Прекрасная скоропостижная жизнь!

      Я ничего не хотел бы забыть. Я никогда не пожалею о том, что случилось. Я хотел бы помнить об этом поцелуе до конца своих дней, даже если он больше никогда не повторится.       Никита почесал напряжённую бровь и стёр всё сообщение. «Я ебало тебе сломаю,» — набрал и снова удалил.       Говнюк разбирается в тонкостях общения при помощи треков. Жаль, при помощи рта решать вопросы он был не мастак. Это всё и правда как жвачка, застрявшая в волосах (Никита помнил, каково это: ему в начальной школе не раз залепляли то «Дирол», то репей) — не вытащишь из башки просто так. Только…       «А я ничего бы не стёр».       ***       Всю жизнь Лисин знал, что Савва особенный. Во всех его детских и отроческих воспоминаниях фигура друга была окружена ореолом исключительности. Не только потому что тот был способным, академически успешным, сильным, быстрым. Просто к нему у Никиты всегда было по-настоящему особое отношение вне зависимости от всего.       Никита любил своего весёлого доброго деда, был в хороших доверительных отношениях со своей первой учительницей Ириной Ульриховной, ему нравилась задиристая зеленоглазая Шурка, да и фигуристая скромница Геля на класс младше была ему симпатична, но Савва — Савву Никита обожал.       К нему Никита бежал с любыми переживаниями, с новыми играми, с первыми черновиками коротких рассказов. Думать о нём больше всего и в первую очередь было для Лисина так же естественно, как держать в голове необходимость забежать в магазин за макаронами по пути домой. Хотеть увидеть Савву и быть голодным — вещи одного порядка.       Не было разницы, в каком качестве представал для Никиты Урсегов, была это дружеская любовь или эта, другая. Это мой человек, думал Никита. Я испугался в первые минуты после поцелуя — и всё равно. Мой.       Кстати, Савва мог бы проявить и побольше понимания в понедельник. Лисин, вообще-то, был нецелованный. Он обосрался бы от близости с кем угодно, не только с Урсеговым. Естественно, он не знал, с какой стороны подступиться к теперешней ситуации. Это тебе не Шурка Вишневская, которая отшила Никиту столько раз, что в нём не осталось ни крупицы страха перед её отказом. Он даже не был уверен, что подкатывал к ней всерьёз, с надеждой услышать «да».       Иными словами, Никита мог пережить отказ — чей угодно. Только не Саввин.       Потому что Савва — это, ну, другое дело.       Так что писать ему было ну очень страшно.       Когда во вторник Савва не пришёл в школу, Никита не удивился, но забеспокоился. Может, конечно, он и просто так не пришёл, как обычно, а может, это из-за Никиты? Вот уж не хотелось бы.       В пересменку взволнованный Лисин подсел в столовой к хмурой задумчивой Шуре.       — Что на обед? — поинтересовался с напускной бодростью.       Вишня молча подтолкнула к нему поднос с котлетно-пюрешной тарелкой и двумя засахаренными булками. Никита вытащил из сумки яблоко и, ткнув пальцем в одну из булок, спросил:       — Меняешь?       Всё так же молча Шура приняла из его рук румяное яблоко и подвинула поднос ещё ближе. Что-то с ней было не то.       — Саш, ты чего, — осторожно начал Лисин. — Дома что-то?..       — Ты давно Урсегова видел? — выпалила Вишня вдруг. — Он тебе что-нибудь говорил? Странное?       Выторгованная булка встала поперёк горла. Еле как справившись с превратившейся в наждак сдобой, Никита промямлил:       — Дак… Видел вчера. Ничё… Такого. А что? Тебе что-то говорил?       Шурка посверлила друга глазами несколько секунд, а потом внезапно и энергично принялась за еду.       — Нет, — с набитым ртом ответила она. — Ничего.       