Лисий жемчуг

Зимой Йосано сказала, что ему стоит отпустить это место. Знала ли она, о чем говорит? Могла ли предвидеть, что Куникида вспомнит свою человеческую жизнь?

***

Бесконечная усталость и притупившаяся ноющая тревога наваливаются на Куникиду, не разрешая проронить и слова. Ему невыносимо даже думать о «прошлом себе» — это всё ещё он, юный и глупый, но ставший причиной ужасного события. С каждой минутой стены «дома» давят сильнее. — Куникида-кун, с тобой всё хорошо? — обеспокоенно заглядывает в комнату Дазай. — Ты до сих пор не встал с футона. Тенгу не отвечает ему, лишь прикрывает лицо ладонями и закрывает всего себя сведëнными крыльями. По щекам одна за другой катятся слëзы. Не хочется, чтобы Дазай видел его таким: слабым и полным ненависти к себе. Не станет ли Куникида ему противен, если он узнает о том, что Нобуко, которую Доппо любил пятьсот лет назад, убила себя из-за него? Может быть, он подумает, что Куникида до сих пор непостоянен в своих чувствах и собирается причинить ему боль? Но ведь Дазай — единственное существо в жизни тенгу, за которое он готов отдать жизнь, ни капли не пожалев. Проницательный лис чувствует: что-то не так. Что-то случилось этой ночью, пока он мирно спал. Он юркает в просвет между серыми крыльями прямо к Куникиде на грудь и, увидев его слёзы, нежно стирает их кончиками пальцев. — Что с тобой? Куникида всхлипывает и пытается отвернуться, но Дазай держит его лицо в своих ладонях, не позволяя уйти от ответа. Аккуратно сцеловывает очередную слезинку. — Ты не расскажешь мне? Тенгу поджимает губы, чувствует себя окончательно загнанным в угол. Ему так не нравится, что сейчас в глазах кицунэ он настолько уязвим, но не из страха — от стыда. Потому что Дазай не отворачивается от его слабости, только настойчивее выспрашивает её причину. Ветер за окном старого монастыря по-осеннему завывает, жухлая трава шелестит, и нет больше цветов, которые могли бы порадовать глаз. Весна и лето позади. Но всё самое болезненное ещё ждёт его. — Я видел очень старый сон… И от слов утешения и принятия становится чуть легче. От заверений в том, что Дазай останется с ним и примет его прошлое, каким бы оно ни было, дышится проще. От объятий, следующих за рассказом о смерти несчастной девушки, хочется разрыдаться вновь — но уже не от боли.

***

The hanging tree — James Newton

Дазай вкладывает в руку Куникиды зажигалку, совсем новую, и не отрывает взгляд от старых брëвен горного монастыря. — Знаешь… Эту зажигалку я купил недавно, перед тем, как вернуться к тебе, потому что старая сломалась. С прошлой я не расставался несколько десятков лет, хоть никогда и не привязывался к вещам, — он едва слышно вздыхает. — В конце концов, старая сломанная зажигалка только мешала мне. Он видит застывшие слëзы в глазах Доппо, но не двигается с места, продолжая тихо говорить. Сейчас не время для чувств. — Всë утекает, как воск со свечи, да и тот застывает в итоге. Сейчас ты не в этом монастыре, не там, и, хоть будешь помнить его стены всю свою жизнь… Ты можешь отпустить. Для тебя ничего не кончено. Тенгу сжимает в руке те дорогие сердцу мелочи, которые хранил в верхнем ящике комода: очки, подаренные Йосано её возлюбленной; кинжал, любезно одолженный Ямаубой-сан; зайчик-талисман от Кëки и значок инь-янь, вышедший из сна наружу. — Эта зажигалка работает лучше, но я до сих пор иногда прихожу в замешательство, когда из рукава вдруг появляется она, — Дазай не может обнять его прямо сейчас. Только после того, как Куникида примет решение, которое покажется ему правильным. Сейчас он не сделает этого, чтобы тенгу держался и думал о том, что ему нужно сделать. — Со временем всё придет в норму, потому что прошлое потеряет смысл. Но опыт останется. Я не гарантирую приятные воспоминания о прошлом, Куникида. Но ты, по крайней мере, можешь решить сам. Ты не веришь в себя, но в тебя верю я. Это решение на тебе. Каким бы оно ни было… Я буду рядом. Он будет рядом не только потому, что жемчужина исполнила желание тенгу. На самом деле всë это ерунда, бред, выдумки: кицунэ исполняет желание только если сам того захочет. Он рядом, потому что любит его — дрожащего воробушка, сурового хозяина леса, того, кто залечивал ему раны и поступался ради него принципами. Любит его грубоватые, но осторожные прикосновения и каждую трещинку зелёных глаз. Поэтому Куникида должен сделать это сам. Тот сжимает в ладони зажигалку и смотрит на Дазая с невыносимой тоской. Его недавняя истерика стала сухим отчаянием, и сейчас кажется, что он никогда от него не спасется. Трава шумит под его ногами, сопровождая хрустом каждый шаг. Идти удаётся с трудом. Дазай не смеет двинуться с места, лишь наблюдает бесстрастно (а в несуществующей душе — пожар), как Куникида присаживается на корточки возле стены храма, прислоняется к ней лбом и что-то тихо шепчет. Те слова, которые больше никто не услышит и не захочет слышать. Кицунэ смиренно ждëт. Если Куникида захочет — всегда может позвать его. Он и сам знает, что Дазай откликнется. Куникида не оборачивается, наконец решившись. Слышится щëлканье зажигалки, и через секунду разгорающийся по стенам огонь отражается в стеклах его очков. Он превращается в настоящий пожар, как только языки пламени касаются травы. Лес не сгорит, ведь Куникида защищал его всё это время и, даже отказавшись от всего, будет помнить боль деревьев, вырубаемых топорами и выворачиваемых с корнем; зимний сон и заблудившихся путников; секрет старухи Ямаубы и лозы вьюнка. Они стоят поодаль в тишине, нарушаемой только трещанием огня и редкими всхлипами тенгу, который изнеможённо прячет лицо в ладонях. Тихим шорохом их плечи наконец соприкасаются, и Куникида обнимает лиса, роняя слëзы на его юкату. Дазай прижимается к нему и молчит, лишь выводя на его спине узоры одними кончиками пальцев. Прошлое уже превратилось в пепел и развеялось по ветру, настоящее догорает на их глазах, не позволяя отвести взгляда от этой ужасной картины. Где-то там, внутри, горит всё, к чему привык тенгу. Его глиняная посуда, расшитые кимоно, старенький футон и даже закопанная в саду полтысячелетия назад катана, ещё не успевшая стать пылью — Куникида теряет свой дом. Будущее расстилается перед ними кровавым рассветом, играющим с огнём. Скоро обрушится последняя опора монастыря — память о нëм, и он сгинет в небытие. — Я не знаю, что будет дальше. — Это тебя пугает, Куникида-кун? — Пожалуй. — Я найду для нас самый прелестный домик далеко-далеко отсюда.

***

Пылающий огонь чувств коснулся меня,

Как зеркалу души

Без прикрас отразить его?