the obsessive boy’s pursuit of being

То, что Эна не пришла, чтобы разбудить его было первым, что он понял, открыв глаза. Яркое солнце заглядывало в окно и можно было сказать, что уже середина дня. Был вторник, что означало, что идти в школу было слишком поздно и смысла в этом не было. Эна, вероятно, все еще спала, учитывая, что было около двух часов дня, а она имела привычку ложиться в безбожно позднее время. Должно быть, она бодрствовала до раннего утра, разговаривая со своими друзьями или практикуясь в пении, в котором была так хороша, даже если это никогда не было ее мечтой. Особой чертой Шинономе сиблингов было то, что они никогда не будут счастливы занимаясь вещами, которые любили. Эна любила рисовать, но у нее было меньше естественного таланта в этом, чем у ребенка в играх с куклами. Акито любил петь, но у него было меньше естественного таланта в этом, чем у человека в дыхании. Эна Шинономе была от природы талантлива в пении. Акито Шинономе был от природы талантлив в рисовании. Две разные стороны одной монеты, которую подбросил их отец. Со вздохом, он посмотрел вниз. Должно быть, во сне его рукава задрались на несколько сантиметров и старые бинты чуть слезли, ведь он мог видеть десятки агрессивных красных линий, пялящихся на него в ответ. Мелкие порезы затянулись, а более глубокие, вроде как, только начинали заживать. Его мысли вернулись к прошлой ночи; некоторые отметины были действительно глубокими. Глубокими достаточно, чтобы создать лужи крови столь большую, чтобы заслуживать поездки в больницу. Глубокими достаточно, что стоило ему быть более легкомысленным и создать больше, его жизнь могла оборваться рано. Но разве это не то, чего он хотел? Акито любил шрамы на своих запястьях. Если в его жизни и было что-то стабильное, так это его страдания, а порезы, которые он наносил на собственное тело, были лучшим отражением этого. Ежедневно он жаждал боли и комфорта, которые приносило используемое им лезвие, но Акито всегда искал чего-то более глубокого. Чего-то более сильного, чего-то больше, чем тонких царапин, рано или поздно меркнувших в бледности его кожи. Здесь появлялся алкоголь. Когда он был младше и ходил на Яркую улицу каждый вечер, Акито вскоре привык к боли. Он едва пошел в среднюю школу, когда начал наносить себе вред, а мать пропала из его жизни и разговоры с отцом превратились из беззлобных подшучиваний в холодные, резкие приветствия. Он едва пошел в среднюю школу, когда понял, что ему хотелось большего, чем легкой боли, и на Яркой улице ему были представлены самые разные виды алкоголя. Взрослые никогда не давали ему наркотиков или чего-то представляющего серьезную угрозу для него, но они подарили Акито устойчивое постоянство в его жизни. Алкоголь позволял ему чувствовать себя теплее, чем когда-либо дома или где-нибудь еще, и он нередко злоупотреблял им ночами в обмен на это чувство. Даже если он был подростком и ему не давали много, жидкость, обжигающая его горло, возвращала ощущение чего-то существующего внутри него. Это было лучше, чем чувство того, будто ни одна эмоция больше никогда не вернется в его тело. Прямо сейчас, Акито нужно было что-то, чтобы помочь ему чувствовать снова. Он вылез из-под одеяла и осмотрел комнату, порылся в ящиках с одеждой, заглянул в шкаф, скинул несколько мелочей с полок. Сметая вещи на пол, Акито чувствовал сухость в горле, ему просто нужно было что-то. Солнце сверкало до боли ярко и он задернул шторы, окутывая темнотой ранее светлую комнату. Он тяжело дышал, его отчаянный взгляд метался в разные стороны. — Где, блять, это. Должно же оно быть хоть где-нибудь. Руки Акито пробегались по каждой поверхности в его комнате, вещи падали на пол и если бы не большое количество одежды на нем, смягчающей падение, они, вероятно, разбились бы. Из ящиков, которые он выдвинул в поисках выпивки, по всему полу рассыпались бумажные листы. Некоторые были аккуратно сложены, другие смяты и порваны в нескольких местах. Среди них были письма; письма, которые Акито раз за разом переписывал. Просто на всякий случай. Просто на случай, если он уйдет. Он не мог молча оставить остальных, а идея сказать им в лицо была ужасающей. Акито споткнулся, запнувшись в куче одежды на полу, но устоял на ногах, схватившись за стол. Краем глаза, он заметил бутылку под своей разворошенной кроватью, и его глаза вспыхнули, как только он узнал ее. Он едва ли не упал на пол, в попытке достать алкоголь, глаза его горели в желании, в этот момент Акито чувствовал себя таким жадным. Он нуждался в чувстве, он нуждался в облегчении. Пальцы обвились вокруг бутылки без какой-либо маркировки, и он притянул ее ближе к себе. К счастью, в ней было больше половины и Акито сел, прижавшись спиной к кровати. Бутылка открылась, и по запаху он быстро определил содержимое как виски. Ему не сильно нравился