал себя хаосом. Все пялились на него, каждый со своим собственным выражением жалости и поддельного беспокойства, но их присутствие ощущалось так, словно бензин лился на его кожу, прилипая к волоскам на его руках. Их присутствие заставляло его чувствовать себя маслом, мешающимся с водой. Грязным, мерзким маслом для жарки от которого все избавляются после того, как использовали. Масло, как в прядях и на корнях его волос. Вода, как та, которой пропитана мокрая тряпка, что он прижимал к порезам на своих руках. Масло из еды, что он готовил для своей семьи, только чтобы она так и осталась нетронутой (он пробовал все на свете, но ничего не менялось. он делал все- отдавал все, но в конце концов, он сам был во всем виноват. он был тем, кто рушил все хорошее. акито сам навлек на себя эти страдания). Вода не такая, как алкоголь, который он заливал в себя, пытаясь заглушить все это. Хм, может, прозрачность и безопасность чистой капли воды не подходили ему. Но он не мог позволить им узнать. Никогда не дать им узнать, никогда не дать им узнать. Ведь тогда они не станут просить отдать им весь его мир. А Акито был ничем без остальных. Бесталанный придурок. Жестокий ублюдок. Акито был ничем когда никто не нуждался в нем. - Но не могу же я просто- , - Эна попыталась заговорить, но Канаде остановила ее. - Эна, давай опустим это. Если он не хочет выслушать нас сейчас, всегда будет другой шанс. Ты не видишь, что он дрожит? Должно быть, он чувствуем себя задетым. – но ничего больше она сделать для Акито не могла. Что еще оставалось? Дрожит? О, и вправду, Акито дрожал трясся был напуган ему было страшно страшно страшно страшно ведь что они сделают, если увидят его настоящего – что, если они могут слышать его мысли, раз за разом кричащие о его планах и намерениях просто умереть - дрожалдрожалдрожалдрожал Ха. Даже не заметил. Их взгляды на нем перестали быть терпимыми. Руи Камиширо. Эра Богов. Тсукаса Тенма. Повелитель Небес. Мизуки Акияма. Рассвет Надежды. Канаде Йоисаки. Вечер Музыки. Мафую Асахина. Утро Равных. Эна Шинономе. Картина Утра, Выделяющегося Рассветом. Все их имена и фамилии, даже просто значение его собственного заставляло его кожу покрыться потом. Акито Шинономе. Рассвет ясного человека. Человека. Акито не был человеком. Физически его можно было классифицировать таковым, но никто не смог бы назвать его поведение человеческим пока его именем было Акито Шинономе. У него пересохло во рту, Тсукаса и Руи пытались привлечь его блуждающее и колеблющееся внимание. Эна тихо плакала в объятьях ее друзей. Друзей. Ха. Акито забыл о своих собственных друзьях после того, как оставил их на столь долгое время. Ан, Кохане. Тойя. Его глаза распахнулись. Тойя. Он засунул руку в карман за телефоном, чтобы проверить сообщения, которых, вероятно, были тысячи, но там ничего не оказалось. Ах, его телефон. Где был его телефон? Телефон. Дома. Верно. Дома. Акито сейчас же нужно было домой; слишком поздно становилось для кого-то такого, как он, чтобы быть снаружи. - Мне нужно идти домой… - прошептал он. - Э-эй! Тебе не обязательно уходить сейчас, ты можешь остаться-, - Тсукаса, из всех остальных, попытался убедить его. Если сестра, которую он любил больше всего на свете, не могла сделать этого, то и знакомый ему парень из школы не мог. - Хватит уже, - Акито вылез из-за столика и вздохнул. - Подожди, нет, Акито- , - вскрикнула Эна, заметив, что он уходит. - Все нормально, Эна. Мамин день рождения завтра, так что мне нужно подготовить все. В любом случае, надеюсь, ты доберешься до дома без происшествий вечером. Я буду там, обещаю. Пожалуйста, сделай это для меня с мамой. Звон колокольчиков над дверью, сообщающий об уходе Акито, был намного менее веселым, чем раньше. Ты гордишься мной, Папа? | Что обычно делают, когда прекращают жить как человек? Иногда Акито тяжело было понять, что было реальным, а что нет. Когда солнечный свет становился слишком тусклым или дождь казался чуть сильнее, Акито чувствовал, как эти изменения разделяются на триаду реальностей и других возможных вариантов, но мог ли кто-то вообще сказать, происходило ли это на самом деле? Факты и вымысел танцевали на тонкой грани в глазах Акито Шинономе. Вещи столь сложные и в то же время обыденные могли как существовать в реальности, так и нет. Человеку легко потеряться в том, что правда, а что нет когда он так много времени провел в одиночестве. Присутствие других возвращает его обратно на Землю, но у Акито не было никого, кто показал бы ему конкретную истину. Все основывалось на его пьяной интерпретации. Но иногда это было неплохо. Гораздо легче было притворяться, что все в порядке, когда ты сам даже не уверен, что не так. В конце концов, каждый является всего лишь маленьким пятнышком, но даже такое крошечное пятно могло изменить путь последующих тысяч поколений. Акито просто повезло, что жизнь никогда бы не доверила ему ответственности быть кем-то важным. Акито Шинономе не мог сдерживать обещаний, но он всегда говорил себе исполнять те, что он дал своей семье. Особенно Эне. Даже так, он решил, что вернуться домой на час или два позже не будет самой ужасной вещью, что он когда-либо делал. Стоило Акито добраться до Яркой улицы, как его встретили спрятанные им бутылки, но в этот раз он подождет до дома. Ему нужна была ясная голова, чтобы ответить Тойе