Лисий жемчуг

Кицунэ, согласно легендам, хитрые и пакостливые существа, которые строят козни своим обидчикам, обольщают и сводят с ума мужчин и имеют, в общем-то, дурную славу даже среди ëкаев. Куникида никогда не встречал кицунэ ранее, слишком уж различаются уклады жизни. Лисы предпочитают общество людей, их развлечения и порочный образ жизни, тогда как тенгу стремятся к уединению. И если бы Доппо всё-таки пришлось выбирать себе соседа на ближайшие несколько дней, он выбрал бы существо, похожее на него самого, собранного и строгого. А юноша в его руках, к большому сожалению, производил прямо противоположное впечатление. – Ну неужели моя грешная душа отправляется наконец на небеса? – внезапно подает голос лис, медленно хлопая затуманенными глазами. Тон, несмотря на слабость, явно ироничный: значит, он понимает, что ещё не мёртв. Но в том ли он положении, чтобы шутить сейчас? – Силы не трать, – тенгу вздыхает — если уж он так резво начал валять дурака, даже не зная, кто и куда его несёт в такой высоте, то чего можно ожидать, когда пойдёт на поправку – страшно подумать. – Скоро прилетим. Через несколько минут полëта Куникида даже через слои одежды ощущает жар чужого тела. Ведьма про лихорадку не соврала. Лис должен поправиться в течение недели, если правильно за ним ухаживать, и тенгу надеется, что это произойдёт как можно скорее. Возможно, глупо судить о своём подопечном на основе слухов и легенд, но именно так он себя прямо сейчас и зарекомендовал – как шутника. Кажется, кицунэ снова впал в забытьё, когда Доппо приземляется у порога своей обители. Он уже мысленно составил план действий на ближайшие восемь дней – на тот случай, если неожиданный гость всё же задержится в его доме. Раз уж взял ответственность, то нужно позаботиться о нём как следует, какого бы количества сил и нервов это не стоило. Футон у него всего один, купленный несколько лет назад в городе у подножья. От безвозвратно испорченных, старых и просто ненужных вещей Куникида предпочитает избавляться, поэтому даже его комната обставлена достаточно скромно: спальное место, самодельная ширма, низкий письменный стол и комод. Что-либо ещё ему просто не нужно. Тенгу укладывает кицунэ на этот футон, накрывает сверху тяжёлым одеялом и кладёт влажное прохладное полотенце ему на лоб. Чистота одежды и шерсти гостя, конечно, обрекает постельное бельë на скорейшую стирку, но купание может плохо повлиять на измотанный жаром организм, поэтому придётся потерпеть. Хоть Куникида это и понимает, но зубы от недовольства чуточку скрипят. Сейчас нужно заварить целебные травы и напоить отваром лиса, как только очнётся. Несколько веточек от пучка никак не хотят помещаться в заварочный чайник, а неприятный запах щекочет нос. Нужно растолочь... Куникида недовольно поводит плечом, вспоминая о планах на сегодняшний день, которые были так неожиданно разрушены.