вкус, но столь высокая концентрация алкоголя делала его лучше, чем простое пиво. С тяжелым вздохом, Акито поднес бутылку к губам. Горький и неприятный вкус мгновенно наполнил его рот, алкоголь, лившийся в его горло, заставлял его чувствовать себя так, будто он находился в пустыне и ранее не получал никакой жидкости годами. Но у него была определенная потребность, и одной простой бутылки было недостаточно вне зависимости от напитка. О школе сегодня не шло и речи, как и завтра, как и, скорее всего, всю последующую неделю, так что Акито решил не ограничивать себя. — К черту это. Моя жизнь не продлится дальше следующей недели, так что… нужно взять максимум от нее. Для Акито, «взять максимум» означало абсолютное саморазрушение. Словно ошибка, из-за которой бомба взорвалась нанеся вред себе и только себе. «Немного повеселиться» не повредит. Это была нужда, обязанность. Никому другому не было позволено так уничтожать себя, кроме него. Кто-то столь плохой, как он, заслуживал этого. Он сидел на месте несколько минут, переключаясь то на бутылку, то на разглядывание беспорядка, созданного им в своей комнате. Алкоголь подействует не сразу, но не то чтобы Акито не мог ухудшить процесс. Он заставил себя встать, сильно покачнувшись, его зрение замылилось. Может, он просчитался; алкоголь уже попал в кровь? Или, вероятно это было от недостатка еды или воды. Еды, верно, еды. Он был голоден. Акито оставил бутылку на своем рабочем столе, прежде чем осознал, что взять ее с собой вниз не принесет ему неприятностей. Он смог спуститься по лестнице без особых затруднений, ставя выпивку на стойку. Холодильник был практически пуст, когда он открыл его, то же самое с кухонными шкафами. Акито все еще был голоден, не желая есть что-то простое, когда у него было столько свободного времени и продуктовый магазин был всего в квартале от дома. Он мог быстро сбегать туда и вернуться, чтобы приготовить что-нибудь. Акито сделал еще один глоток из бутылки, прежде чем кинуть в карман ключи и выйти из дома, убедившись, что дверь заперта и Эна была в безопасности будучи одной посреди дня. Снаружи оказалось довольно солнечно, но не без облаков, не позволяющих свету быть слишком ярким для него. Была середина рабочего дня, так что магазин был достаточно пустым, за исключением нескольких пожилых людей. Когда Акито вошел в помещение, его шаги стали неуверенными, и ему требовалось больше времени, чтобы его мозг обработал что-то осмысленное. Кожу покалывало от пота из-за теплой погоды, отчего бинты начинали соскальзывать с его рук, неприятно прилипая к ним. В холодильниках в дальней части магазина была молочная продукция, и Акито уделил время тому, чтобы тщательно выбрать бутылку молока, стараясь найти ту, срок годности которой истек бы позже всех. Эне понадобится это, когда он оставит ее одну. Она вряд ли сможет покупать себе продукты сама после того, что Акито собирается сделать. Стоило ему отвернуться от холодильников, как он заметил рядом девушку пониже его, на вид примерно одного возраста с ним, со светло-голубым кардиганом на ней и фиолетовыми волосами. Все в ней почему-то казалось таким правильным, но когда Акито опустил взгляд на ее глаза, он почувствовал, что его первое впечатление было ошибочным. Они были безжизненными. Имя крутилось на кончике языка, но он не мог заставить себя вспомнить его. Он оторвал взгляд от нее, направляясь к следующему разделу с другими нужными ему продуктами, но голос девушки наполнил его уши прежде, чем он смог далеко уйти. — Акито Шинономе? Ты младший брат Энанан, верно? Она все время показывает нам твои фотографии… — разнесся ее мягкий и странно-хрипловатый голос. Кто она такая? Почему она настолько сильно напоминала ему его самого, даже если столь отдаленно? — Я-я? Энанан, это вроде прозвища для Эны или что-то вроде того? Эм, полагаю, ты одна из ее друзей? — нервно ответил Акито. Вероятно, это одна из тех девушек, с которыми Эна общается онлайн? У нее в любом случае не так много друзей в реальной жизни. — Да, ты точно он. Я Мафую Асахина, но Энанан зовет меня Юки, — сказала Асахина. Она звучала менее пусто, чем можно было бы подумать по ее глазам, хотя они были не единственной странностью в ее внешнем виде. Юки, как снег? Ее глаза определенно ледяные, как снег. — О, понял. Но разве ты не должна быть в школе? Выглядишь как образцовая ученица, не та, что пропускает уроки. Ну, не то чтобы я отличаюсь… — последние слова Акито пробормотал себе под нос. Что-то в Асахине было таким… отталкивающим, в какой-то мере. Акито не мог сказать, была ли она кем-то добрым или наоборот, холодным. — Мы с матерью чувствуем себя не очень хорошо, так что я осталась дома, чтобы позаботиться о ней. Я вышла, чтобы просто купить продуктов, чтобы сделать тушеное мясо на ужин. Что насчет тебя? Не должен ли ты тоже быть