и остальным. Путь назад был таким же, как и утром с Эной к кафе, но ощущался гораздо более изнуряющим и унылым без ее присутствия. Ему было так одиноко. Не в холодном смысле одиноко, когда хочется просто пялиться в стену с прохладного кожаного дивана, а по-теплому одиноко. Одиноко, когда ты смотришь, как мир проходит мимо и чувствуешь не совсем одиночество, ведь только что говорил с кем-то, но знаешь, что одинок. Словно никто не остановится на своем пути именно для тебя. Словно ничего в мире не было, чтобы удержать тебя, хотя очевидно, что было. Словно было что-то, но это Не Имело Значения. Акито предпочитал холодное одиночество теплому. Холодное одиночество было ничем большим, чем жалостью к себе, но от теплого одиночества не было возможности избавиться. Оно никогда не уходило и было самым реальным видом грусти. Даже если сложно было сказать, что на самом деле существует в действительности, самым страшным в теплом одиночестве было то, что оно было болезненно и жестоко реальным. Это было очевидно. Ясно, яснее чем тот факт, что Акито был воплощением оставленности. Но он не был забыт миром, просто не считался достойным его внимания. Тепло солнечных лучей заставляло его чувствовать себя более одиноким, чем когда-либо. В солнечные дни люди выходят на улицу с теми, кого любят, гуляя допоздна, чтобы увидеть закат. Они смеются, ходят по магазинам и наполняют жизнью свои дни. У Акито никогда не будет кого-то такого рядом с ним. Это было теплым одиночеством. Это то чувство, которое определяет Акито Шинономе. Но даже сейчас, все еще были люди, которые проявляли к нему малейшее подобие заботы и ему нужно было поставить точку в отношениях с ними. Он был эгоистичным, до ужаса таковым, но скоро он будет мертв. Он будет мертв, так что нормальным было попрощаться. Акито знал, что это причинит им боль, но ничего страшного, ведь он будет мертв. Не о чем будет беспокоиться, он будет мертв. Не будет больше вины, и сожаления, и жалости, что он чувствовал к себе, он будет мертв. Акито Шинономе скоро будет мертв, уйдет навсегда, так что ничего страшного в том, что он страдает сейчас. Ничего страшного, что он умрет. Ему хочется прекратить просыпаться и чувствовать, что миру будет лучше без него. Так что все в порядке. Все это нормально, даже если немного причиняет боль. Ведь Акито Шинономе будет мертв. Будет. Это будет последним, что он когда-либо сделает. Потому ему нужно попрощаться с людьми, которых он любит, так как даже если он будет мертв, ему не хотелось бы уходить без чувства завершенности. И все знают, что Акито Шинономе ничто без людей вокруг. И все знают, что у него никого нет.   Ведь зачем кому-либо нужен будет больной и бесполезный парень?   Это единственный выбор, который мне должно быть дозволено сделать. | Телефону Акито понадобилось двадцать минут, чтобы зарядиться до хотя бы тридцати процентов, когда ему нужно было около ста, чтобы разобраться с огромным количеством сообщений и пропущенных звонков. Может, он позвонит, вместо того, чтобы писать, но, видит бог, этого делать ему тоже хотелось. Или его голос был слишком слаб, или мозг работал слишком медленно, чтобы даже просто думать о чем-то осмысленном для высказывания или написания. Он словно застрял на перекрестке дорог, но выбрать путь, по которому идти, не представлялось возможным. Написать очевидно будет проще, но что ему сказать? «Извините, ребята, я просто обдумывал планы самоубийства»? Да, конечно, определенно ничего такого не будет если Акито напишет это после того, как пропал больше, чем на неделю. Но… может им не будет все равно? Будет ли им вообще дело? Был ли хоть один человек в мире, кому будет дело? Понятное дело, им будет грустно. Более того, они, вероятно, будут опустошены. Но в конце концов, они отпустят его и будут двигаться дальше. Акито не был тем, чья жизнь могла бы помешать другим жить свои собственные. Если он существовал, чтобы исчезнуть или чтобы быть отстраненным от всего, никаких особо больших изменений не произойдет. Акито уже был настолько отчужден, что не было глобальной разницы между ним продолжающим жить и ним ушедшим. В конце концов, даже если люди будут скорбеть годами, их жизни продолжатся. Они не остановятся. Не разрушатся. Несколько лет спустя всем будет все равно. Об этом было… почти ужасающе думать. Акито мог исчезнуть и умереть, а люди бы просто вели себя как обычно. Ничего не изменится. Ничего не изменится. Акито больше не был уверен, зачем ему нужно говорить с кем-то. Определенно, это сделает его счастливым. Это будет приятно. Он почувствует себя лучше насчет всего, что разрушил. Даже если он перебросит свои проблемы на плечи своих друзей просто списавшись с ними, Акито может стать немного легче. Но насколько это действительно повлияет на что-то? Ненамного. Ничего бы уже не спасло его. Не поменяло бы его жизнь. Даже если бы они проявили больше заботы и беспокойства или чего угодно, Акито бы просто почувствовал тошноту. Никто не мог «излечить» его или исправить его чувства. Никто и ничего не могло изменить неоспоримого факта того, что Акито Шинономе было суждено одиночество. Но ничего страшного. Ничего страшного, что он умрет. Ведь будет лишь одним человеком меньше в этом сломанном мире. Одной неудачей, что в конце концов просто бы оказалась в земле среди корней, меньше. Одной обузой меньше. Одним