Лисий жемчуг

— Проснулся? — Куникида обводит взглядом сонно моргающего Дазая, попутно накидывает на себя тёплое хаори. — Я оставлю тебя до полудня, постарайся вести себя хорошо. Как самочувствие? — Вести себя хорошо… Я тебе щенок, что ли, Куникида-кун? — лениво потягивается кицунэ, протяжно зевая и игнорируя вопрос. У него всё тело ломит, а движения отзываются тянущей болью, но разве это такая проблема? — Лисы — почти собаки. Только более изворотливые, — тенгу открывает верхний ящик комода, достаёт оттуда небольшой кошёлек и тканевую сумку и кладёт их в рукав кимоно. — Ну-у, собаки по определению нехорошие! — восклицает Дазай, помахивая хвостами. — Я им совсем не нравлюсь. И они мне тоже. Не дождавшись никакой реакции от Куникиды, лис хмыкает, а на концах его хвостов на мгновение загораются голубые искры. По комнате разносится звонкий щенячий лай, а создатель иллюзии жмурится от резкой головной боли, прикрывая лицо ладонью: даже на такие мелкие фокусы много сил нужно. Зато как весело потом наблюдать за растерянным лицом тенгу, который, очевидно, понимает, что это просто морок, но на всякий случай оглядывается по сторонам. Простыми иллюзиями легче всего выводить сдержанных людей из себя: ну, к примеру, создать ощущение камешка в обуви или ползущего по спине муравья — тут кто угодно с ума сойдёт. — Ну и глупости, — ведёт плечом Куникида, будто ничего и не было. — Ты в город у подножья идёшь? — вдруг заинтересованно вскидывает уши Дазай. Как Куникида и думал — его с этим городом связывает пара-тройка лет жизни, совсем небольшой срок для жизни ёкая, хотя, впрочем, и для людей тоже. — Да. Куплю тебе бинты на смену. — А жареных крабов? — Обойдёшься, — вскидывает брови тенгу. — А я за это вечером выпью твой отвар без колебаний! — лис щурится, явно прощупывая границы. Раз Куникида не выкинул его за дверь в первый день, можно поиздеваться над ним ещё — однажды ведь нервы обязательно сдадут. Мало кто вытерпит Дазая, да к тому же больного и особо наглого. — Нет, ты его просто так выпьешь. А я куплю… Ну, яблок, или... Что там лисы обычно едят? — Персики, — вдохновенно вздыхает Дазай. — Но жареные крабы всё равно лучше! Уверен, Куникида-кун, ты их даже не пробовал, а ведь шедевр человеческой кулинарии! Такое упущение нужно исправить как можно скорее! Куникида молчит — на театрализованные провокации не поддаётся. Только окидывает взглядом Дазая: сил у него, одновременно и к счастью, и к сожалению, прибавилось. Тот явно наслаждается своими кривляниями. — Ну Куникида-кун, — от того, с какой частотой лис произносит это имя, у его обладателя уже звенит в ушах. — Ну хотя бы персики, а я честно-честно чай выпью! Они у окраины дешёвые, но вкусные. — Хорошо, персики, — Доппо решает, что лучше уж его скромные сбережения немного пострадают, чем этот односторонний спор будет ещё хоть сколько-то продолжаться. Ему уже пора выдвигаться, иначе не успеет вернуться к полудню. — И не буянь. Дазай довольно улыбается, провожая взглядом покидающего комнату Куникиду. Как только холодный воздух, попавший внутрь из-за двери, растворяется в натопленном помещении, улыбка меняется на серьёзно-безразличное выражение, а кицунэ поднимается с футона. Ему нужно кое-что проверить, даже если это всего лишь глупая теория — лучше уж быть уверенным, что его приютил не убийца.