в школе? — ее взгляд наполнился любопытством, хотя оно выглядело сдержанным, словно ей не было дозволено чувствовать это. Оправдание за оправданием проносились в голове Акито, какие-то лучше других, но он выбрал по его мнению самое правдоподобное из всех, чтобы сказать ей. — О-ох, моя мама тоже чувствует себя плохо. Мой отец не в городе, и ты знаешь Эну, так что я должен позаботиться о ней, пока она больна. — он молился любому богу, способному услышать его, чтобы она поверила ему. Последним, чего он хотел было то, чтобы Асахина рассказала Эне об их сегодняшней встрече. — Понимаю. Советую не перетруждаться сильно, выглядишь хуже, чем моя прикованная к постели мать, — сказала она, прежде чем оглядеться вокруг и понизить голос, — я вижу, что с тобой происходит что-то плохое сейчас. Множество важных для меня людей в моей жизни помогли мне так, как я могла только вообразить, когда мне было хуже всего. Я уверена, что у тебя есть те, кто сделали бы то же для тебя. — она развернулась, оставляя Акито позади, с распахнутыми глазами и открытым по-идиотски ртом. Ее слова были едва слышны, но сохраняли понимающий тон, поразивший его. Что-то пугающее в этом разговоре заставляло кожу Акито гореть огнем, а волосы липнуть ко лбу. Мысль о том, что кому-то могли быть знакомы вещи, с которыми даже он сам боялся столкнуться, была более ужасающей, чем что-либо еще. ___ Было абсолютной пыткой пытаться попасть домой без остановок. Каждая дорога, которую он пересекал, вращалась и перекручивалась, а его глаза болели от одной мысли об этом. Хорошо, что в принципе думать в тот момент ему было сложно. И солнце- солнце было таким болезненно и раздражающе громким, казалось, будто оно давит на него сильнее, чем когда-либо. Серьезно, почему оно было таким чертовски невыносимым? Ради всего святого, Акито просто пытался дойти до дома и неустанно палящее солнце было перебором. Да, сейчас день, но действительно ли ему нужно светить настолько ярко? Добраться до дома заняло на час больше, чем он планировал изначально, отчасти из-за того, что Акито ненадолго (надолго) остановился на Яркой улице, чтобы забрать то, что он припрятал там несколько ночей назад. Бутылки бессмысленно звенят ударяясь друг о друга в одной руке, близкий к тому, чтобы порваться бумажный пакет с продуктами в другой, и ключи зажаты у него в зубах. С этим, он неуклюже вошел на кухню. Попытки Акито приготовить панкейки не увенчались успехом, они вышли буквально плоскими, какими быть не должны, и все остальное, что он делал выходило по большей части несъедобным. Каждый глоток из бутылок вокруг него и отсутствие должного внимания к еде вкупе создавали просто неразборчивую кучу продуктов, которую никто на самом деле не смог бы съесть, если, конечно, этот человек не был бы на грани голодного обморока. По счастливой случайности, Акито подходил под это определение. Он едва ли съедал кусочек от каждого сделанного им блюда, тут же бессознательно начиная готовить новое… месиво, пока не решил, что последнее, что он сделал, было отвратительным. Им двигало странное стремление, убеждающее его продолжать, не прекращать готовить и создавать. Ведь даже если это было абсолютным мусором, это доказывало, что Акито существует. Доказывало, что он приносит что-то в мир, не важно, насколько маленькое и бесполезное. Даже если существование этого имело значение только для него и никого больше на всей планете. Начав уставать от готовки, он убрал весь беспорядок, и хотя часть его говорила ему просто оставить все как есть, он переборол это. Акито не хотелось заставлять Эну или маму убирать его собственные ошибки. Столько всего нужно сделать, и в то же время ничего. С новой открытой бутылкой в руке он устроился на своей кровати, забираясь в одеяла. Столько всего нужно сделать, и в то же время ничего. В один день Акито забросил свою домашнюю работу, свою школу, свою семью, своих друзей, свою группу, свою работу, свои обязанности, свое существование и просто перестал что-либо делать. Ему не хотелось включать телефон. Или телевизор, если уж на то пошло. Или компьютер, или вентилятор, чтобы уберечь себя от смерти от жары в собственной комнате. Его кости казались такими тяжелыми, а в голове роились десятки различных мыслей. Белые стены, серые шторы. Красный, который Акито начал воссоздавать на своих руках, и белые бинты, которые он стянул, чтобы добавить больше к кладбищу шрамов на его теле. Цвет неба за окном перетек в оранжевый, и красные с розовыми оттенки превратились в фиолетовые с голубыми. Было ощущение, будто он был просто кем-то посторонним, глядящим в окно, в которое не имел права заглядывать. Этот мир был чей угодно, но не его, и не было ничего, что убедило бы его в обратном. Акито чувствовал себя таким отчужденным, даже сейчас, лежа в своей комнате в одиночку, балансируя на грани