Лисий жемчуг

Бесконечное множество рук тянется к нему со всех сторон, цепляется за волосы, рвëт одежду, пытается выцарапать глаза и переломать все кости, намеревается лишить его жизни. Бежать некуда, и пространство вокруг сжимается всё сильнее, сдавливая лëгкие, делая каждый вдох тяжелее предыдущего. Воздух заканчивается. Мир вокруг на мгновение темнеет, и паникующее сознание переносится к привычному пейзажу: заброшенный монастырь, но много-много лет назад, когда внутри всё ещё обитали монахи. Тёмная шатровая крыша сверху свежевыкрашенных красных столбов создаёт величественное впечатление, которое вместе с тем угнетает. Вокруг дома снуют люди в оранжевых одеждах, переговариваясь и занимаясь рутинной работой. Куникида снова видит свои руки в оранжевых рукавах. На пальцах – мозоли от тяжёлой работы. Он делает шаг навстречу людям, чьи голоса эхом перекатываются по сознанию, словно за пределами монастыря нет никакого мира, только он один, изолированный стеклянным куполом. Каждый шаг отдаëтся режущей головной болью, мир вокруг плывëт в помехах, яркие монахи делятся на части, лишаются голов, их голоса искажаются и звенят осколками стекла. Если остановиться – всё вернется в норму, их привычная жизнь никак не пострадает. Тенгу уверен, что сегодня ему придётся досмотреть сон до конца. Что он вообще о себе помнит? У него не было ни детства, ни юности. Его жизнь началась в тот момент, когда он очнулся посреди горного леса, и всё, что он знал – собственное имя. – Доппо! Кто-то из монахов зовёт его. Воспоминания накладываются на сон, и теперь вместо человека в его сторону со всех ног несётся кабан, готовый растерзать его клыками. Он помнит: в тот момент, защищаясь, Куникида обнаружил в себе нечеловеческие силы. То, что он "нечеловек", стало истиной, не нуждавшейся в его смирении. Он отмывал руки от животной крови в реке, вглядываясь в своё отражение и даже не задаваясь вопросом о том, кто он есть и кем был. Это больше не важно. – Куникида! Кабан снова становится человеком, дружелюбно махающим рукой. Тенгу поднимает свою руку, чтобы помахать в ответ, и видит на ней тёмно-красные пятна. Буддисты – странные люди. Чересчур миролюбивые, возвышенные и отстранённые. Их главный принцип – "Нельзя причинять кому-либо вред", будь то человек, животное или насекомое. Буддисты спокойны, улыбчивы и неоспоримы в своей вере. Они готовятся к своей следующей жизни, ещё не завершив эту. Куникида никогда их не понимал и не поймёт. – Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает монах искажённым голосом. – Снова выглядишь понурым. Он хочет ответить, но рот открывается невыносимо медленно, так, что не получается выдавить из себя ни звука. Он лишь беспомощно качает головой. – Если станет хуже – обязательно рассказывай. Мы ведь друзья. Человек в оранжевых одеждах снова уходит и теряется среди других людей. Куникида слишком удивлён тому, что у него есть друг, поэтому находится в ступоре ещё какое-то время – во сне оно слишком изломано, чтобы определить точно. Он моргает и вдруг обнаруживает себя на полу у разорванного в клочья кашая, чувствует, как по щекам бегут горячие слëзы, а оголённые руки снова в крови – на этот раз своей собственной. Ему больно смотреть на исцарапанные предплечья. Он сам сделал это? Человечность чувствуется в его теле как никогда ранее, разрывая грудную клетку болью. Не физической, но душевной. Колючие концы волос, отросших примерно до плеч, закрывают мир от его взгляда. Куникида понимает, что находится внутри монастыря, даже более – в самой дальней комнате, в которую недавно так и не решился войти из-за тревожного ощущения. Он – один из монахов? Случайный пришлый человек? Кто он? Он чувствует, как на шее затягивается петля, воздуха становится всë меньше, слышит, как деревянный табурет с грохотом опрокидывается на пол. Перед глазами пелена слëз. Сон чернеет и рассыпается на мелкие осколки воспоминаний, и каждый осколок больно ранит.