* * *

Под утро ударили заморозки, и ночной ливень постепенно превратился в тонкие корочки льда на лужах, а кое-где — даже в снег. Первый снег в этом году. За пять сотен лет жизни, конечно, можно привыкнуть к этой рутинной смене времён года, и Куникида привык, но начало зимы всегда означало для него кое-что особенное. И пусть это событие с годами стало так же рутинно, как и сама зима, он ждал его каждый раз. Потому что ну, знаете, приятно понимать, что хоть какие-то хорошие вещи неизменны. Он сверился с планом в своей голове: аптека, рынок, избушка ведьмы, и, если в городе останется время, он заглянет в книжную лавку. Раннее утро переливается солнечными бликами на перьях его крыльев, когда тенгу взмахивает ими и поднимается к вершинам сосен. В горной местности чем выше, тем холоднее, и зимой это особенно заметно; но широкий размах крыльев не позволяет лететь ниже, чтобы не цепляться за ветви деревьев и не оставлять в них тëмно-серые перья. Из двух зол всегда можно выбрать меньшее, и Куникида предпочитает боли холод, потуже заворачиваясь в хаори. Долететь нужно только до тропы, ведущей к городу, а после спрятать крылья и идти пешком. Лучше потратить полчаса на пешую прогулку среди деревьев, чем вызвать панику среди горожан своим внешним видом. Люди, к сожалению, существа слишком впечатлительные. Без тяжёлых крыльев за спиной Доппо чувствует, словно забыл что-то важное, ведь эта тяжесть сопровождает его веками. Редко же он сходит к людям…

* * *

Если в вершинах гор среди высоких сосен и холодного климата время будто бы застыло в периоде Эдо, впав в анабиоз с воспоминаниями об острых катанах самураев и театре масок, то в городе всë идëт своим чередом. Эра Хэйсэй в самом разгаре, люди вовсю пользуются мобильными телефонами, микроволновыми печами и автомобилями даже в такой глуши. Прогресс человечества за какие-то пятьсот лет, который позволила Куникиде увидеть его долгая жизнь, был просто невероятным. Всë менялось, лишь Куникида продолжал пару раз в год спускаться с горы, кланяясь разным поколениям продавцов в книжной лавке и торговцам на рынке, чьи имена он даже не старался запомнить. Может, такова суть людей — выжать из себя всë возможное, умереть и быть забытым. По пути к рынку тенгу облаяли несколько собак — кажется, три или четыре, — и он невольно вспомнил недавний диалог с Дазаем. Этот ëкай странный, словно болотный огонёк: утекает сквозь пальцы, и трудно понять, чтó именно перед тобой. — Здравствуйте, уважаемый. Я бы хотел купить бинты, — Куникида заходит в аптеку с лёгким поклоном, сопровождаемый звоном колокольчиков над дверью, и окидывает взглядом полки. — Три упаковки, пожалуйста. Фармацевт за стойкой подозрительно осматривает вошедшего, ведь встретить человека в традиционной одежде и с традиционным воспитанием — достаточно редкое явление, тем более в небольшом городке. — С вас двести двадцать четыре иены, — работник пристально следит за руками посетителя, который размеренно отсчитывает монеты. Они точно не фальшивые? На ощупь, кажется, совершенно обыкновенные. — Благодарим за покупку, заходите к нам ещё. А ведь всего сотню лет назад его поведение не вызвало бы никаких вопросов. Упаковки с марлей