сознания и беспамятства. Словно парящее тело, хотя тяжелое одеяло все еще тянуло его вниз. Казалось, что невозможно дышать, но даже если бы у его лица был кислородный баллон, ничего бы не изменилось. Он чувствовал все и ничего одновременно. Акито не понял, когда заснул, сворачиваясь на кровати и стараясь спрятать свое тело, будто кто-то мог забрать его у него, забрать его билет в жизнь; билет, заземлявший его и дававший ему шанс на существование на Земле. ___ — Дыши, Акито. Пожалуйста, дыши для меня. Я обещаю, в-все будет хорошо, ты не хотел ничего плохого, — слышался отчаянный голос Эны. Выглядело так, будто она сама едва ли могла стабилизировать собственное дыхание. Ее руки похлопали по плечам ее младшего брата, и она попыталась стащить влажное одеяло с его свернувшейся в клубок фигуры. Отдаленные шаги становились все громче и громче. Он находился в темном шкафу, закрывая ладонями уши и зажмурив глаза, в попытке оградить себя от всего, что происходило. Эна изо всех сил старалась убрать его руки от самого себя, чтобы не позволить ему получить еще больше вреда, но то было тщетно. Он дрожал как листва в урагане и все, что делала Эна, казалось только ухудшало ситуацию. Все это походило на один большой ночной кошмар; Акито никогда не хотел сделать что-то не так, и все же его отец всегда видел в его действиях злой умысел, намерение испортить все. Страх отзывался в каждой кости в его теле, он не мог избавиться от мыслей в своей голове. Что он собирается сделать с ним в этот раз? Шаги стали громче, а на ручке двери появилась рука. — У вас там все хорошо? — позвала мать сиблингов. Пауза, затем, — Эна? Акито? Вы там? — мужской голос спросил. Вздрог, за ним вдох. Даже сейчас, Акито все еще мог узнать этот голос за километр. Внезапно, словно мир перевернулся с ног на голову, Акито перестал дрожать, поднимаясь на ноги и старательно избегая Эну на пути к двери. Ручка повернулась и она была распахнута. Вот и все. Глаза Акито устало открылись, слипающиеся после сна, рыжие волосы липли к коже вокруг них. Его голова немного болела, но стоило ему сдвинуться, чтобы подняться, он почувствовал сильное головокружение, заставившее его упасть обратно. Со своего положения он мог видеть улицу за окном. Небо снаружи было темно-синим, с крапинками звезд, усыпающих каждый его сантиметр, и яркой луной в центре всего этого. Серые шторы были прикрыты, по чему он мгновенно понял, что кто-то был в его комнате. Они были распахнуты до того, как Акито заснул. Он знал, что это была Эна, была бы вместо нее мать, она бы вопила и кричала по нескольким причинам. Общий беспорядок в его комнате не так уж сильно выделялся, по сравнению с остальным. Бутылки, раскиданные по всем возможным поверхностям, вызывающее беспокойство количество гниющей (или, по крайней мере, близкой к этом) еды, и кровь, капающая с его рук на кровать. Ого, Эна видела все это. Но Акито не мог заставить себя волноваться об этом. Зачем волноваться, если с этим все равно ничего не будет сделано? Кроме этого, его комната никак не поменялась, Акито просто было любопытно, почему Эна вообще зашла к нему. Она бы ни за что не проснулась без него, приходящего, чтобы сказать ей сделать это, особенно тогда, когда она должна была встать только час назад- ох. Так вот почему Эна не пришла разбудить его ранее. Погрузившись в жалость к самому себе, Акито забыл разбудить сестру взамен на то, что она сделала бы то же самое для него. Все в их отношениях было по принципу «обмена», так что если Акито не делал чего-либо для нее, очень маловероятно, что она сделает что-то для него. Он не позаботился о своей сестре, как хороший брат, и все из-за болота, в котором он позволил себе погрязнуть. Даже после сна, кости Акито все равно ощущались тяжелыми как и раньше, но ничего в этом не беспокоило его. И если ему было так все равно на это, почему бы не перестать волноваться и о других вещах? Акито взял телефон, снимая его с зарядки и включая впервые за день, несмотря на то, что было уже около одиннадцати вечера. Мгновенно, на экране показались сотни уведомлений из мессенджера, и с глубоким вздохом, он лениво открыл приложение. Телефон завис на секунду из-за огромного количества все еще всплывающих сообщений. Все те же люди, что и раньше, звонили и писали ему, но определенное уведомление от неизвестного номера, которое он видел вчера, привлекло его внимание. Неизвестный номер: Здравствуй, Шинономе-сан. Это Мафую Асахина, подруга Эны. Она попросила меня узнать, как ты, в надежде, что ты ответишь кому-то, кто не так близок тебе. (вчера, в 20:26 ) Акито изменил имя контакта на «Асахина», продолжив листать сообщения, которые она отправила ему. Асахина: После сегодняшней встречи, я понимаю, почему твоя сестра волнуется за тебя. Пожалуйста, дай мне знать, если есть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь тебе в твоей нынешней ситуации. Как я выяснила на своем опыте, иметь людей на твоей стороне больше помогает, чем вредит. (сегодня, в 14:30) Акито бросил телефон на пол в разочаровании; что, черт возьми, он должен был отвечать на это? Помочь? «О, пожалуйста, случайная подруга моей старшей сестры которая ненавидит меня, помоги мне захотеть жить снова! Ты единственная, кто может помочь!», он замялся, подумав чуть подольше. — Господи, ты просто кусок дерьма! Она предлагает тебе помощь а ты снова ведешь себя как придурок… — он заставил себя подняться с кровати, оглядывая беспорядок в своей комнате. Одежда покрывает практически каждый сантиметр пола, повсюду бутылки и банки, металлический запах, пропитавший всю комнату. Все вокруг лишь подпитывало его желание вернуться ко сну и просто прекратить пытаться разобраться с каждой когда-либо существовавшей проблемой. Ужасно утомляюще было просто смотреть на это, но отвращение к себе было сильнее, чем чувство лени. Акито сделал глоток из ближайшей к нему бутылки, позволив жидкости обжечь его горло, не заботясь о вкусе. Он просто дал алкоголю взять контроль и растворить все остальное. После недолгих раздумий, Акито спустился вниз, чтобы взять большие мешки для мусора, в которые он мог бы бросить всю одежду, вместе с несколькими контейнерами, куда можно было бы положить тарелки. Было тяжело не упасть лицом в пол забираясь по лестнице назад; опьянение словно тянуло его тело вниз, под землю. Казалось, будто все, что он делал, было просто автоматической реакцией, чем-то, на что его тело было запрограммированно кем-то другим. Он не чувствовал себя Акито Шинономе. Он помнил, как убирал основной беспорядок в своей комнате, и время постепенно текло. Насколько много времени прошло, он не знал, но видел, что теперь его пол был гораздо чище, а комната снова стала пространством, где можно было жить. Он видел это, он знал это, но было ли это реально? Ничего не изменилось. Все осталось таким же, каким было. Что ему оставалось? Он мог слышать, как стучит его сердце. Он жив. Почему он был недостаточно хорош? Чего еще им было надо от него? Он подбирал мелкие вещи, валяющиеся по комнате. У каждого была человечность, которой он не мог вспомнить. История. Прошлое. Воспоминания. Как он думает, по крайней мере. Но, опять же, как Акито Шинономе мог бы знать об этом? Здесь не было Акито Шинономе, нет, кто-то другой был Акито Шинономе. Комната была холодной, подумал он. Или он думает, что подумал. Разве здесь не все время холодно? Эне всегда нравилось, когда в доме холодно. Папа позволял ей сохранять его таким, даже если ему нравилось тепло. Папа всегда любил Эну больше, и всем было это известно. В его руке был бейсбольный мяч, с выцарапанным на нем черными чернилами именем. Он помнил бейсбольную игру, но не мог точно сказать, откуда мяч взялся у него. Он огляделся, его рот слегка приоткрыт, а дыхание тихое. Комната внезапно показалась слишком большой. На стене. Картина. Обычного размера бумага, разрисованная яркими, замысловатыми узорами. Она была красивой. Кто сделал ее? Точно не Акито Шинономе. Акито Шинономе никогда не смог бы создать что-либо. Внутри открытого шкафа лежали бумажные листы. Письма. Письма? Кому? Слова были перепутаны, а почерк неряшливым, чернила от ручки, которой они были написаны, смазались в некоторых местах из-за чего-то похожего на капли, попавшие на страницы. От чего они были смазаны? Награда на деревянном столе. Чья она была? На ней был футбольный мяч сверху, и подпись «первое место» выгравирована снизу. Кто ее выиграл? Не Акито Шинономе. Никогда не Акито Шинономе. Справа от него. Какое-то зеркало в пол. Оттуда, парень мог видеть человека, стоящего здесь. Темнота в комнате делала фигуру едва заметной. Он поднял руку к своему лицу. Отражение в зеркале сделало точно так же. Кто такой Акито Шинономе? Он отошел от зеркала, садясь на кровать, полные мусорные пакеты лежали на полу вдоль стен. Он все еще видел бутылки на столе, полные мутной жидкости, которая на вкус ощущалась как сладковатый огонь. Что было реальным? Что существовало в реальности? Был ли Акито Шинономе больше, чем пустым сосудом? Он поднялся, начав медленно ходить туда-сюда по комнате; сидя становилось тяжело дышать. Было темно. Кровь с его обнаженных запястий неприятно капала на пол. Он увидел это, заметил это. Он смазал кровь пальцем. Кровь? Она была красной, как железо на вкус и вскоре присохла к его указательному пальцу. Сухой она могла потрескаться, а после рассыпаться, оставляя после себя неприятное ощущение. Иногда она делала его руки гладкими, иногда грубыми. Иногда ему хотелось, чтобы крови текло больше. Словно зов сирены*, облегчение и свобода ждали его, но лишь в объятиях лезвия. Последствие жизни, проведенной в истязании собственной кожи. «Акито