Свет в лапах тьмы

      Ночь была слишком тихой. Храм спал. За тонкими стенами слышалось лишь мерное дыхание девушек, редкий скрип дерева и далёкий зов цикад. Свет луны пронизывал комнату узкими, тонкими лучами, ложился на татами серебряными полосами.       Хикари не могла сомкнуть глаз. Боль в боку давно утихла — бабушкины травы творили чудеса, — но внутри ныло что-то другое. То, чего нельзя перевязать бинтом и залечить настойкой.       Мысли смешались. Голова слегка пульсировала.       Она вышла в коридор. Деревянный пол холодил босые ступни, и от этого всё вокруг казалось ещё более опустевшим. Луна светила сквозь бумажные перегородки, превращая тени в причудливые узоры.       По пути она встретила Юки — та развешивала сушёные травы в коридоре.       — Хикари-сан, вы не спите? — удивилась она.       — Не могу. Что-то… душно.       Юки понимающе кивнула и пошла дальше, а Хикари свернула в тёмное крыло.       Она шла медленно, прислушиваясь к каждому шороху, пока не услышала звук.       Тихий. Влажный. Тянущийся.       Как будто кто-то… жевал.       Сначала она решила, что показалось. Но звук повторился — уже ближе. Хикари замерла, вглядываясь в темноту коридора. Сердце забилось чаще, но ноги сами понесли её вперёд, туда, откуда доносилось это чавканье.       Она оказалась перед тёмной дверью в дальнем крыле, где никогда не бывала. Дерево было старым, покрытым трещинами, а воздух вокруг казался тяжелее, чем в остальной части храма.       Хикари уже собиралась уйти, но взгляд зацепился за тонкую щель между створками.       Внутри комнаты горели свечи. Тени плясали по стенам, словно искажённые силуэты лотосов. В углу комнаты — алтарь, заваленный сушёными травами и благовониями.       А в центре — Доума.       Он сидел на полу, скрестив ноги, и держал в руках что-то, чего Сато не могла разглядеть сразу. Его белоснежная одежда была залита алыми пятнами, волосы липли к щеке. Он поднёс то, что было в его руках, ко рту и откусил.       Хруст был влажным, чавкающим — как если бы кто-то жевал перезревший фрукт, но слышалась в этом звуке иная, пугающая природа. Хикари замерла, не в силах пошевелиться. Её взгляд скользнул вниз, туда, где пальцы Доумы сжимали что-то, чего быть не должно.       Нога. Женская нога, ещё не потерявшая тепла. На тонкой, изящной лодыжке — родинка в форме цветка. Та самая девушка, что час назад сидела перед ним на коленях и плакала о своих грехах.       Рин.       Доума откусил ещё кусок, медленно, почти с наслаждением. Кровь потекла по его подбородку, капнула на белоснежное кимоно. Он жевал неспешно, будто пробовал редкое блюдо, и на его лице не было ни отвращения, ни злобы — только безмятежность.       Глаза Доумы были полуприкрыты. Он улыбался.       Хикари почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Лёгкие отказывались принимать воздух. Мир вокруг стал слишком реальным — каждая деталь врезалась в память раскалённым железом: блеск лунного света на мокрых пальцах Доумы, тёмное пятно на татами под ним, сладковатый запах крови, смешанный с ароматом лотоса.       Она зажала рот ладонью, но звук всё равно вырвался — короткий, сдавленный всхлип.       В этот момент Доума поднял голову.       Его губы были в крови. Он смотрел прямо на неё сквозь щель в двери — спокойно, без капли удивления, будто ждал этого всё время.       И улыбнулся.       Улыбка была по-детски широкой, слишком искренней — и именно от этого становилось страшнее всего.       Хикари отшатнулась, едва не споткнувшись о собственные ноги, и, почти не дыша, бросилась прочь.       «Не смотри. Не оборачивайся. Беги».       Она влетела в свою комнату, судорожно нашаривая клинки. Их не было. Бабушка забрала — «для твоего же блага, дитя, отдохни, не тренируйся».       Проклятье.       Хикари рванула к выходу из храма. Ноги несли её по знакомому пути — к сараю за храмом, куда бабушка складывала старые вещи и сушёные травы. Дверь поддалась со скрипом, и тьма сомкнулась вокруг неё.       Она шарила руками в темноте, перебирая мешки, тряпки, коробки, пока пальцы не наткнулись на знакомую ткань.       