меньше. Одним меньше. Одним меньше. На планете восемь миллиардов человек и Акито может изменить что-то лишь для одного. Он не привнес бы ничего в этот мир. Не смог бы. Не сможет. Никогда не сможет. Его так называемые «фанаты» знали это, его «друзья», семья. Все вокруг него знали это. Слезы скатились по его щекам, впитываясь в одеяла на кровати. Не имеет значения сколько работы, и усилий, и сущности своей души он вливал в земную кору, стремясь наполнить ее всем этим, ничего никогда бы не поменялось. Максимум, что он мог сделать, это изменить лишь одну вещь. Одним меньше. Одним меньше. Для того, кто так много плакал из-за того, что у него никого нет, иронично было насколько жестоко правдиво это было. Только Акито мог определить свой вклад в мир и единственным, что он сделает, это избавит общество от себя. Всхлип вырвался из его горла. Это причиняло боль. Причиняло боль сильнее, чем порезы на его запястьях. Но это чувство было даром. Оно приветствовалось. Было желанным. Акито нравилась боль, это помогало ему чувствовать меньше. Меньше, и меньше, и меньше, и меньше. Меньше, чем он уже чувствовал. Может, он сам был причиной, проблемой, которая разрушала его. Да, точно, это он был виноват в том, что испытывал такие мучительные страдания. В любом случае, боль, которую Акито причинял себе, представляла собой самое устойчивое постоянство в его жизни. Она всегда была с ним, ведь он сам приносил ее себе. Прямо сейчас у Акито было два варианта. Позвонить своим друзьям и почувствовать себя лучше; заняться пением и, даже если у него выйдет ужасно, ощутить человечность, которой он так отчаянно жаждал, но знал, что ему она была чужда и поддельна- или продолжить рыдать, концентрируясь лишь на испытываемой им боли. Вызванной им самим боли. Знакомой ему боли. Боли более комфортной, чем одеяло, в которое ему нравилось закутываться. Боль. Просто боль. Не то, что бы она убьет его. Да и что с того, если убьет? Акито нравился последний вариант больше, гораздо больше, чем быть вынужденным придумывать оправдание. Кроме того, у него еще много времени прежде, чем его телефон полностью зарядится и будет готов выдержать все. Времени, которое могло быть наполнено болью. Времени, которое могло быть наполнено кровью. Времени, которое могло быть наполнено, но никогда не было способно исцелить. Не было чем-то сложным найти что-то острое в его комнате. Осколки стекла, ими слишком тяжело было резать глубоко. Лезвия от бритвы, но они были слишком маленькими и неудобными в его длинных, тонких пальцах. Акито сделал несколько больших глотков из открытых бутылок сбоку от него. Так будет проще. Он откопал самую идеальную вещь - канцелярский нож. Он не использовался им часто из-за страха сломать, но испытывал странную очарованность этим предметом. Как и лезвие от бритвы, он оставлял глубокую и тонкую полосу, но у ножа было больше сторон. Можно было провести по коже самой длинной или использовать заостренный кончик, предназначенный для резки сквозь картон. Каждая давала разные ощущения. Порезы от длинной стороны жгли, словно кожа соприкасалась с пластиной горячего металла. Они не были особо глубокими, но боль была более яркой и следы оставались дольше. Над такими было меньше контроля, но кровь точно выступала небольшими каплями в нескольких местах пореза. Используя передний кончик, проще всего было получить желаемое. Если хотелось сделать полосу огромной и кровавой, этого можно было добиться. Если хотелось, чтобы она была маленькой и тонкой – легко. Можно было сделать порез глубоким. Можно поверхностным. Он мог окрасить все вокруг алым. Мог позволить пролиться лишь паре капель крови. Все зависело от Акито. Другой конец канцелярского ножа нравился ему меньше всего. Он был странной формы и, хоть и причинял боль, едва ли резал. Он ранил, но заставлял его хотеть большего. Но Акито всегда хотелось больше. Больше, и больше, и больше, и больше. Ему хотелось больше, чем давалось, больше, чем заслуживал. Акито Шинономе был жадным человеком. Он выдвинул лезвие из пластиковой части, остановившись, когда оно было на несколько сантиметров снаружи. Акито изучил нож так, словно не видел его миллионы лет, миллионы веков, но он так и остался таким же, каким и был. Лезвие слегка затупилось. Ему нужно было купить новое, иначе оно не принесет столько удовольствия, сколько могло бы. Акито прошелся пальцем по кончику, оцарапав кожу, но крови не появилось. От него требовалось больше одного взгляда и маленькой ссадины, чтобы действительно испытать что-то. Чтобы почувствовать боль, ощутить потерянность, получить чувство, что его тело тяжелее, чем тысяча кирпичей. Но когда Акито был один, для него не имело значения, как он причинит себе боль. Можно было сделать это быстро. Он резво провел ножом по внутренней стороне предплечья, ощущая на коже, что служила препятствием между его кровью и внешним миром, жжение, резонирующее с воздухом. Порез вышел неглубоким, но, тем не менее, красные капли все же выступили на поверхность состоящего из клеток барьера. Можно было нанести сразу несколько полос. Он резал снова и снова, пока множество маленьких и больших линий не появилось на его коже. Понадобилось несколько секунд, чтобы кровь вообще выступила, но внушительное количество порезов позволило ей легко пролиться в немалом объеме. Было больно. Очень