Шинономе» звало оно. Это было его собственной вечностью. Резкое движение лезвием, проходящего по его коже, было тем, что соединяло его воедино. Иронично, но чем больше он резал, тем увереннее был, что его имя Акито Шинономе. Ведь то, что Акито Шинономе не было суждено счастье, мог понять любой с одного лишь взгляда. Что еще было кроме боли? Его руки потянулись внутрь шкафа рядом с ним. Чего он искал? С тем, как что-то острое проходилось по его запястьям, смех срывался с его рта. Вместе с открытыми ранами на его коже, его рот наполнился кровью…? Была ли это кровь? Все было в крови. Темная комната стала алой от крови. Красный стекал по стенам, на мусорные пакеты; свет, исходящий из окна, тоже стал красным. Красный, красный, красный, красный, красный. Туман. Он окутывал все. Сцена походила на жестокое, ужасающее преступление. Верно, преступлением было существование Акито Шинономе и то, что его лезвие не могло резать глубже. То, что его имя Акито Шинономе было преступлением. ___ — А-Акито? Какого черта? О боже- Господи, блять, блять, блять, — Акито был знаком голос, он был высоким, пронзительным и громким, словно его обладательница кричала: «Я здесь! Посмотри на меня, пожалуйста!». Легкая улыбка появилась на его губах, когда он осознал, кто был человеком, разговаривающим с ним. Все заставляло Акито чувствовать себя как в бреду. Его голова раскалывалась, а из-за холодного воздуха из открытой нараспашку двери было ощущение, что в его руки вонзаются ножи. Руки… он посмотрел на Эну, ее глаза расширены, с ужасом в них. Теперь они были сфокусированы не на нем (почему она вообще смотрела на него?), а на пустых бутылках и банках по всей комнате. Ох. Эна кинулась внутрь, хватая Акито за плечи и пытаясь поднять его с пола. Комната закружилась, когда она сделала это, и он упал назад, на кровать рядом с ним. Едва слышные смешки слышались от Акито и Эна похлопала его по щекам, чтобы как-то привести его в сознание. Его дыхание было тихим и поверхностным, когда Эна яростно дернула его за плечи снова. — Пожалуйста, пожалуйста, Акито, тебе нужно встать. Пойдем в ванную, я у-уберу… кровь. П-пожалуйста, я не могу нести тебя, — она отчаянно прокричала. Встать? Акито может встать. Он соскользнул с края кровати, его шаги были шаткими и нелепыми, а из-за роста он, кажется, задел все, что можно было. Но Эна помогла ему выйти из комнаты. Всего несколько шагов дальше по коридору и слева была их общая ванная; Акито цеплялся за стену, заходя туда, Эна же мягко поддерживала его. Слишком тяжело было и дальше стоять, так что Акито бесцеремонно сполз по стене вниз. Эна действовала быстро, несмотря на глаза полные слез, готовых вот-вот пролиться, она взяла ближайшее чистое полотенце и намочила его, чтобы привести в порядок ее младшего брата. Акито не понимал. Почему она плачет? Это из-за него? Но он не сделал ничего, чего не заслуживал бы. — Не плачь… Не стою этого… — выдавил из себя Акито, когда она подставила свою руку под кран, проверяя температуру воды. Со своего положения он не мог видеть ее лица, лишь дрожащие плечи и спину. Она повернулась, глядя ему прямо в глаза, и Акито заметил слезы, стекающие по ее лицу, — нет… не говори так. — сказала она, опускаясь к нему и мягко прикладывая идеально теплое влажное полотенце ко все еще кровоточащим порезам на его запястьях. Стоило ей убрать его от рук Акито, как кровь снова появлялась так же быстро, как она ее вытирала. Эна переключалась между обеими его руками и раковиной, стараясь вывести и с одежды столько крови, сколько было возможно. В конце концов, это перестало иметь смысл, кровь замедлилась, но признаков остановки кровотечения полностью не было. Все было как в тумане для Акито, тупо пялившегося в потолок. Он был белым и чистым, без единого пятна или трещины. В отличие от всего существования Акито. — Вот и все, — сказала Эна, заканчивая перевязывать его запястья. Он даже не заметил, когда она перешла к этому. Крошечные капельки крови просачивались сквозь толстые слои бинтов, но это уже было не так плохо, как раньше. Изможденный вздох сорвался с губ сестры, когда она села на плитку рядом с Акито. Ее колени были подтянуты к ее груди, а голова склонялась на его плечо. Двое сидели в оглушительной тишине несколько секунд, мысли и внимание Акито метались между абсолютно случайными и неуместными вещами. Оба вспоминали каждый момент, проведенный ими вместе. Все, что они когда-либо говорили, когда-либо думали. Все, что им приходилось делать друг с другом, ведь их жизни были так переплетены, но они бы скорее умерли, чем признали это. — Когда ты начал заниматься этим? — спросила Эна, ее голос был более кротким, чем когда-либо в памяти Акито. Что? Начал заниматься чем? Было множество ответов, которых он не мог дать, — Начал что? — его голос еле слышен, едва громче шепота. — Идиот ты… Когда