* * *

Где-то на грани между сознанием и лихорадочным забытьём – грызущее чувство вины, ведь он не успел, не помог, не сумел ничего сделать; теперь ещё и обременил своим существованием. Мерзко. В сознание приходить не хочется. Долгая жизнь для нечисти – просто проклятье за старые грехи. Открыть глаза приходится, когда чужая рука трогает за плечо, а на лоб снова ложится холодное полотенце. Он понимает, что происходит, примерно представляет, где он находится и кто его спаситель – в глубине подсознания мелькает мысль, что не нужно было его спасать, – но хочется только снова уснуть. – Тебе нужно выпить это, – лис окончательно распахивает глаза, фокусируя взгляд на хозяине голоса, который ставит рядом с ним чашку с чем-то горячим внутри и протирает запотевшие от пара очки, достав платок из рукава. Очки? Кицунэ часто моргает, медленно садится, откидывая одеяло, и рассматривает ëкая перед собой. Он выглядит... нелюдимым, а прямо сейчас – раздражённым. Сил на обычную ухмылку не хватает, поэтому мысленно лис усмехается: достаточно не уважать его труд – и можно вылететь на улицу. Прекрасно, ему подходит. Он не отвечает, лишь берёт в руки чашку и подносит её в лицу. – Фи, пахнет горько. Я не хочу. С этими словами лис валится обратно на подушку, наблюдая за крылатым мужчиной. Он так смешно впал в ступор. – Даже не скажешь, как тебя зовут, а? – кицунэ пытается сморгнуть туман перед глазами, чтобы рассмотреть комнату. Пока не получается: силуэты перед глазами мажутся и плывут, голову как будто в тисках зажали, всë тело в противных мурашках. – Меня зовут Куникида Доппо. У меня нет дурных намерений, я собираюсь вылечить тебя и отпустить туда, куда ты направлялся. Но в любом случае не собираюсь терпеть нарушений моего режима, поэтому тебе стоит... – Куникида-кун, – лис задумчиво "пробует на вкус" чужое имя, перебивая его обладателя. Звучное и запоминается. – Меня Дазай зовут. Куникида не помнит, когда его последний раз называли вот так, с ребячески вежливым суффиксом, без лишних церемоний. И не может вспомнить, когда ещё холодные каменные стены этого монастыря слышали чужую речь. Эти мысли отзываются отголосками ночных кошмаров, заставляют его чуть ссутулиться. – Не фамильярничай, Дазай, – тон становится ещё более резким. – Выпей отвар, я не собираюсь тратить на уговоры своë время. Иначе заставлю. – Неужели у Куникиды-куна так много де-ел? – раздражающе тянет гласные лис. – Ты же тут один-одинёшенек живёшь, чем вообще занимаешься? Вопрос, скорее, риторический, но снова вызывает у тенгу необъяснимую тревогу. Он живëт один – значит, никто не может помешать его планам или отвлечь от работы, как делает сейчас этот кицунэ по имени Дазай. У него жар, а он ведёт себя, как привередливый ребенок. Капризы – точно не то, на что стоит тратить силы в подобном состоянии. – Ты собираешься пить? В ответ Дазай накрывается с головой тремя пушистыми хвостами, голубоватые кончики которых нервно дëргаются из стороны в сторону. Куникида вздыхает – снова – и садится на колени возле футона, предчувствуя долгие дебаты. Он не уверен, что сможет напоить этого кицунэ насильно, да и в спорах не так хорош, но просто обязан заставить Дазая выпить отвар. "Ради его же блага". В голове мелькает фраза, которую Доппо подсознательно ненавидит без какой-либо причины. Будто когда-то он слышал её из чужих уст, а после... Но такого точно не было, иначе он не забыл бы. Ни за что не произнесёт её вслух. Дазай выглядывает в щёлку между своими хвостами, оценивая обстановку. О, а он всё никак не сдаëтся? Даже воспалённый мозг кицунэ способен придумать три тысячи отговорок, шуток, каламбуров, острых замечаний и прочих раздражающих оборотов, которые заставят Куникиду передумать и избавить себя от лишних существ в собственном доме. Потому что Дазай не из тех, кто нуждается в чужой жалости или спасении. В конце-концов ему всë равно, выпьет он этот отвар или нет. – Убери хвосты с лица, – требовательно говорит Куникида, склоняясь над лисом. – Тебе станет хуже, если не выпьешь. – Ну горько же, Куникида-ку-ун, – ноет Дазай, прижимая уши к голове. Он замечает, как с его запястья сползают бинты, и тянется поправить их, волей-неволей подставляясь под "атаку" тенгу — он, кажется, твёрдо решил напоить его этой гадостью. Лис беззвучно хихикает от таких сравнений. Для обоих ситуация странная: Дазая, хоть он и сам находил это смешным, обычно побаивались и обходили стороной. Видимо, чувствовали что-то нечеловеческое в его повадках. А тенгу, кажется, совсем его не боится. К Куникиде же, несмотря на юношескую внешность, что люди, что ëкаи всегда относились с благоговейным уважением; не просто так тенгу считаются всесильными. И теперь, когда его не воспринимают всерьёз, он просто не понимает, как должен реагировать. – Ну, как пожелаешь, – тенгу хватает Дазая за открывшийся от хвостов подбородок, полуслепо нащупывает чашку и подносит её к чужому рту. Касания непривычны, отдаются электрическим током по кончикам пальцев. – Ой! – кицунэ вырывается, неловким движением хвоста переворачивая чашку: на этот раз не намеренно. Тëмно-коричневый целебный чай разливается на руки Осаму и на пол рядом с футоном. Куникида чертыхается, нервозно стряхивая со своего кимоно капли отвара. Следов почти не видно, но постирать придётся. По инерции берёт чужую обожжённую руку в свою, осматривая, а слова изо рта вылетают резкие, почти острые: – Дурень, ты же обжëгся! Чай-то я новый заварю, а с руками твоими что делать? – он скользит быстрым взглядом по облитым запястьям, замечая на них слои марли. – Размотай бинты, я сейчас вернусь. Договаривает фразу он уже в дверях комнаты. Нужен холодный компресс... Не хватало ещё, чтобы вместо окончательного выведения яда из организма кицунэ получил ожоги или что похуже. Тенгу зачерпывает из бочки ковш холодной воды и берёт новое полотенце, возвращаясь буквально через минуту. Всю эту минуту Дазай в ступоре. Боль пульсирует на ладонях, но почти не ощущается, и он вертит свои руки перед глазами, пытаясь прийти в себя. Естественно, чай успел чуть-чуть остыть... Не так уж и сильно он обжёгся, зачем Куникиде-куну волноваться и переживать о нём? – Я не хочу купаться, – шутливо ворчит Дазай, видя вошедшего с ковшом в руке тенгу. Тот двигается чуть дёргано, видимо, к подобным казусам не привык. Слабость в теле усиливается, перед глазами снова плывут деревянные стены комнаты, а вместо жара приходит озноб. Опять клонит в сон. – Давай сюда руки, – не обращая внимания на язвительное бурчание лиса, Куникида смачивает полотенце в холодной воде и протягивает больному. Тот лишь отворачивается, снова накрываясь хвостами. И ради этого капризного существа Доппо приходится жертвовать своими делами и планами? Он уже тысячу раз успел пожалеть о своей тяге к справедливости, но принципы просто не позволят ему отступить. – Ты так сильно не хочешь принимать помощь? На мгновение концы лисьих хвостов, недовольно дëргавшихся всë это время, замирают. А между ними проглядывает улыбка – тоже лисья, хитрая и коварная. – Смешной ты, Куникида-кун, – ни с того ни с сего заявляет Осаму. – Помощь нужна тем, кто в ней искренне нуждается. А я разве похож, м? – Хочешь сказать, мне нечем заняться, что я должен объяснять тебе такие элементарные вещи? Всë равно – искренне или нет, ты мог умереть от укуса, и от лихорадки пострадать тем более. Снимай бинты, я сделаю компресс. – Но мне не нужна помощь, Куникида-кун, – тёмные глаза вдруг блестят серьёзностью, но уже через мгновение хитрая улыбочка перекрывает все эмоции. – А бинты не сниму! Они для меня как вторая кожа. Неприятно ведь будет, если с меня кожу содрать. Снова этот лис отвечает невпопад. Куникиде приходится смириться с тем, что бинты он не снимет, и он обматывает чужие запястья полотенцем вместе с ними. Может, они на самом деле к его телу приросли? Пф, придёт же в голову такая глупость. – И кстати, я не смешной. А ты вот отчаянно пытаешься таким казаться, – обиженно бросает Доппо, прежде чем уйти на кухню, чтобы налить половину чашки отвара: кицунэ присмирел, глядишь, всё-таки выпьет.