Лучше, решил Никита, ничего пока не говорить. И не спрашивать. А то мало ли. Он снова взялся жевать, не отрывая от Саши непонимающего внимательного взгляда. Подруга выглядела иначе, чем всегда: младше и светлей. Может, ей запретили краситься в школу? Типа, мамаша взбунтнула и отобрала все Шуркины карандаши и флакончики? А ещё…       — Ты постриглась что ли?       — А? — Вишня на секунду замерла, смутилась. — Да… Поняла, что зря старалась. Так удобней.       — Так лучше, — покивал Лисин. — И без твоего этого… Енотового камуфляжа… Без обид.       Сашка пожала плечами.       Никита мялся. Вдруг Савва вчера, незнамо почему, пошёл после всего к ней? Рассказал ей всё? Или — сознание с реверансом подложило гадкую картинку — решил смыть с себя неоднозначное впечатление от поцелуя под водопадом ласк давно влюблённой в него одноклассницы?       Он наклонился к Вишне чуть ближе и зачем-то её понюхал. Видимо, надеялся, что нос ему подскажет, было у неё с Урсеговым или нет.       Заметив Лисинский жест, Саша дёрнулась, словно от горячего утюга, в сторону, рявкнула:       — Нормальный?!       — Извини, — виновато и натянуто улыбнулся Никита. — Чё-то это…       — От меня… Странно пахнет? — всё ещё нахмуренная, но не по-злому, а как-то встревоженно, Саша спросила тихо. — Неприятно? — Да нет, — растерялся Никита. — Нормально, шампунью какой-то.       — Шампунем.       — Ну да. А чем должно?       — Просто мне как-то сказали, — она неловко пожала плечами и ещё понизила голос. — Что от меня… Пахнет.       — Что? Не слышу, чем?       — Бомжатней, — Саша вдруг огрызнулась, вспыхнула, встала резко со стула, едва не опрокинув его. — Урсегов твой мне так и сказал: от тебя лабёт бомжатней.       Она неловко подхватила сумку и заторопилась на выход. Никита растерялся ещё больше. Злить Сашу, несмотря на всплывшие из ниоткуда смутные подозрения, он не хотел. Подскочив и прихватив с собой опустевший поднос, он припустил за розовой макушкой:       — Когда это он тебе такое сказал?       — В девятом классе, — оскалилась Шура. — До сих пор бесит.       — Так он… К тебе не заходил вчера?       На мгновение задержавшись в двустворчатых столовских дверях, Вишня метнула в Никиту «ты-совсем-идиот?» взгляд и замогильно ответила:       — Нет.       Никита почувствовал, как ледяная рука, сжимавшая его кишки в кулак, отпустила. Да уж, подумал он, скребя затылок, неловко вышло. Шурка обиделась, наверное.       Что на него нашло вообще? Это щас, типа, ревность была?       — Пиздец, — нечаянно вслух выругался Лисин.       И ловко увернулся от тряпки, запущенной в него разъярённой мойщицей посуды.       ***       Если бы у Никиты нашлась ещё хоть одна чистая футболка, он бы пошёл сразу к Савве. Честное слово. Но их не было. Поэтому он сидел на своём неудобном диванчике в одних трениках и грыз ногти.       Он много чего переделал за неделю. Помыл полы, переписал всё, что Савва обхаял в его новом рассказе. Ходил каждый день в школу, в отличие от некоторых. Готовился к ЕГЭ. К позднему пятничному вечеру никаких дел не осталось. Отвлечься было нечем.       