Оружие. Её клинки, заботливо перевязанные бечёвкой.       Бабушка Тосиэ отобрала их, чтобы Хикари не тренировалась, — а теперь они были единственной защитой.       Но прежде чем она успела вдохнуть облегчение, позади послышался мягкий шаг.       — Нашли?       Голос знакомый, ленивый, почти скучающий.       Хикари резко развернулась, выхватывая один клинок из ножен. Лунный свет, пробившийся сквозь щели в крыше, скользнул по лицу Доумы.       Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы аккуратно собраны, одежда безупречно чиста — ни следа крови, ни намёка на то, что творилось в той комнате.       Только у края его губ всё ещё тянулась тонкая алая капля. Он лениво вытер её пальцем и зевнул, как ребёнок, которому помешали спать.       — Вы… — голос Хикари сорвался. — Вы ели людей…       Доума склонил голову набок, словно обдумывал услышанное. А потом тихо рассмеялся — не громко, не безумно, а чисто, как журчание ручья.       — Ах, Хикари-сан… — он вздохнул почти ласково, — вы до сих пор считаете меня человеком?       Эти слова ударили сильнее, чем любое оружие.       — Вы… чудовище, — прошептала она.       Доума шагнул вперёд. Всего один шаг — и пространство будто сжалось, воздух стал вязким, душным.       — Возможно, — сказал он тихо. — Но в этом мире нет ни монстров, ни людей. Есть только те, кто живёт… и те, кем питаются.       Он приблизился настолько, что Хикари почувствовала его дыхание — холодное, почти неживое.       — Вы многое про меня знаете… — она сжала клинок крепче, пятясь к стене.       Доума качнул головой и прикрыл рот веером. На его лице не дрогнуло ни единой мышцы, но взгляд был изучающим, цепким.       — Ах… всё благодаря вашей милой бабушке, Хикари-сан, — произнёс он мягко, будто рассказывал о погоде. — Такая добрая женщина. Так много поведала мне о вас… о трагедии вашей семьи… о сестрёнке… о вашем первом браке.       Он вздохнул, как будто ему действительно было жаль.       — Вы столько страдали. Вы ведь сильная, да?       «Ты сильная, Хикари, — голос отца прозвучал в голове так отчётливо, будто он стоял рядом. — Сильнее, чем ты думаешь. Запомни это, когда станет тяжело».       Тогда, за день до смерти, он обнял её на прощание и шепнул на ухо эти слова. Она не придала им значения — думала, отец просто утешает после ссоры с матерью. Теперь они врезались в память раскалённым железом.       «Сильная…» — но почему тогда она не смогла защитить их? Почему стоит здесь, дрожа перед демоном, державшим веер её матери?       — Замолчите! — выдохнула Хикари и рванулась вперёд.       Клинок рассёк воздух. Но Доуму уже не было на том месте.       Он перемещался быстро, слишком быстро — движения резкие, но плавные, как у тени, что ускользает из-под пальцев. Каждый её выпад натыкался на пустоту.       Хикари начинала задыхаться. В боку жгло, будто там всё снова разорвали изнутри, — свежая кровь уже пропитывала повязку. Мир двоился, стены дрожали, и всё, что оставалось, — упорство и ярость.       Но тело не слушалось. Колени дрожали, клинок стал казаться невыносимо тяжёлым. И в какой-то момент Сато споткнулась, чувствуя, как силы окончательно оставляют её.       Она уже падала на пол — но удара не последовало.       Чьи-то руки поймали её. Лёгкие, но сильные — как будто удерживали не человека, а сухой листок, сорванный ветром.       Хикари слабо приоткрыла глаза. Лицо Доумы было слишком близко — безмятежное, как весеннее небо. Он склонил голову чуть набок, рассматривая её, словно редкую бабочку, случайно попавшую в его ладони.       — Тише… тише, — прошептал он почти ласково, отбрасывая её клинок в сторону. — Не тратьте силы. Они вам ещё пригодятся.       Он коснулся кончиками пальцев своих губ, размазав по ним каплю застывшей крови той девушки. А затем… аккуратно провёл этими же пальцами по губам Хикари, словно ставя невидимую метку.       — Теперь… вы похожи на неё, — произнёс он тихо, будто делился самым сокровенным секретом. — Красиво, правда?       Мир качнулся, и тьма накрыла её. Последнее, что Хикари почувствовала, был запах железа и ледяное дыхание, скользнувшее по щеке.