больно. Не было ничего удивительного, что это причиняло боль, но болело действительно сильно. Лезвие должно было быть затупившимся, но, вероятно, его постоянное пьянство одновременно усиливало и приглушало его чувства. Акито не знал, как это работало. Можно было резать глубоко. Взяв все тот же нож, сжав его с силой и занеся его над собственной конечностью, он двинул рукой вниз и, надавливая, провел лезвием по коже. Словно слабый, больной мальчик тащил себя к воде, желая помыться. Но для Акито, вода была кровавой и грязной. Этот порез болел сильнее и иначе, чем остальные, чего и следовало ожидать судя по тому, как медленно проступала кровь. Алый хлынул по его руке, он мог чувствовать и видеть собственную плоть. Это тревожило. Человек или нет, кем бы там Акито ни был, теперь его плоть зияла на обозрение миру. Теперь Акито принадлежал миру. Но, эй, так было всегда. И всегда будет. Не важно, как много крови течет. Акито задумался, что случится, если он порежет снова. И снова. И снова. По одной и той же глубокой линии. В том же месте, по той же ране на его коже, уже истекающей кровью. Тогда крови будет больше. Или, скорее всего, он дойдет до кости. Кости, кровь, кожа; в конце концов, ничего из этого Акито не принадлежало. Белый, или темно-красный, или бледно-бежевый. Цвета обретали форму и физическую оболочку благодаря тому, что находилось вокруг. Человек, не человек или ничего из этого, у Акито была возможность показать всему миру его цвета. Из темноты своей комнаты. Так что если бы он резал и царапал все по той же открытой ране, снова, и снова, и снова, и снова, он наконец мог бы показать им больше. Это было единственным- началом того единственного, что он мог изменить в этом мире. Акито не был способен поменять ничего, кроме собственной жизни, и он начнет здесь. Ни его голос и пение, ни способность к написанию текстов песен, ни умение танцевать. Ни то, как он врет, и врет, и врет без каких-либо усилий, желая скрыть что-либо о себе. Ни его успехи в рисовании, что хоть и были вполне достойными, все же оставались пустыми и бездушными, не имея никакого значения, прямо как и он сам. Ни то, как он мог смотреть на веревку, или лезвие, или коробку таблеток и думать ни о чем ином, кроме как о собственной гибели. Ни один из этих талантов никогда бы не приобрел какого-то смысла или дал бы плоды. Но самым главным талантом, которым обладал Акито Шинономе, был талант к причинению боли. Его желание боли. То, как он сам обрекал себя на страдания и никому даже пальцем пошевелить не требовалось. Потому если это было тем, что у него выходило лучше всего, либо он не мелочился, либо не делал этого совсем. Акито был эгоистом. Ему всегда хотелось стать кем-то. Так что ночами он ранил свою кожу чем-либо острым, каждый раз меняя глубину порезов и то, сколько боли они причиняли. Каждая его конечность была испещрена десятками тонких и поверхностных, широких и глубоких линий. Боль, боль, боль, боль. Это всего лишь боль. Скоро она пройдет, но не слишком скоро. Даже если было больно, какая разница? Боль была обыденной частью существования и жизни. В какой-то мере, она даже была для Акито возможностью собрать свою человечность заново. Кровь лилась отовсюду, но этого недостаточно было, чтобы закончить чудесное представление его жизни. Закончить зрелище, поистине достойное восхищения всего мира. Они звали это «Одержимая погоня Акито Шинономе за бытием».   Моим единственным друзьям, | Акито сидел в душе дольше, чем должен был. Он просто позволял воде литься на его кожу, вся верхняя половина его тела словно онемела и ощущалась гораздо тяжелее, чем когда-либо. Обжигающие капли стекали вниз по его спине, руки Акито покоились на его затылке, а голова склонилась ко дну ванны. Он сидел скрестив ноги, как учили детей в школах. Вода ощущалась странно, контактируя с его телом. Было чувство. Ощущение отрешенности, возвышенности. Что-то, что заставляло Акито забыть. Отпустить. Вода оставляла его в состоянии транса. Тяжелые мысли не могли сформироваться, слишком много нужно было думать для этого. Боль эхом отзывалась по всей поверхности его тела, вода была настолько горяча, что Акито била дрожь от холода. Пар мешал его зрению, громкий звук струй, бьющих из душа, забивал его уши как муравьи кучу мусора. Было все и ничего одновременно. Что он из себя представлял? Что ему нужно было делать? Пробежаться руками по торсу, затем по плечам и рукам. Почувствовать шрамы, перетекающие в небольшое количество оставшейся гладкой, нетронутой кожи. Скорчиться и коснуться их, но не слишком давя. Омыть свое тело водой с помощью ладоней. Расплавиться. Принять жидкую форму. Сидеть здесь вечно. Ты спрятан, он спрятан. Это место недоступно для кого-либо извне. После большого выступления всегда наступает занавес. И можно скрыться вновь. Изнуряющее шоу окончено, отправляйся домой. Акито думалось, что душ был его домом. Акито думалось, что в его доме тепло. Ему вспомнилось место из его детства. Мать взяла его и Эну на пляж в солнечный день. Они оказались единственными людьми там и Акито с сестрой плавали пока их руки не устали настолько, что словно могли отвалиться. Они смеялись и плескались, и песок был повсюду, когда они вернулись домой. Но там было весело. Там было тепло. Но те теплые чувства отличались от тех, что были сейчас. Те наполняли. Эти