***

Тенгу просыпается, тяжело и хрипло дыша, не в силах переварить то, что дал ему этот сон. Голова ужасно болит, а руки судорожно сжимаются на шее, пытаясь уберечь его от удушающей верёвки. Теперь он помнит. Теперь он всë помнит. Куникида смотрит на мирно посапывающего рядом Дазая в облике лисы и тяжело вздыхает. Его тошнит, но прочистить хочется не желудок, а душу – ту самую несуществующую душу, остаточные обломки его человечности, царапающие изнутри.

***

Пятьсот лет назад мир был совсем другим: полным междоусобных войн, кровопролитий и сожжённых городов. Япония тонула в разобщённости, в которой уже сам Император не имел авторитета, способного усмирить своих подданных. В короткие месяцы мирного времени самураи, как последние разбойники, грабили дома и разоряли чужие запасы – они, привыкшие к постоянным сражениям и опасностям, иначе жить просто не умели. Может быть, в Киото, императорской резиденции, всë было мирно и спокойно, ведь даже безрассудно отчаянный воин не посмеет посягнуть на регента самой Аматэрасу-о-Миками, богини-солнца. Но здесь, в глухой провинции, царила вечная разруха и голод. Куникида – сын обычного ремесленника, зарабатывавшего на жизнь ковкой мечей для самураев своего сëгуна. Он ещё совсем молод, горячая юная кровь желает авантюр, а не занятий кузнечным делом, позволяющих унаследовать мастерскую отца. День и ночь он усердно тренируется, чтобы вступить в ряды армии. Отец и мать расстроенно покачивают головами, когда их единственный сын упорно отказывается продолжать семейное дело. А Куникида думает, что если станет одним из самураев, то в конце-концов получит высокую должность и сможет остановить войны. Наивная юношеская мечта кипит в его венах киноварью, бурлит и просит свершений. Да, он не из военного сословия, и не пристало ему идти против родительской воли, но так того требует сердце. – Прости меня, Нобуко-сан, но я никак не могу ответить тебе. Я должен думать о том, как стать сильнее, а не о женщинах. Доппо отвешивает девушке глубокий поклон и собирается уходить, когда слышит, как она разозлëнно кричит ему вслед: – Не хочешь думать о женщинах? Надеешься стать самураем? Ага! Всем расскажу, что ты только и думаешь о сюдос каким-нибудь бородатым генералом. Он не хочет её слушать и уходит, но из-за спины все равно раздаются возгласы: – Значит, когда целовал меня, тоже о женщинах не думал? Треклятый мужеложец! Куникида запирается в просторной мастерской и всю свою злость на Нобуко, которая не поняла его высоких идеалов, выплёскивает в тренировке. Конечно, ему нравится эта девушка, но разве мир в родной префектуре и в их деревеньке не важнее? Выкованная отцом катана едва уловимо сверкает в воздухе, нанося удары невидимому врагу. Нобуко предложила сообщить их родителям, что они собираются пожениться! Проходит несколько дней, и Доппо постепенно усмиряет свой пыл, понимая, что даже не объяснил ей причину отказа. Да и, будучи мужчиной, очень оскорбил её. Ему стоит извиниться перед Нобуко, чтобы продолжать жить спокойно, не мучаясь ни из-за совести, ни из-за последствий своих слов. Но последствия не заставляют себя ждать: одним вечером раздался требовательный стук в дверь. Мать сразу отвлеклась от дел и поспешила открыть. На пороге стояли старшие братья неудавшейся невесты, два крепких земледельца, силы которым было не занимать. – Сынок, это к тебе. За углом дома между ними и Куникидой происходит не самый приятный разговор. – Если ты не женишься на сестре, то я вспорю тебе живот, – обещает первый. – Как ты посмел притронуться к ней, не имея серьëзных намерений, – наседает второй. В голове у Куникиды проносится куча мыслей о побеге: он ещё слишком юн для военной службы, слишком горд для нищих скитаний и слишком хочет жить, чтобы здесь оставаться. Его злит, что ему приходится думать об этом из-за какой-то девушки. Он отвечает её братьям твёрдым отказом, стараясь объяснить, что наличие жены только привяжет его к родной деревне и не позволит стать достойным самураем, чтобы достичь своей цели, но те не хотят его слушать. Пару раз поддав ему под дых, они дают день на раздумья, приправляют всё угрозами и уходят. Куникида понимает, что они и правда убьют его, не моргнув глазом. Что же ему делать?