***

      Разум медленно возвращался, словно Сато переключалась в реальность откуда-то издалека. Сначала — запах. Слишком резкий, сладковато-приторный — лотос, смешанный с чем-то железным, металлическим. Затем — холод ткани под пальцами.       Она открыла глаза.       Комната была светлой, просторной, почти безупречной, но в ней чувствовалось что-то неуловимо чужое. Воздух казался неподвижным, застывшим.       Только один звук — лёгкий, едва слышный.       Щёлк. Щёлк.       Хикари повернула голову и увидела его.       Доума сидел рядом, поджав одну ногу, в руках — раскрытый веер. Он лениво обмахивался, глядя на неё так, словно всё это было частью игры. Капля крови всё ещё тянулась по краю его губ, но он не спешил её стирать.       — Наконец-то… — голос был тихим, почти мурлыкающим, — вы решили вернуться, Хикари-сан.       Он закрыл веер и чуть склонил голову набок.       — Вы спали целых… два часа и тринадцать минут. Я даже начал скучать.       Хикари резко села, но тут же зашипела от боли в боку. Повязка была новой, аккуратной, чистой. Доума заметил её взгляд и небрежно махнул веером:       — Не волнуйтесь. Я позаботился о вас. М-м-м… хотя, скорее всего, вам неприятно осознавать, кто именно это сделал.       Он улыбнулся так искренне, что улыбка показалась совершенно невинной.       — Но это ведь лучше, чем умереть от потери крови, не так ли?       — Не прикасайтесь ко мне, — голос Хикари прозвучал хрипло, но твёрдо.       Доума на мгновение замер, а затем рассмеялся — легко, звонко, но в этом смехе слышалось что-то неестественное, холодное.       — Ах, как жестоко!       Он облокотился на локоть, опираясь щекой на ладонь, и продолжил почти шёпотом:       — Вы ведь так красиво дрожали тогда… там, за дверью. Вас трясло, как маленький осиновый лист. И всё равно — вы смотрели. Смотрели прямо на меня, Хикари-сан.       Он прищурился, взгляд стал глубже, опаснее.       — И вы даже не отвели глаза.       — Вы… едите людей, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Доума театрально вздохнул, притворно изумлённый:       — Ах… да. Так и есть. Разве это плохо?       Он говорил медленно, словно подбирал слова.       — Люди такие хрупкие, такие красивые. Они умирают так быстро… так тихо. И, знаете, Хикари-сан…       Он наклонился ближе, шепнул почти в ухо:       — …они становятся частью меня. Так я их сохраняю. Разве это не милосердие?       Хикари отпрянула, но расстояние между ними всё равно казалось недостаточным. Она чувствовала его дыхание — холодное, почти лишённое тепла.       — Вы чудовище, — выдохнула она.       Доума замер, затем медленно, нарочито распахнул веер и спрятал за ним улыбку. Но глаза его смеялись.       — Чудовище…       Слово звучало так мягко, словно он примерял его к себе.       — Возможно. Но вы ведь всё ещё сидите здесь, рядом со мной. И… знаете, что самое странное?       Он коснулся её подбородка кончиками пальцев — холодными, как снег.       — …вам не так уж страшно.       Хикари дёрнулась, но он успел уловить движение — слишком быстро. В следующее мгновение его ладонь оказалась у её лица, большой палец слегка коснулся её губ — там, где ещё оставался след крови.       — Она была такая красивая, та девушка с родинкой… — сказал он тихо, почти задумчиво. — Но теперь…       Он провёл пальцами чуть медленнее, будто невзначай, и закончил мягким, страшно нежным тоном:       — …теперь вы красивее.       Хикари застыла, не находя слов. Только сердце глухо билось, отдаваясь в ушах.       А Доума снова откинулся назад, закрыл веер и улыбнулся — как ребёнок, довольный новой игрушкой.       — У нас будет много времени, Хикари-сан, — сказал он легко, будто предвещая что-то большее. — Очень много времени.       Страх не в том, что ты видишь монстра. Страх — когда монстр смотрит на тебя и улыбается, как старый друг.