* * *

– Ах, всё же не избежать мне небесной кары! Ну, так уж и быть, сложу голову перед псом небесным, выпью это проклятое зелье! Кицунэ вновь оживился и устраивает пантомимы, словно Куникида в самом деле несёт ему не целебный чай, а чистый яд. Кривляется из всех имеющихся сил. – Пусть моими последними словами будет... М-м...Не придумал, так умру, – Дазай приподнимается на локтях, принимая из рук тенгу чашку, и с самым отважным выражением лица выпивает её содержимое залпом. – Наконец-то, – выдыхает Куникида. – Я ещё не умер? Вот блин! – наигранно расстроенно восклицает Дазай, возвращая чашку. – Гадость, кстати, отменная, как я и думал. Израсходовав, видимо, весь свой запас энергии на это маленькое представление, Осаму вновь ощущает слабость. Даже приглушённый свет бьёт в глаза, заставляя их болеть. Ещё ноющие запястья... Сплошное издевательство. Ëкаям (по крайней мере, здоровым) не нужны сон и еда в таких количествах, как людям. Поэтому, прислушиваясь ко звукам ливня снаружи, Куникида гасит лампы в своей комнате, которую до завтрашнего утра будет занимать лис. Сам же Доппо перемещается на кухню с намерением доделать всë то, от чего его отвлёк Дазай. Жаль только, что нарубить дров из-за дождя не выйдет. Завтра утром он спустится в город, чтобы купить кое-что из необходимых вещей: новые бинты для Дазая, который, видимо, снимать их не собирается совсем — так пусть хоть замотается чистыми; и неплохо будет приобрести ещё одно одеяло. Главное, чтобы за время его отсутствия не произошла какая-нибудь катастрофа. В сегодняшней суматохе тенгу вовсе не заметил, как пролетел день, и мысли об оставленных делах звенели в голове удручающе. Лис умело действует ему на нервы, нахватавшись этого у людей; а может, кицунэ сами по себе такие. Мысль о том, что нужно забрать у Ямаубы зонт, становится спасительной, тянется через всë его сознание – ведь осталось что-то, что точно пойдет по плану и не выскользнет из рук в последний момент. Куникида обещает себе быть терпеливым.

* * *

Через несколько часов он заглядывает в комнату, чтобы сменить компрессы, и видит разметавшегося во сне от жара кицунэ, который тяжело дышит, и, кажется, страдает от ночных кошмаров. Не стоит его будить... – Одасаку! Чьë-то имя, сказанное в бреду, заставляет на мгновение замереть. Но это точно не дело Куникиды, и, тем более, не сейчас ему об этом думать. Он просто поменяет полотенца на лбу и руках на более прохладные, подожмëт губы, окидывая взглядом больного, и закроет за собой дверь.