На письменном столе стояла в простенькой деревянной рамке фотография Никитиных родителей. Он их не помнил и не знал наверняка, какими были их отношения, но на снимке они выглядели влюблёнными и счастливыми. Мама в лаковых сапожках сидела на папиных коленях, обхватив его обеими руками за шею. На фоне происходил какой-то праздник, но лиц гостей не разглядеть, в свете вспышки — только эти двое. Смеются. Они были совсем не похожи: папа был серьёзным молодым патлатым ректором МАГУ в рубашках и галстуках, поклонником группы Кино, а мама — дочкой пузатого криминального авторитета из Питера с модным макияжем и в заграничных брендовых нарядах. Дед рассказывал Никите о них, когда приходилось к слову, и Никита знал, что они встретились совершенно случайно когда-то на вокзале в Москве, оба спешили на свои поезда, и папа спрятал свои наручные часы в карман, чтобы спросить у красавицы с яркой причёской, который час. Никита знал, что мама тогда пропустила «Ласточку» до родного Петербурга и поехала в Мурманск со студентиком, которого видела впервые в жизни. Им пришлось здорово побороться за своё счастье, и прошёл не один год, прежде чем им удалось пожениться. Мамин отец, по словам деда, до самой смерти был против их брака и не признавал их союз, даже когда у них родился ребёнок.       Никитины родители умудрились как-то преодолеть все препятствия на пути к их общему счастью. Хотя помешать им пытались огромное расстояние между городами, злобные криминальные дядьки из бандитской столицы, разница в статусе, ещё чёрт знает что — и у них всё получилось! Даже, господи, прости, умереть в один день.       А Никита и Савва не могут преодолеть обыкновенную юношескую неловкость. Не могут даже заговорить.       Позор!       Никита тряхнул головой. Мама, папа, я вас не подведу. Я тоже буду бороться. Щас начну.       Он вынул из кармана телефон и написал, для начала, Шурке. Потому что прежде чем идти выяснять отношения с человеком, которого ты поцеловал, нужно постираться. А у Саши как раз есть старенькая, но рабочая стиральная машинка, и живёт она совсем рядом.       Никита:       вишенка не вели казнить! оооочень надо постираться, пустишь?       Саша ответила через минуту:       Ну заходи, я дома.       Через двадцать минут Лисин стоял возле Сашиного подъезда и ждал, когда она спустится, чтобы открыть: домофон у неё не работал отродясь. Никита часто забегал к ней постирать, как сегодня, или зашить дырку в подмышке, или постричься; всякий раз он что-нибудь Шуре приносил, хоть «Дошик» говяжий, хоть шоколадку, хоть шампунь, если попросит. Сейчас в кармане у него болтался «Твикс», один на двоих. Ему было немного стыдно за вторничную сцену в столовке, но, во-первых, не настолько стыдно, чтобы покупать по целой шоколадке на рыло, а во-вторых, Никита понимал, что на Савву она злится всё равно сильнее, так пусть он и откупается. Никита не говорил Вишневской, что она воняет. Так что одной палочкой обойдётся.       Дверь пиликнула и со скрипом отворилась, и Никита прошмыгнул в подъезд. Шура встретила его дружеским объятием. Значит, не злится, подумал Лисин.       — Твои дома? — спросил он, поднимаясь за подругой по лестнице.       — Нет, конечно, — бросила она через плечо. — Пятница же. В гостях где-то.       И поёжилась.       В кармане пиликнул телефон, но Никита не обратил на это внимания. Кто это мог быть? Штормовое предупреждение от МЧС? Рекламная рассылка из супермаркета?       Дома у Вишни было тихо той тишиной, которая бывает в бедных кварталах, в хрущах и девятиэтажках с тонкими ущербными стенами. Соседи сверху топали, слева громко смотрели телевизор, снизу смеялись чьи-то дети, во дворе скрёб сухой метлой дворник.       Никита сложил свои пожитки на пол в две кучки: цветную и белую, как ему давным-давно показала Саша. Сам загрузил первую кучку в стиралку, пока она ставила чайник. На фанерной двери в кухню красовалась дырень от кулака. Ещё пару недель назад её не было, кажется. Никита печально поджал губы. Хорошо, что Шурка прилежно учится. У неё точно получится из этого выбраться. Это даже не вопрос.       — Сахар надо? — окликнула из кухни Вишня.       — Да нет, я это, — спохватился Лисин, вылавливая из кармана батончик. — Вот, тебе.       Саша благодарно кивнула и приняла подношение. Она разлила чай по большим керамическим кружкам с эмблемой «Нескафе» и положила палочки глазированного печенья на две разных тарелки, дополнив каждую бутербродом с варёной колбасой, кетчупом и майонезом. Никита сразу же вцепился в свой зубами. Если кормят, надо хавать. С набитым ртом он прошамкал:       — Шы не обидевашь?       Сашка отрицательно качнула головой:       — Да ты ни при чём. Извини, что быканула.       — А чё тогда не разговаривала со мной всю неделю? — тут уже обиделся Никита.       — Ну, — Шура пожала плечами, замялась. — Всё в кучу как-то. Так себе неделька.       Подняв глаза от клеёнчатой скатерти, Саша вперилась в Никитино лицо каким-то непривычно грустным, многое говорящим взором. Он даже жевать перестал, такой это был драматичный момент.       — Никит, насчёт Саввы, — осторожно начала она. — Мы не общаемся, но…       — Да мы тоже блять не общаемся, видимо, — буркнул горько в ответ, неожиданно для себя захамил. — Чё он тебе опять? Ты неужели ещё мечтаешь, чтобы он тебя вы…       — Это ты, по-моему, мечтаешь, чтобы он тебя выебал! — вспыхнула Шурка, ухнув кружкой по столу. — Ты чё драконишься сразу, как о нём речь зайдёт? Влюбился?!       — ДА! — Никита хлопнул по столешнице обеими руками. — Да!       В ванной запищала, объявляя конец цикла, стиральная машинка. В повисшей неловкой тишине Никита поднялся, шурша скатертью, прошаркал в коридор. Вытащил мокрые вещи из барабана и плюхнул их в пакет — дома развесит. Принялся за следующую партию.       — Мы поцеловались, — как бы между делом, но с огромный внутренним усилием произнёс он, засыпая стиральный порошок. — В понедельник. У меня дома. Потом он ушёл. И мы больше не разговаривали. Я хочу с ним поговорить, но не ебу, как это сделать. Меня бесит это всё, мне плохо, блядь, поэтому я и драконюсь.       Он вернулся в кухню и снова сел на поскрипывающую табуретку.       — Не надо только на меня орать.       Но Шура выглядела совершенно спокойной. Повернув к Никите своё чистое, гладкое, без следа удивления лицо, она проговорила:       — С тобой невозможно по-другому. Ты сам всё время орёшь, — она отправила в рот печененную палочку. — Ещё и грубишь мне, а я, между прочим, трусы твои стираю.       — Машинка стирает.       — А машинка чья?       Никита цокнул. Саша хихикнула.       — Ой, расслабься, Лисин, все влюблённые — долбоёбы. Сама такой была.       Никита запрокинул голову, завыл:       — Чё хоть мне делать-то-о-о!       — Заговорить первым, — просто ответила Шура. — Ему, наверное, тоже трудно. Или, может, у него проблемы какие-то…       — Вот, ты тоже заметила? — перебил Никита. — Что у него крыша едет? Вот прям с начала десятого класса всё по наклонной.       Никита подался вперёд, ближе к растерянно и нервно захлопавшей глазами Шурке.       — Чё с ним такое?       — Эээ… Никит…       — Я за ним хожу-хожу, как дебил, а он вечно непонятно где. И он явно это, — Никита тараторил. — Юзает. Ты замечала? Даже в школу иногда приходит обдолбанный. Я ещё на прошлых выхах его случайно встретил, он приехал на какой-то ваще такой тачке, и от него таааак пахло, как будто, ну, он от мужика ехал!       — Никит, послушай, — Саша вскинула руки, прося друга сделать паузу.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, что-то явно очень важное, и Никита тоже открыл рот, чтобы лучше слышать, что она скажет, но вместо Сашиного откровения раздался скрип входной двери, и в прихожую ввалился хмельной дуэт супругов Вишневских и, судя по всему, какие-то гости.       — Шуркаааа, — позвал голос Сашиного отца. — Встречай!       Саша пронеслась мимо Никиты, тревожно хмурясь. Он пошёл за ней. Не встречать гостей, а самому валить. Саша никогда не позволяла ему оставаться, если к её родителям приходили гости. Никита прекрасно понимал, почему.       — Я тебе завтра занесу остальное, — шепнула Саша, суя Никите в руки пакет с сырым бельём.       — Давай, — протискиваясь к выходу, отвечал Лисин. — Кстати, я не хотел сказать «выебал», я хотел сказать «выбрал».       — Ага, — Шурка закатила глаза и, махнув на прощание рукой, захлопнула дверь перед Никитой, запоздало кричащим «Здрасьте!» народу в прихожей.       Никита вышел на ночную улицу, зябко ёжась. Куртец и толстовка на голое тело будто бы грели хуже, чем если бы он поддел футболку. Но всё же весна спешила наступить, и было уже не так холодно, как неделю назад, когда он пол дня прождал Савву у подъезда.       Если бы можно было вернуться в тот день, Никита поцеловал бы его ещё тогда. Прямо такого, замусоленного и странного, возле падика, средь бела дня. Поцеловал бы и вот так вцепился в рукав — Никита сжал кулак, — и не отпустил бы, пока всё не объяснил.       Что Никита хотел объяснить — сложно сказать. Наверное, что у него всё сердце стало всмятку, что у него желудок не на месте, что он белугой ревел над осколками Саввиной синей кружки, и что он никогда не чувствует себя таким красивым, как когда тот смотрит на него своими дохуя загадочными глазами.       Никита вытащил из кармана спутанные наушники и телефон, чтобы навалить лирики. На экране сияло ошеломительное:       Савва Урсегов:       1 вложение       Спеша, забыв дышать, Никита вставил вакуумные «капельки» в уши и нажал на плэй. Два часа назад! Вот лох, столько дней ждать сообщения и не заметить, когда оно, наконец, пришло.       Он слушал песню, широко шагая домой. Добрался за два повтора. Замер у своей входной двери, ища внутри ответ.        Урсегов, чмо, какой к ёбаной матери «ВКЛ» и «ВЫКЛ»! Почему он такой, блин, вечно сбегающий, в плохом смысле таинственный, страдающий весь?       Я ничего не хотел бы забыть. Я никогда не пожалею о том, что случилось. Я хотел бы помнить об этом поцелуе до конца своих дней, даже если он больше никогда не повторится.       Никита набрал: «А я ничего бы не стёр».       И ткнул на «отправить». ***       Сильно заполдень задребезжал домофон. Никита разлепил глаза насилу. Всю ночь он ждал хоть какого-то сигнала от Саввы, хоть две жирных галочки, означающих, что он прочитал сообщение.       Ничего.       Сашино «Открывай!» в трубке полоснуло по уху.       Это что, конец?       Эта песня что, типа, прощальная?       — Привет, — запыхавшаяся Вишня сжимала в руках пакет. — Ещё не всё высохло, но хоть так.       Никита молча пропустил её внутрь, ковыряя заспанные глаза. Похуй вообще. Не высохло и не высохло.       — Ты спишь что ли? — гостья скинула джинсовую куртку, проходя в комнату.       На ней осталась заношенная футболка, когда-то оранжевая, теперь скорее бежевая, вся в бледных разводах розового — видимо, футболка для волосяных процедур. Шуркин «боб» светился неоном и пах свежеокрашенно. Она прошмыгнула вглубь квартиры и принялась развешивать Никитины пожитки на стульях, батареях, дверцах шкафа.       Хозяин жилища посмотрел на неё задумчиво и удалился в ванную. Умылся без энтузиазма, стянул высохшие на змеевике за ночь трусы и футболку, переоделся в свежее. Вроде, стало получше, но всё равно тяжко и пакостно.       