ты начал причинять себе вред? И когда начал пить как офисный работник в депрессии? Когда тебе стало все равно на все? Когда ты… начал разрушать себя? — она прошептала, ее голос перерастал в растерянно-расстроенный с тем, как лились ее вопросы. У Акито не было ответов, и одновременно были все. Он помнил каждую дату, когда он начал делать ту или иную вещь, но почему Эну это так интересовало? — Зачем ты спрашиваешь? Все равно ничего сделать не сможешь. — Скажи мне, Акито. Я твоя старшая сестра, и знаю, что не веду себя соответствующе, но мне отвратительна мысль о том, что ты страдал так долго и я не замечала этого! Я видела твои шрамы, некоторые старые и большинство новых, а это значит, что были вещи, заставившие тебя прибегнуть к этому. Пожалуйста, просто… скажи мне, — она отстранилась от него, практически крича ему в лицо. — Это не имеет значения. Никогда не имело, — сказал Акито, глядя ей в глаза. — В смысле «не имеет значения»? Конечно имеет! Ты- ты мой младший брат. Я не хочу, чтобы тебе было больно! Помнишь все те разы, когда мы играли вместе? Когда ты сдирал себе что-нибудь об асфальт, и я клеила тебе пластыри. Но даже тогда, ты никогда не плакал, никогда не ныл и когда мне хотелось сделать что-то, ты не жалуясь делал это! Так пожалуйста, хотя бы в этот раз, позволь мне помочь- — Ты не можешь помочь. Ничего с этим не сделаешь, — Акито прервал ее шепотом, сорвавшимся на всхлип. Несколько слез упало с его влажных глаз, и Эна посмотрела на него с полным отчаянием. Со вздохом, он заставил себя подняться на ноги, стараясь не упасть. — Я всегда таким был, Эна. Ничьей вины кроме моей тут нет. Нет буквально ничего, что ты могла бы сделать. Нет никого, кого можно было бы попросить о помощи, с кем можно было бы поговорить, ни с Тойей, ни с моими друзьями, ни с мамой, и определенно не с папой. Это то, какой я есть, и то, каким я должен быть. Так что просто закрой глаза на это, все будет хорошо. Возвращайся к притворству, будто ничего никогда не происходило, и ничего не было по моей вине, и меня не существует. — он не хотел, но последнее предложение прозвучало разбито, словно отчаянная просьба; мольба. Акито с трудом вышел из ванной, бросив короткий взгляд на Эну, рыдающую на плитке. Он заперся в своей спальне, прежде чем желание убежать обратно в объятия сестры, которую он любил всем сердцем, пересилило бы его. ___ Было холодно. Так, так холодно. Акито сильнее завернулся в одеяло, свет и шум от жужжащего телевизора перед ним заполняли пустоту, которую он чувствовал. Его пальцы нажимали кнопки на контроллере в его руках в соответствии с игрой на экране. Он сделал большой глоток из стакана рядом с ним, встряхнув головой от резкого вкуса. Отца не было в городе, и Акито уже не придется столкнуться с последствиями выпивания его ликера, так почему не опустошить бутылку ему назло? Его мать снова пропадала где-то со своими друзьями, а Эна отсиживалась в своей комнате. Прошло несколько дней с инцидента между ними, и как он и просил, оба не произнесли ни слова друг другу с того момента. Акито не переставал готовить для Эны и мамы в отчаянной попытке убедиться, что они обе будут в порядке. Забавно, что к себе его отношение было абсолютно противоположным. Единственными вещами, что он потреблял были вода, немного фруктов и огромное количество алкоголя. Любое другое блюдо, которое Акито готовил для своей семьи, стояло холодным нетронутое, по прошествию нескольких часов с того момента, как он оставлял его на кухонной стойке. Он почти не двигался со своей позиции на диване в гостиной, изредка поднимаясь, чтобы позаботиться о базовой личной гигиене, а еще реже, чтобы сделать что-то больше этого. Когда мама приходила домой ночью, он всегда помогал ей добраться до кровати, убеждался, что вода в душе была теплой, а если она была слишком сильно под влиянием веществ и не в состоянии помыться, он стирал ее простыни и умывал ее. Бутылки были повсюду в гостиной, где Акито обосновался за последнюю неделю, но Эне и маме было все равно, не могло быть иначе и он знал, что они бы даже не захотели заботиться об этом. Все, что у него было, это телевизор и ноутбук, его телефон был полностью разряжен и вероятно валялся где-то на полу в его комнате. Он делал свою домашнюю работу онлайн, стараясь выполнять ее хорошо по мере своих возможностей, смотрел глупые шоу и видео на ютубе, играл в игры, готовил, убирался и больше спал. Акито постоянно чувствовал ужасную скуку, от которой, по всей видимости, не смог бы никак избавиться. Иногда он пытался практиковаться в музыке, но спустя считанные секунды ему невыносимо становилось слушать ужасные звуки, создаваемые им. Это было бессмысленным существованием. Помимо того, что он делал рутинно, чтобы поддерживать те аспекты жизни, которые у него оставались, больше ничего не было. Не на