отправляются в сумку, а Куникида идëт дальше вдоль рыночных рядов, на которых можно встретить всё: от риса до изящных украшений, которые с большой вероятностью окажутся поддельными; но сейчас его интересует новое одеяло. В одной из тёплых комнат его жилища есть диван, на который он собирается устроить лиса — не спать же ему на чужом футоне. Конечно, тратить столько денег, с трудом заработанных — Ямауба часто продавала на рынке собранные Куникидой травы — на случайного гостя не было лучшей идеей, но именно так Доппо собирается заставить замолчать это вечное чувство вины (он не признается в этом даже себе). В итоге стараниями неравнодушного продавца в сумке оказывается тёплое стёганое одеяло в цветочек. В заброшенном монастыре чем дальше от кухни, где стоит печь, тем более прохладно, поэтому Куникида постарался выбрать самое толстое, оставив довольному торговцу несколько сотен иен. Что ж, судя по солнцу, он вполне успеет прогуляться до книжной лавки. Её хозяин, несмотря на редкие посещения, почему-то запомнил Куникиду в лицо, и сейчас поприветствовал дружелюбным кивком. Тенгу сосредоточенно рассматривает обложки, поправляя свои очки. Мимо постоянно проходят люди, и их бесконечная болтовня жужжит в голове пчелиным роем. Нужно поскорее выбрать книгу и вернуться в родную горную тишину… Краем уха Куникида вдруг слышит разговор двух пожилых женщин, сидящих на скамейке неподалëку. Почему-то их слова заинтересовали его даже при всём равнодушии к людям, поэтому тенгу, не подавая вида, напрягает слух. — И что, умер? — Как есть. Ещё бы от пули в спине не умереть. — Ох, боязно мне, кто же на такую подлость способен… Хороший был человек. — Черти их знают… Слыхала, кстати? Недавно в городе лису видели. — Что ж с лисы? С гор прибежала, может. — Так нет! Кицунэ! Человек-лиса. — Брешешь всё, таких не бывает. — Бывает, бывает. Может, она Сакуноске-сенсея и убила. — Зачем же из пистолета? — А кто его знает! К убийству, вон, никого не привлекли почти, подозрительно всё это. — Так что ж нечисти с убийства Одасаку будет? Куникида отрывает взгляд от очередного томика, косится на женщин с непониманием. Знакомое имя — Одасаку. И сам Дазай, от которого он услышал это имя, как ни странно, в рассказанную сплетню вписывается — лис только, а не лиса, но куда там испуганным людям его разглядывать. История определённо про него: наверняка жил в городе какое-то время, сам ведь здешние цены на персики упоминал. Но убийца ли он? Разум наполняет тянущее чувство тревоги скорее не за свою жизнь, а за то, что приютил возможного убийцу. — Извините, Исида-сан, — Куникида обращается к продавцу книг, сжимая в руках понравившуюся рукопись. — Я слышал, здесь человека недавно убили. Знаете что-нибудь? — Знаю, как же, — человек удивлённо чешет затылок: никогда ещё этот молчаливый посетитель не обращался к нему с вопросами, если они не касались книг. — Громкое дело вышло, но полиция никак за него не возьмётся. Говорят даже, — он понижает голос, — что это нечисть с ним расправилась. Да вы купите газету, там всё написано. Тридцать иен за экземпляр. Куникида кивает, глядя на протянутую новостную газету, и оплачивает её вместе с приглянувшейся книгой.