казались поддельными. Искусственно созданными. Сделанными руками божества из теней. И когда горячая вода сменяется холодной, Акито знает, что чувство комфорта никогда надолго не задерживается. Мне бы хотелось успеть сделать больше. | Акито был занят на кухне после того, как убедился, что Эна вернулась домой вчера вечером, когда услышал громкий грохот из спальни родителей. Комната находилась прямо рядом со входной дверью, но его мать еще не должна была быть дома, а отец и подавно. Выпустив тряпку из своих слабых рук, Акито отряхнул их от воды после мытья тарелок. Одернув рукава вниз, он повернул ручку двери. Его мать распласталась на ее кровати, солнечные лучи из окна слегка подсвечивали ее волосы. Она выглядела находящейся в сознании лишь наполовину, хмурясь от боли, ее глаза крепко зажмурены. На полу рядом с кроватью лежали тарелка и стакан, похоже, что она смахнула их с тумбочки своей вытянутой правой рукой. Акито наклонился, чтобы поднять, к счастью, целую посуду, и его мать приоткрыла глаза с ворчанием, закрываясь от солнца левой рукой. - Привет, мам, доброе утро. Тебе принести что-нибудь от головной боли? – мягко спросил Акито, собирая остальные грязные тарелки в ее комнате. Она убрала ладонь от лица и посмотрела на него, ее глаза дернулись от яркого света. - Привет, малыш… Утра. Адвил бы не помешал. Может, сделаешь завтрак? – сказала его мать. Ее губы изогнулись в легкой улыбке, на что Акито ответил тем же. - Конечно, время уже подходит к нему. Но когда ты пришла домой вчера? Я думал, что ты вернешься под утро, - поинтересовался он. Она редко появлялась дома до захода солнца и Акито не спал всю ночь. Он бы услышал, как она зашла. - Детка, вчера я была дома еще до заката. Проснулась ненадолго, когда ты пришел. Мне кажется, я слышала плач, все хорошо? – спросила она, редкий намек на беспокойство проглядывался в ее словах, словно солнечный свет, пробивающийся в комнату через окно. Акито почувствовал холод, отличный от тепла, что исходило от центральной звезды солнечной системы. Что ему ответить? Это не было чем-то действительно важным- верно. Это не было чем-то, что имело значение. - Ох, это? Все в порядке, мама, просто трудный день. Ничего важного, я всего лишь чувствовал себя немного уставшим. Но сегодня твой день рождения, тебе не стоит волноваться о ком-либо, кроме тебя самой в твой праздник, - успокоил ее Акито. Он не совсем врал, ничего важного на самом деле не было, но утаивать от нее что-то все равно причиняло боль. Ему хотелось, чтобы все было как раньше, когда он мог просто прийти к ней и доверить ей все. Акито всегда будет любить свою мать, но он ничего не мог сделать, чтобы исправить то, что произошло. - Тогда ладно, но ты всегда можешь обратиться ко мне если тебе что-нибудь нужно будет, хорошо? Это то, для чего я здесь, рядом. Но тебя никогда нет рядом. Ох. Акито хотелось ударить себя по лицу за то, что смел подумать так. Она не виновата. Она старалась как могла, это Акито разрушил все. - Хорошо. Спасибо, мам. Тогда я пойду готовить завтрак. Как обычно? – спросил он, избавляясь от этих мерзких мыслей. - Как хочешь, я просто хочу есть. Спасибо. - С днем рождения, мама, люблю тебя. Надеюсь, этот будет твоим лучшим. - Акито замер в дверном проеме, ожидая ответа. Хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь. Ему хотелось, чтобы она просто хоть как-то ответила. Он сказал ей, что любит ее, ему нужна была реакция от нее. Пожалуйста. - Ладно, пока, малыш. Я вернусь ко сну. Это не было тем ответом, которого Акито хотел. Я уже и забыл, мам. | Акито зашел домой с тортом в одной руке и ключами в другой, располагая торт на обеденном столе. Рядом было разложено клубничное песочное печенье, купленное им на его деньги, заработанные с подработки, все для его матери. Войдя на кухню, он взял еду, которую приготовил из продуктов, купленных на его деньги, и отнес ее на стол для его матери. Подарки и украшения повсюду, все для его матери. Идеально чистая и блестящая мебель без единой пылинки, все для нее. Шкафы, холодильник, раковина, тумбы: все было вымыто, чтобы ей не пришлось заниматься уборкой в ближайшее время. Так будет проще, когда Акито уйдет и следить за домом нужно будет им с Эной. Все деньги, что Акито заработал были отложены для них, в конвертах с письмами, которые он им написал. И его матери, и Эне было оставлено достаточно денег на их потребности и покупку вещей, которых им хотелось бы. Его отец, наверное, оскорбился бы, если бы Акито оставил ему деньги, так что он решил разделить их между его друзьями. Тойя, Ан, Кохане: все они получат одинаковое количество. Восемь тысяч йен каждому, вроде как, было достаточно, Акито уже потратил на его мать с Эной большую часть суммы. Он надеялся, что это позволит им простить его за все, что он сделал. Ему нечего было дать больше. Деньги были забавной вещью. Несколько листов бумаги определяли твой статус и положение в жизни. Несколько листов бумаги определяли то, как ты проводишь свое свободное время и живешь ли свою жизнь на полную. Акито просто надеялся, что у его близких людей будет достаточно средств, чтобы счастливо жить свою жизнь. Видит бог, они определенно заслуживали этого больше, чем он. Но все в порядке, все будут гораздо счастливее без него, отравляющего им дни. Его семье, друзьям- Эне. Всем будет лучше. Ах, верно. Ему нужно было позвать Эну. Несправедливо будет заставлять его маму сидеть наедине с ним в ее особенный день. Он встащил себя вверх по лестнице, с усилием поднимая ногу каждую ступеньку. Это просто лестница, по которой Акито ходил сотни тысяч раз, но по ощущениям он словно взбирался на гору. Чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовал головокружение; словно кислорода становилось все меньше или его забирали у него. Акито спотыкался, лез дальше, искал что-то, но затем достиг конца лестницы. Все тот же темный коридор, который он видел сотни тысяч раз ранее, пялился на него в ответ. Насмехался над ним. Он забудет это место, когда умрет. Акито не хотел этого. Слеза скатилась по его щеке.   