***

– Прости меня, Нобуко, я не могу быть твоим мужем. Она смотрит на него холодным и пустым взглядом, не выражающим ничего, кроме презрения. Кивает. – Я знала, что ты снова мне откажешь. И девушка уходит, ничего больше не говоря. Куникида растерянно смотрит ей вслед, на спину в простой юкате, на длинные чёрные волосы. Ему становится очень тоскливо, и появляется нехорошее предчувствие не только за свою жизнь, но и за неё. Следующим утром по деревне разносится ужасная новость. Ночью Нобуко убила себя, перерезав шею ножом. Куникида холодеет. Когда отец рассказывает ему об этом, он несколько минут не может пошевелиться, а в голове только одна мысль: «Что же я наделал?» Он боится смерти, тем более от чужих рук. Внезапно понимает, что очень боится. Этим же днëм он покидает свой дом, уходя в неизвестном направлении, лишь бы подальше от всего этого: чувства вины, стыда, братьев Нобуко и родителей. С каждым днём вина гложет его всё сильнее, он чувствует, что уже пропитался ею. Он и в самом деле очень виноват. Поздно думать, как он мог бы поступить, чтобы не допустить смерти той, кого хоть сколько-то, но всё же любил. Он может только корить себя, не находя ни в чем успокоения. Даже тренировки с мечом перестали разряжать его мысли. Много дней скитаний спустя он стоит у подножья горы. Может быть, отдалённый от людей монастырь может помочь ему исправиться? Он слышал, как люди в деревне неподалёку говорили о буддистах, живущих среди горного леса. Куникида всегда находил религию глупостью, недостойной его внимания, но если она даст ему искупление... Так он и попал туда, в общину странных людей, готовящихся к следующей жизни, ещё не закончив эту. Он сложил любимую катану и мечты о мире в Японии в землю, ведь теперь это приносило лишь боль. Он долго привыкал к отшельничеству, к ежедневным молитвам, к тому, что теперь он – часть своеобразной "семьи" и должен верить в то же, во что верят они. Верить получалось плохо. Из-за этого с каждым днём он чувствовал себя всё хуже. Шутка ли – несколько лет притворяться, что ты искренне веришь, а внутри же насмехаться, но всё также надеяться на иллюзорное искупление своего греха. Однажды оранжевый цвет кишая начал мозолить ему глаза. Тогда-то Куникида и осознал, как на самом деле несчастен. Он не может уйти, потому что, кажется, все люди вне монастыря ненавидят его за смерть Нобуко. Даже если он силён, ему страшно. Но оставаться здесь подобно пытке. Он в беспамятстве расцарапывает свои руки до крови, разрывает оранжевые одежды, и среди монахов ползет слух, что он обезумел от горя. С каждым днëм все хуже. Он корчится от слёз в своей кровати, не понимая, как ему жить дальше. И тогда приходит идея – не жить вообще. Если он всё потерял, то зачем ему это? В человеческих легендах говорят, что тенгу после смерти могут стать монахи или священники, не обретшие истинной веры и умершие в муках. Одной ночью он вешается на складе, разбудив грохотом упавшего табурета всю общину. Больше ничего не важно. И больше не стыдно.

***

После этого происшествия в монастырь пришла разруха: суеверные монахи начали покидать его, чтобы не вспоминать о человеке, нарушившем главную заповедь буддизма и причинившем вред самому себе. Пристройки постепенно развалились, флюгер на крыше заржавел, крыша поросла мхом, на стенах свили гнёзда птицы. Тогда-то и родился тенгу.

***

– Я так и не смог искупить грехи прошлой жизни, – шепчет Куникида, вытирая платком выступившие слёзы. Он всё это время жил там же, где ему довелось умереть. Как же жестока судьба.