* * *

«Ода Сакуноске, мужчина двадцати шести лет, был найден с огнестрельным ранением в собственном доме 27 ноября, — "Два дня назад", — думает Куникида. — О подробностях сообщает наш специальный корреспондент Химэй Хасагава, выехавший по адресу…» И адрес. Куникида не может решить, нужно ли ему туда идти. Любопытство — порок исключительно человеческий, и так глупо будет ввязываться из-за него в какую-то криминальную историю. Но неопределённости в тех вещах, которые касались его самого, Доппо не терпел. Ему точно стоит разузнать хотя бы что-нибудь о том, кого он приютил. Поэтому Куникида идёт, с трудом ориентируясь на запутанных улицах, ведь в прошлый раз, кажется, они выглядели совершенно по-другому. Где-то срубили старые деревья, где-то уже выросли новые… Никакого постоянства. На человека (не человека) в традиционном кимоно местные косятся ещё более подозрительно, чем на рынке. Неудивительно, ведь совсем недавно произошло убийство, в котором обвиняют ëкая, а эти существа, как известно, к современному образу жизни приспосабливаться не любят. Куникида и сам понимает, что это так, поэтому не обращает внимания на чужие взгляды. Больше всего его беспокоил вопрос, на самом ли деле Дазай — убийца. Он вполне мог им оказаться, учитывая ту единожды проглянувшую серьёзность в глазах, которую он старательно скрывает за шутовством. Но Куникида почти уверен, что убийство ему приписали по воле случая; либо же ему просто хочется так думать, ведь факт, что у него в доме обитает преступник, бормочущий имя жертвы по ночам, ему совсем не нравится. Но расспрашивать горожан — только лишнюю панику наводить, поэтому в нужном районе тенгу растерянно остановился, оставшись без плана действий. Ему остаётся только надеяться на удачу… И это ужасно раздражает. Что с ним такое? Необдуманные поступки никогда не приводили к хорошим последствиям. Чтобы хотя бы не терять время зря, Куникида заходит в небольшой продуктовый магазинчик. О, так здесь в самом деле есть персики. Выглядят спелыми, да и цена ниже, чем на рынке. И раз уж Куникида пообещал, он со вздохом просит взвесить полкило, кладёт последнюю покупку из списка в сумку и собирается уходить, но у выхода мешкает, словно всë-таки надеясь на снисхождение судьбы. И она появляется: маленькая девочка-газетчица с двумя косичками прислоняет свой велосипед к дереву возле магазина, спеша отдать свежую листовку продавцу. Если с кем и заговаривать, то с ней, ведь кто ещё, кроме детей, способен рассказать самые интересные детали? — Здравствуйте, — Куникида слегка кланяется девочке, ощущая на себе её непонимающий и чуть испуганный взгляд. Сочинять истории на ходу у него выходило вполне сносно. — Я журналист, собираю материалы о ёкаях, а в этом районе, как я слышал, недавно ёкай человека убил. — Здравствуйте, — девочка хмурится, исподлобья смотря на странного незнакомца. — А вам зачем? — Я собираюсь написать научную статью. Так вы что-нибудь знаете об этом случае? — Знаю, — она вытирает нос рукавом. — Это Оду-сенсея убили. — Я слышал, что полиция не берётся за это дело, потому что оно связано с нечистью, — слово «нечисть» оставляет неприятный привкус на языке. — Вроде бы кицунэ. — Я слышала, что человек-лис Оду-сенсея застрелил, но это неправда. Он хороший. — Кто «хороший»? — уточняет Куникида. — Дазай-сан. И ничего он не лис, он добрый. И вообще, мама говорила, что у кицунэ есть магия, так что пистолет им не нужен. — Оду-сенсея из пистолета застрелили? — Куникиде удивительно везёт сегодня. Эта маленькая газетчица, оказалось, даже знает Дазая. — Ага. — Спасибо за сотрудничество, — Доппо протягивает девочке персик из сумки, сопровождает наставлением обязательно помыть и удаляется в сторону родной горы. Единственное плохо — время уже перевалило за полдень, пока он бродил по окраине. Послаблений в таком случае Куникида дать себе не может, поэтому быстрым шагом покидает тихие улицы и взлетает, направляясь к завершающему пункту сегодняшнего похода — дому ведьмы, где вчера он оставил свой зонт.

* * *

— Вечно вы, молодежь, спешите куда-то… — Ямауба открывает дверь своей избушки, перед которой нервно топчется отклоняющийся от графика Куникида. — Что там твой лис, живой ещё? — Живой. Спасибо за травы, ему помогло. — Тю, ну ежели он тебе надоест — возвращай мне, я его съем за милую душу, — ведьма лукаво улыбается, словно уже и забыв вчерашний гнев тенгу. — Обойдусь, не стоит. Ямауба-сан, зонтик… — А, зонтик твой? Так его нет здесь. — А где он тогда? — Куникида ничего не понимает и хмурит брови. — Она забрала с утра пораньше. Ну, эта, белая, как лëд, холодная, как стужа… Всё никак её имя не могу запомнить. — Неужели… Йосано? И так рано? — Куникида чуть не приседает от удивления, в упор уставившись на старуху. — Она обычно к середине декабря появляется, а здесь… Только заморозки начались. — Ну, так зима в этом году ранняя, мой милый, — Ямауба снова улыбается, наблюдая за растерянностью тенгу. — Да ты иди, она сама наведается. Смотри внимательно, чтоб лис твой не удрал. Чувствую я в нём людские повадки. Доппо только и остаётся, что поправить сумку на плече, растерянно попрощаться со старой ведьмой и полететь домой, пытаясь прийти в себя от удивления.