Несколько метров дальше по коридору и налево. Комната Эны. Место, где раньше они вместе любили лежать в тепле и комфорте, разговаривая о том, чего им хотелось в жизни. Совершенно не зная обо всем, что случится. Все так быстро меняется. Его шаги стали неуверенными. - Эна! Смотри, я нарисовал кое-что для тебя, - сказал рыжеволосый мальчик, заходя в темную комнату своей старшей сестры и толкая ее в бок холстом. - Ты— что? Ох, спасибо, Акито. Но разве это не твой день рождения? Зачем рисовать для меня? – ответила Эна, глядя широко раскрытыми глазами на подарок, который должен был бы получить ее брат, ведь это его восьмой день рождения. - Лучший подарок для меня – это твоя улыбка. В любом случае, тебе нравится? – весело спросил ее Акито. Эна перевела взгляд с младшего брата на рисунок. Ее глаза распахнулись, выражая бескрайнее количество эмоций. Рисунок, который изменит все. Немного дальше и затем направо. Ванная, которую они делили с детства. С тех времен, когда они были маленькими. Были наивными.   Руки Эны были в краске и воде, когда Акито зашел к ней. - Эй, что ты делаешь? Что… зачем ты— Что с тобой не так?! – вскрикнул Акито. Эна яростно отдирала и размывала высохшую краску на холсте, что он подарил ей. Лицо сестры побелело; его не должно было быть здесь. Она была уверена, что заперла комнату, но— - Я потратил часы, рисуя для тебя, и ты уничтожаешь это? Он не понимал этого. Не понимал. Никогда не поймет. Акито Шинономе, сиблинг, которому достался весь талант. Акито никогда ее не поймет. Не поймет, каково это быть Эной Шинономе, старшей дочерью в семье талантливых художников. Он никогда не поймет, каково это - быть бесталанной. - Ты— К-какая разница, Акито. Это просто рисунок, уйди прочь! Эна никогда не забудет явное выражение вины на его лице, сияющее на обозрение всему миру. Конец коридора. Его комната. Комната, хранящая в себе тысячи воспоминаний. Тысячи ночей. Тысячи слез. Тысячи мыслей. И, скорее всего, тысячи шрамов. Вероятно, тысячи фрагментов самого Акито валялись по всей комнате, словно осколки стекла, которыми он наносил себе увечья.   Эна никогда не упускала шанса сказать Акито, что он действовал ей на нервы. Они рисовали в его комнате, один на кровати, другая за столом, создавая картины в свое удовольствие. Эна перестала посматривать на его рисунки, пока он работал над ними, для нее было слишком тяжело принять то, что их отец видел в Акито лучшего художника из них двоих. Они могли продолжать обмениваться различными подсказками и советами, но она бы никогда не позволила себе взглянуть на его законченную работу. Ему было только восемь, а ей десять, но в глазах их отца Акито занимал место лучшего художника в их семье. И он даже не хотел быть таковым, как хотела Эна. Ему никогда не нужно было прикладывать усилий. Но Акито все равно всегда будет любимым ребенком и навечно останется ее неамбициозным младшим братом, вертящимся рядом с ней. Однако, ее это устраивало. Устраивало, пока он не переступал границы его ценности для Эны. Все тяжелее и тяжелее становилось надевать маску рядом с ним. Иногда он выводил ее настолько, что ей хотелось, чтобы Акито вовсе не было в ее жизни— не то, что бы она когда-нибудь сказала бы ему это. Но когда позже тем днем, из любопытства, Эна взглянула на рисунок Акито, волна эмоций накрыла ее с головой и она увидела красный. Это будет не последним разом, когда Акито почувствует, как Эна потеряла контроль. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, словно невидимая сила не давала ему вдохнуть. - Хватит, хватит, хватит, хватит, хватит. Господи, я хочу быть мертвым. Пожалуйста, можно я умру? Тогда мне не придется беспокоиться. Тогда все это прекратится. Все наконец прекратится, - голос младшей версии Акито становился все слабее и все больше ломался с тем, как его рыдания усиливались. Период средней школы – одинокое время, когда ты постоянно видишь, как все твои сверстники веселятся со своими друзьями или говорят о том, как гуляли со своей семьей где-то. Как жаль, что Акито больше никогда не почувствует подобного тепла. Как жаль, что все это – его вина, и ничего уже не поменяется. Его одиночество продолжится, вместе со случайными приступами чрезмерной усталости и неумолимого ужаса. Даже если «исправить» его мозг, все останется так, как есть. Ведь он был Акито Шинономе, он навечно останется ничем и почувствовать не сможет ничего. Ему просто хотелось, чтобы кто-то вытащил его из его тела навсегда. Удивительно, что Акито до сих пор не получил от отца. Он провел весь день, пропустив все уроки, свернувшись в клубок в той же дыре, откуда не будет