что смотреть, нечего любить, нечего чувствовать. Это продолжалось лишь около недели, но ощущалось вечным проклятием, которое будет преследовать его что в реальном мире, что во снах. Сны. Сны Акито никогда не были хорошими, но те, что у него были в последнее время, были никакими иными, кроме как жестокими. Он пошевелил рукой, чтобы почесать голову, постоянно зудящую от ее грязноты, и поморщился, почувствовав, насколько сальными были его волосы. Свет от включенного ноутбука на кофейном столике перед ним падал на его лицо, как напоминание, что у него всегда было что-то, что нужно сделать, всегда что-то, что ему необходимо завершить. Все, что он был способен заставить себя сделать уже было выполнено, Акито заказал подарок для его матери и спланировал покупку торта на нее день рождения. Он решил подождать до него, чтобы убить себя уже после. Было бы нечестно испортить маме ее праздник новыми обязанностями, которые он навесил бы на нее своей смертью. Акито заботился о доме, об Эне, о ней самой, и брал на себя в целом все дела, которыми никто другой не хотел заниматься. Он не мог позволить себе перекинуть все это на плечи его матери в ее особенный день. Его мысли были прерваны звуком шагов, доносящимся с лестницы, и он потянулся за пультом, чтобы сделать звук на телевизоре тише. Волосы Эны попали ей в лицо из-за скорости, с которой она спускалась, и ей словно потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить сцену в комнате, представляющую собой Акито, завернутого в одеяла на их диване и кучу мусора вокруг него. Она моргнула, уставившись на выжидающее лицо Акито, прежде чем заговорить. — Э-эм, Акито. Я иду с друзьями в кафе завтра и ты идешь с нами, хорошо? Так что, типа, приведи себя в порядок или что там тебе нужно. Я скажу тебе, когда мы выходим завтра, так что будь готов. — пробормотала она. Что? Акито пойдет гулять с друзьями Эны? Прежде чем он смог что-либо ответить, Эна убежала обратно наверх так же быстро, как и спустилась, не оставляя Акито шанса отказаться от ее… предложения? С другой стороны, не будет чем-то ужасным если он выйдет из дома хоть раз; прошла несколько дней с того момента, когда он делал это. В конце концов, это могло бы быть одним из последних воспоминаний с его старшей сестрой. Акито оставит ее через неделю, и мысль отказать ей сейчас была неприемлема для него. Это было всем, что он мог сделать для Эны на данный момент, будучи столь бесполезным. Со вздохом, Акито решительно поднялся на ноги, вылезая из одеял, обернутых вокруг него. Ему нужно было сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы выглядеть приемлемо, снова как нормальный человек. Ради его сестры. Путь в ванную был таким же, как и все разы, когда он как-либо двигался; длинным, извилистым, сложно было держать равновесие, будто он попал в облако тумана. Словно у него не было никакого направления. Горячий душ и немного мыла и волосы Акито были гораздо мягче, чем когда-либо за последнее время. Его пальцы прошлись по шрамам на его руках, некоторые были ровными, некоторые рваными. Они различались, одни словно были нанесены с медицинской точностью, другие выглядели так, будто сумасшедший маньяк изрезал ножом его кожу. Но это было не важно. Все делали свое дело. Короткие и тонкие, длинные и широкие, ощущение лезвия на коже и жгучей боли за ним вызывало зависимость, словно наркотик, которого никогда не было достаточно. С того момента, как он начал, это никогда не выходило у него из головы. Желание скрывалось в тени, заставляя его хотеть выцарапать каждую негативную эмоцию, которую он испытывал, на своей коже. Когда полосы начинали светлеть, он наносил новые. Волнение и адреналин, приходящие с болью, были лучшим средством от того, что он перманентно чувствовал. Они прятали и защищали его, будто одеяло, накинутое на его плечи. Но это словно двухсторонний меч. Мысли об этом заполняли его разум каждую секунду, ему всегда хотелось содрать кожу со своих костей и вывернуть себя наизнанку. Собственными голыми руками. Каждый раз, когда ему на глаза попадалось лезвие или что-то острое, его взгляд задерживался на этом. Словно это звало его, взывало к каждой частичке его тела. Оно было в его клетках, его ДНК, в грязи, которая, как он был уверен, въелась в его внутренности. Это было его душой, частью него, это было им, и кроме этого ничего не осталось. Он знал это, все знали это. Ничего не осталось для него здесь, или где-либо еще. Никого рядом с ним ни там, ни здесь, нигде в мире. Он был одинок, всегда таким был. Ненужный, нежеланный, он просто слонялся вокруг кого-то, следовал за кем-нибудь. В этом был весь он, и вся его жизнь на данный момент, жизнь, которая будет у него и дальше, навсегда, жизнь, которой он не избежит. В этом был он, он. Акито Шинономе. Самый большой неудачник, которого когда-либо видели.