Свет в лапах тьмы

      В храме стояла странная тишина. Она была другой — не умиротворённой, а навязчивой, плотной, почти липкой. Сквозь тонкие стены доносился шелест молитвенных флажков на ветру, но казалось, что сам воздух внутри застыл, не решаясь двигаться.       Хикари сидела на крыльце, прижимая ладони к коленям. Лучи заката прятались в её волосах, и всё же холод не покидал кожу. Веки наливались тяжестью, но каждый раз, как только она закрывала глаза, перед ней появлялась та ночь, та дверь… щель в досках… и взгляд Доумы.       И лицо Рин. Пустые глаза. Родинка в форме цветка на безжизненной лодыжке.       Она слышала, как кто-то проходил мимо — Юки несла свежие травы, другие девушка перешучивались у колодца, — но всё казалось приглушённым, словно мир перешёл в тихий режим. Только бабушка Тосиэ подолгу задерживала на ней взгляд, но ничего не говорила. Лишь вздыхала и уходила.       — Хикари-сан…       Она вздрогнула и резко обернулась. Доума стоял в нескольких шагах позади, руки за спиной, взгляд безмятежный, как у ребёнка, нашедшего что-то забавное. Сегодня он был без крови на губах — светлый, почти чистый, словно тот, кто был в той комнате, был совсем не он.       — Не пугайтесь так, — мягко произнёс он, приподняв веер и лениво обмахнувшись. — Мы же… соседи теперь.       Он говорил просто, без нажима, но в этой простоте было что-то неправильное, будто за каждой фразой скрывался второй слой. Хикари отвернулась, не отвечая, и только сжала пальцы сильнее.       Доума сделал шаг ближе, его тень легла на её колени.       — Ах… вы всё ещё злитесь? — голос был лёгким, почти смеющимся. — Или боитесь?       Он замер, слегка наклонив голову набок.       — Но если бы вы действительно боялись… вы бы давно попытались убежать.       Хикари медленно подняла взгляд. В этот миг она заметила, что в руках у него был не только веер. На тонкой цепочке из золотых нитей сверкал маленький колокольчик — безупречно чистый, слишком изящный, слишком дорогой для простой безделушки.       Она хорошо знала этот колокольчик. Слишком хорошо.       Он висел на поясе её матери в ту ночь, когда всё закончилось.       Сердце глухо ударило, больно. Пальцы сами сжали ткань одежды.

***

      «Этот колокольчик, Хикари, — мать держала его на раскрытой ладони, и тот тихо звенел при каждом движении, — передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Он звенит только для тех, кто носит в сердце надежду. Я надену его на тебя, когда ты выйдешь замуж».       Она тогда засмеялась, отмахнулась: «Мама, какой замуж? Мне всего тринадцать». Мать только улыбнулась и спрятала колокольчик обратно в шкатулку.       После смерти родителей Хикари обыскала дом — но шкатулки не нашла. Колокольчик исчез, будто его никогда не существовало.       А теперь он принадлежал демону.

***

      Доума заметил её взгляд и чуть склонил голову, улыбка стала глубже, почти ласковой:       — Ах… значит, вы всё же узнали его. Так трогательно… и так прекрасно.       Он сказал это так, будто рассказывал историю про найденный цветок.       — Вы ведь говорили бабушке Тосиэ, что тогда потеряли всё, верно? — его голос был тише, намного мягче, чем когда-либо. — Родителей. Сестру. Даже тот ваш первый брак… неудавшийся.       Он театрально вздохнул, медленно опуская веер. С наигранной жалостью поднял руку к лицу, положив ладонь на щёку.       — Как много боли для одного сердца…       Хикари резко поднялась на ноги, отступая на шаг.       — Вы… слушали? — выдохнула она.       Доума улыбнулся так, словно её вопрос мог рассмешить.       — Конечно. Я слушаю всё, что мне интересно. Ведь истории — это самое сладкое в людях, Хикари-сан.       Он сделал шаг вперёд, почти вплотную, холодный воздух коснулся её кожи.       — А знаете, что ещё интереснее?..       Пауза.       — Вы.       Она не выдержала.       Рука сама потянулась к поясу. К клинку. Холодная сталь скользнула в пальцах, она развернулась в сторону, сделав первый удар — быстрый и точный.       Но его уже не было.       Мир словно замедлился, и только лёгкий шорох одежды сказал, что Доума переместился за её спину. Второй удар — в воздух. Третий — снова пустота.       Каждый раз Сато чувствовала его дыхание, но пальцы не касались ничего.       — Так красиво, — раздалось у самого уха.       Доума стоял слишком близко, его голос — тихий, почти задумчивый.       — Вы двигаетесь, как вода. Но слишком рано для боя, Хикари-сан. Ваши раны ещё… совсем свежие.       В этот момент боль резко вспыхнула под рёбрами. Повязка снова потемнела, проступая алыми, а затем багровыми пятнами. Колени ослабли, дыхание сбилось.       Хикари попыталась сделать шаг назад, но ноги дрожали, и мир плыл перед глазами. Последнее, что она ощутила, — холодные руки, подхватившие её прежде, чем она упала.       Доума держал её бережно, почти нежно, будто что-то хрупкое, что легко сломать. На губах играла улыбка — спокойная, умиротворённая, но глаза были темнее обычного, почти хищные.       «Ты сильная, Хикари, — снова голос отца, но теперь он звучал глуше, будто издалека. — Сильнее, чем ты думаешь».       «Я больше не верю в это, отец», — мысленно ответила она, проваливаясь в темноту.