способен вытащить себя когда-либо. Там было тепло, комфортно и благодаря этому Акито чувствовал себя лучше, чем если бы ему пришлось таскаться по школьным коридорам. Он находился между сном и сознательным состоянием и, честно говоря, чем больше времени он проводил без присутствия отца, тем более бесстрашным становился. Акито позволил себе вытащить руки из-под одеяла. Они были липкими от подсохшей крови на них, но, на самом деле, ему не было дела, увидит их его отец или нет. Он уже как четырнадцать лет его сын, но вряд ли ему будет не все равно. Так что Акито закрыл глаза в последний раз той ночью и проснулся от звенящего будильника следующим утром, который мгновенно был выключен. Несложно было провести тот день так же, как предыдущий. Следуя одной и той же рутине ежедневно, не было больше смысла продолжать пытаться пережить это. - Как думаешь, смерть ощущается тепло? – спросил Акито, пялясь в потолок со спутанными мыслями, его взгляд зацепился за какую-то неровность. Парень с двухцветными волосами повернулся к нему, отрываясь от строчек в своей книге и переводя глаза туда же, куда смотрел рыжий. За взглядом Акито словно не таилось никакого смысла. Это выглядело… ужасающе схоже с пустотой. Будто в его голове задержалась лишь одна единственная мысль и теперь трещала внутри его черепа. У него не было другого выбора, кроме как сосредоточиться на ней, как если бы в мире ничего больше не оставалось. Тойя не успел ничего ответить, когда Акито продолжил. - А может, чувствуешь что-то еще лучше? Типа, разве это не звучит в какой-то мере расслабляюще? Как будто ты освобождаешься от всей тяжести, что наваливается за время человеческой жизни. - Я не уверен, что нормально думать о чем-то таком, Акито. Как… давно у тебя подобные мысли? – Тойя смотрел на него с беспокойством. Не прошло и секунды, прежде чем Акито отреагировал на его слова. Он мгновенно моргнул и сел прямо, на его лице появилась беззаботная улыбка. - Ох, не важно, Тойя. Забудь о том, что я говорил, - сказал он, прищурив глаза, словно этого их диалога никогда не было. И когда он улыбался так, как Тойя мог поступить иначе? Акито успел забыть об этих воспоминаниях. Не особо имеющих значение, ведь, скорее всего, никто бы о них и не вспомнил уже. Но в его голове оставалось одно направление. Ему нужно было позвать сестру. Нужно было спуститься с ней вниз и сделать так, чтобы все снова было хорошо. Дыши, Акито. Ты уже делал это сотни раз. Ничего другого от тебя больше не требуется. Отвести твою сестру к вашей маме и сказать им, что любишь их. И тогда день закончится, и все будет как обычно. Он повернул ручку, приоткрывая дверь. - Эна? Можешь спуститься, чтобы поздравить маму с днем рождения? В ее комнате было холодно и, внезапно, идеально чисто. Как будто здесь никто никогда не жил, и не было уюта, и порядок был сравним с тем, что царил в студии их отца. Это не было похоже на Эну. Ответа от сестры не последовало, так что он распахнул дверь шире. Ее кровать была аккуратно заправлена. Рабочий стол чист и пуст, без каких-либо начатых работ. Это не было похоже на Эну. И спустя еще пару взглядов на ее комнату, очевидно стало, что его сестры дома не было. Не было ни в комнате, не было нигде в доме. Эны не было дома. Эна ушла и бог знает, когда она вернется. Акито знал, что ему следовало просто закрыть дверь со вздохом, но вместо этого он остался стоять в дверном проеме еще чуть подольше. Еще одна горячая слеза. Слабый смешок. Ее шторы были задернуты как и всегда, с крепко завязанной на ткани лентой. Потолок все еще украшали звездочки, такие же, как и в его в комнате. В углу стояла коробка, полная его работ, что он дарил ей; ни одна из них, вероятно, больше никогда уже не увидит дневного света (акито перестал рисовать их после того, как эна начала уничтожать каждый новый рисунок, что он приносил ей). Все осталось так, как было, и все же, ничего уже не будет так просто, как раньше. Его лицо скривилось от огорчения и новых слез. И Акито захлопнул дверь Эны. Он вечно будет скучать по тем дням. Прости меня, Эна. | Акито Шинономе всегда испытывал много сожаления, но прямо сейчас, перед лицом его матери, он чувствовал больше, чем когда-либо. Небрежно надетый праздничный колпак на ее голове, взгляд метался от телефона в одной руке к вилке в другой. Она ела свой кусок шоколадного торта на одном конце стола, Акито сидел за противоположным. Она сказала, что ей не хотелось сидеть рядом с кем-либо в ее день рождения, к чему он прислушался, но Акито не мог избавиться от голоса, шепчущего в его уши: «Будь ты кем угодно другим, она бы умоляла тебя сесть рядом с ней». Но, эй, она едва ли уделяла время Акито в принципе. Он, должно быть, выглядел жалким, отчаявшимся, вкладывая так много усилий в нее, очевидно, незаинтересованную. - Эй, Акито? Как думаешь, может, нам стоит покрасить стены на кухне? Они выглядят пустовато сейчас, а у Митсури есть немного оставшейся лавандовой краски. Будет выглядеть гораздо веселее, чем простой белый, который выбрал твой отец, - спросила она своего сына, на деле выглядя не слишком заинтересованной в ответе. Ее взгляд так и не отрывался от экрана телефона. - Ох, наверное. Думаю, будет выглядеть неплохо. – я никогда этого не увижу, мам. Акито пробила дрожь от этой мысли. Ему придется смириться с тем, что он уже не увидит полно различных мелких изменений. Но, в конце концов, зато больших он особо много не пропустит. Его жизнь не предполагалась как масштабный спектакль. - Да, правда? – она замолчала после этого. Повисла тишина, заставляющая Акито чувствовать себя никем больше, чем посторонним, наблюдающим за чужой жизнью. Словно его здесь быть не должно было и он лишь мешал своей матери все это время. - Как поживает тетя Митсури? Мы не виделись довольно долго, надеюсь, у нее все хорошо, - попытался Акито завести диалог снова. Его мама лишь пожала плечами, продолжая глядеть в телефон. Он не отрывал взгляда от ее тела, наблюдая за каждым ее движением в попытке определить следующее ее действие. - Она приедет на следующей неделе, чтобы помочь мне со стенами. Может, тогда вы и увидитесь. – бросила она. Ох. - На следующей неделе? В таком случае, наверное, нет. - Почему ты так говоришь? Уверена, она будет рада видеть тебя. – если бы только я мог забыть. Если бы только вы все могли забыть. - Слишком много времени прошло, чтобы она видела во мне того же маленького ребенка. Это нормально. - Как тебе угодно, малыш. – ага. Да. Как ему угодно. - С днем рождения, мама. Надеюсь, он стоил ожидания. – сказал Акито после паузы. - Не стоил, - прошептала она себе под нос, видимо надеясь, что он не услышит. Я люблю тебя, мам.    Прости, что мне приходится уйти, но оставшиеся осколки моего сердца говорят, что это к лучшему. | - Ты уверена, что хочешь уйти так рано? Сейчас только пять вечера, клубы еще даже не открылись, - сказал Акито, глядя, как его мать кладет в свою сумку телефон и несколько влажных салфеток. Почему она уходит сейчас? Он еще не вручил ей подарков. И открытку, которую сделал сам для нее. И на кофейном столике лежали несколько дисков с фильмами, выбранными Акито – те же, что они смотрели вместе, когда он был младше. Там были и ее любимые, и те, что ей не нравились но она терпела, ведь они с Эной любили их. Конечно, Эны не было с ними, но зато был он. Почему его было недостаточно для нее? Когда он сможет наконец сделать свою маму счастливой? - Верно, но Ясухиро предложил нам собраться пораньше, чтобы начать праздновать. Спасибо тебе за еду и украшения, милый, но здесь даже нет твоих отца с сестрой, - сказала она, возясь с толстой золотой цепью на своей сумке. Извини меня. Руки Акито тряслись, спрятанные под столом. - Я уверена, что ты понимаешь, почему мне хочется провести время с друзьями, а не сидеть со своим сыном весь день. Ха, по крайней мере, если напьюсь, то смогу забыть о плохом торте и отвратном похмелье с утра. Не в обиду тебе, любимый. – она обыкновенно поправила край своего платья так, чтобы оно кончалось чуть выше ее коленей. Акито почувствовал формирующийся в горле ком. - Мне очень жаль, мам- Я хотел позвать Эну, но не смог убедить ее и знаю, что сам виноват, но мне бы хотелось сделать что-то, чтобы загладить вину перед тобой- , - Акито был прерван быстрым поцелуем в лоб. Она отстранилась и чуть приобняла его. Слеза покатилась по его лицу, но была тут же впитана тканью платья его матери. - Ничего страшного, ты ничего не мог сделать. – но я мог сделать что угодно. Он мог быть лучшим ребенком. Мог быть более приветливым. Может, тогда Эна была бы здесь. Мог вложить больше сил в последний день рождения его матери, который он разделит с ней. С человеком, благодаря которому он появился на свет. Это была его вина. Как и всегда. Акито не заслуживал больше засорять и отравлять все вокруг. Он не мог так больше продолжать, никто на всей Земле этого не заслуживал. Он, Акито Шинономе, был чумой, заразой. Болезнью. Пандемией, при которой кашель лишь одного человека, словно ошибка, которую он совершил- ошибка, по которой он существовал, мог разрушить жизни множества людей. - Доброй ночи, малыш. Когда Эна вернется, скажи ей, чтобы приходила домой раньше в следующий раз. – с телефоном в руке и плохо скрытым огорчением на лице, его мать вышла за порог, хлопнув дверью. - Прости меня за все. – и после этого, он заплакал. Это вышло в виде беспорядочных рыданий, ломавшихся с увеличивающейся громкостью его воплей (таких же, как в детстве-), и его сопли, пот, слезы, слюни и каждая отвратительная вещь в его существовании были размазаны по его лицу. Акито было жаль. Нет, не просто жаль, и извинений бы не хватило, он раскаивался во всем своем бытие. Бытие, что не позволяло проклятым на нахождение рядом с ним людям испытывать радость и удовлетворение. Каждое сожаление и каждая эмоция, которые он когда-либо чувствовал, выливались из его тела, словно грехи, затапливающие храм. Той ночью, кровь была пролита вновь. Она капала и текла из безжалостных полос на его предплечьях. Снова и снова, он резал кожу на внутренних и внешних частях его рук, а когда место на них закончилось, лезвие коснулось его бедер. Столь поверхностные порезы не могли остановить его дыхание, но их было достаточно, чтобы у него кружилась голова от боли. Акито наносил себе увечья так, будто проводил ритуал принесения себя в жертву миру, что стоил его собственных боли, крови и страданий. Будто проводил ритуал принесения себя в жертву миру, которому уже не смог посвятить себя. Это было бесполезной тратой. Он был бесполезной тратой. Ничего, ничего ничего, он не мог сделать- Абсолютно. Ничего. Акито Шинономе не заслуживал жить. Акито Шинономе не хотел жить.