***

      Хикари очнулась в полумраке. Воздух был неподвижным, напоённым запахом сушёных трав и старого дерева. Где-то за ширмой мерно тикал старый молитвенный маятник, отмеряя чужое, непривычное время.       Слабость накатывала волнами, тело ощущалось чужим, как будто кто-то вытянул из него все силы и оставил только оболочку. Попробовав поднять руку, она почувствовала, как пальцы дрожат.       — Не шевелись, дитя, — раздался знакомый, тёплый голос.       Рядом сидела Тосиэ. Бабушка мягко улыбалась, по-матерински поправляя одеяло. В её руках была чашка с травяным отваром — тёплым, с едва уловимым ароматом сушёной сливы.       — Бедняжка, — Тосиэ вздохнула. — Совсем заблудилась в лесу, да ещё и в такую ночь… Как хорошо, что милый господин Доума нашёл тебя. Если бы не он, я бы тебя уже оплакивала.       Хикари приподнялась на локтях, сердце болезненно кольнуло от слов.       — Юки бы волновалась. Да и Рин тоже, но ей сейчас определенно лучше. Наш благородный господин отплатил за её труды соизволив отправиться в лучший мир. Не представляешь какую боль могла причинить нам, дитя.       Она хотела сказать. Хотела выдохнуть всё: «Он убийца. Чудовище. Демон. Он съел Рин на моих глазах».       Но не успела.       Сначала она почувствовала взгляд. Тяжёлый, холодный, слишком живой.       В дверном проёме стоял Доума. Он опирался плечом о косяк, сложив руки на груди, а тень от его фигуры падала длинной полосой на пол. В его глазах играло что-то хищное, но губы были изогнуты в самой милой улыбке.       Он медленно поднял палец к губам.       Жест тишины.       И Хикари поняла. Если она сейчас скажет хоть слово — бабушка умрёт. Юки умрёт. Все, кого она успела узнать за эти дни, лягут в кровавую лужу, как Рин.       В горле пересохло, тело окаменело.       Доума легко качнул веером, как будто подталкивая её к молчанию, и, не сказав ни слова, шагнул внутрь.       Тосиэ, ничего не подозревая, тихо хихикнула, словно что-то понимая по-своему:       — Ах, я оставлю вас вдвоём, Хикари-сан.       И, улыбаясь, вышла из покоев, прикрыв за собой дверь.       Доума присел на пол рядом, на расстоянии вытянутой руки. Веер медленно качался в его пальцах, ловя слабый поток воздуха.       — Знаете… — начал он негромко, словно ведя неспешную беседу, — завтра важная для нас церемония. Много гостей, шум, молитвы…       Он перевёл взгляд на неё, и улыбка стала почти серьёзной.       — Вам лучше быть тише воды и ниже травы.       Хикари не ответила, лишь упрямо смотрела в сторону.       Доума чуть прищурился, уголок губ дрогнул:       — Видите ли, Хикари-сан… — голос стал медленнее, мягче. — Если вы завтра вдруг вздумаете… что-то сделать…       Он щёлкнул веером, разрезая воздух.       — Я убью всех в этом храме. Каждого. До последнего.       Слова прозвучали почти ласково, но веяло от них ужасным холодом, который невозможно было не почувствовать.       Хикари сжала пальцы в кулак под одеялом, но молчала.       Доума склонил голову набок, как будто изучал её:       — Неужели охотница на демонов готова пожертвовать ради своей победы столькими жизнями?       Он вытянул руку из рукава и показал её — маленькую, тонкую шпильку. Металл блеснул в свете лампы.       Хикари замерла. Сердце на миг перестало биться.       Эта шпилька. Та самая, которую когда-то, с едва заметной неловкостью, вручил ей Гию. Та, которую она спрятала глубоко, не позволяя себе даже смотреть на неё после того утра, когда увидела поцелуй.       — Интересная вещь, правда? — лениво протянул Доума, перекатывая шпильку между пальцами. — Слышал, что у людей подарить женщине такую — значит почти то же самое, что сделать предложение.       Он улыбнулся, глядя прямо в её глаза.       — Как… мило.       — Верните! — голос Хикари сорвался на хрип.       Доума приподнял бровь, улыбнулся шире, убирая шпильку в рукав.       — Верну, — сказал он тихо. — Но при одном условии.       — Каком? — она забыла про вежливость. Слова вылетели сами, грубо, почти по-детски: — Говорите, что хотите.       Доума медленно сложил веер, коснулся его кончиком её одеяла и мягко ответил:       — Родишь от меня ребёнка.       Она не ответила «вы мне противны». Не сказала «господин Доума, это немыслимо».       — Ты… — только и выдохнула. Глаза расширились, дыхание остановилось.       Это было впервые. «Ты». Без уважения. Без страха. Почти как равной — хотя в этой комнате равных не было.       Она сжала веки так сильно, что перед глазами поплыли алые круги. Голос матери, голос отца, голос Шинджу — все они кричали в ней, но она не слышала никого. Только холодный шёпот Доумы.       «Ты сильная…» — отец ошибался.       Иногда дьявол приходит не с копытами и рогами, а с улыбкой и чаем в руках. И самое страшное — ты пьёшь этот чай, потому что боишься, что будет, если откажешься.