Никита вернулся в комнату, где Саша уже разделалась с бельём и смотрела в окно. Лисин оглядел её, всю какую-то всклоченную, непривычно домашнюю, непохожую на себя.       — Ну это. Написал я ему, — пробормотал угрюмо. — А он молчит.       Шурка помалкивала. Снова орать на неё не хотелось, непонятно было, что спрашивать, что рассказывать, но хотелось, чтобы она ответила хоть что-то. Тем более, что она вся как будто… Знала что-то. И оттого была странной.       — Как думаешь, — снова попытался Никита. — Может, у него есть кто?..       — Савва с Сарычевым спит, — сдавленно произнесла Саша.       Никита ощутил себя кипятильником, окунувшимся в ведро ледяной воды; ему казалось, что он слышит шипение и видит пар.       — Чё? — только и смог спросить он.       Сашины объяснения с трудом доходили до кипятильника-Никиты сквозь водяную толщу. Он начал более-менее разбирать слова, только когда она подошла к нему вплотную.       — Я не знала, как сказать, я вообще не хотела никому говорить, а вчера приходил Игнат, ну, Саввин брат, в школу вечером поздно, тебя уже не было, и я сказала ему, я так испугалась, Никит, я убежала сразу домой…       — Вишневская, ты чё, дура?! — закричал Никита поверх Сашиного дребезжащего голоска. — Почему ты мне сейчас об этом говоришь? Ты только для этого пришла? Почему не вчера? Почему не сразу?!       — Сам ты дурак, — Саша кричала в ответ. — Ты не понимаешь, что о таких вещах всем подряд не рассказывают, что у него могли быть проблемы из-за этого?! Я знаю что ли, что у них там, я видела только один поцелуй! Я не уверена была!       — А щас уверена?       — Да! Я думаю… Кажется.       Шура закрыла лицо руками.       Никита, как зеркало, повторил её жест.       Ему хотелось плакать, но первым раздался Сашин всхлип.       — Как вы меня заебали оба, — прорыдала она. — Грубые, тупые вы идиоты, почему вы как нелюди-то всё делаете?       Никита уставился на Шуру, не смея ответить.       Она никогда не плакала.       — Вы думаете, что всё тааак сложно, а всё на самом деле пиздец как просто! Просто! Пойди и дай ему в морду! И признайся в любви! И соситесь, сколько хотите! Ладно он как урод себя ведёт и бегает ото всех, так ты не будь таким же!       Саша пихнула Лисина со всей дурной силы, пробираясь к выходу. Теряя равновесие, он схватился за её плечо, собрал в кулак тонкую футболочную ткань.       — О, — отвлёкся вдруг он. — Ты её ещё не выкинула?       Футболка с почти стёртым частыми стирками покемоном, тесно сидящая на её фигуре, оказалась вблизи хорошо знакомой. Он сам же дал её Шурке ещё в первом классе, когда на продлёнке девчонки в столовой перевернули её тарелку «в шутку». Бедная Саша, вся в подливе, даже тогда не ревела. Но Никите было её жаль, и у него как раз была запасная футболка — немного потная после физкультуры, но ничего. Они с Саввой, как рыцари, проводили её домой тогда в первый раз. Это был день, когда они подружились.       — Не выкинула, — передразнила Саша, вытирая разбухший красный нос. — Я вообще-то умею дорожить дружбой. Вы только нихуя не умеете. Оба. Я о вас забочусь, храню ваши секреты какие-то ебучие, таскаю вот за тобой твоё помытое шмотьё, а ты на мне срываешься ещё! Хоть бы раз спасибо сказал.       Она оделась, спешно сунула ноги в незашнурованные кроссовки. Выходя, бросила:       — Мне надоело это всё. Вы оба. Идите в жопу. Вместе.       Онемевший и пристыженный, Никита ещё несколько минут стоял, пытаясь собрать себя в кучу, как был, в трусах и футболке.       На него часто орали, в том числе Саша — Особенно Саша! — но никогда прежде она не была так обижена. Пожалуй, подумал Никита, ей и правда пришлось тяжело со всеми этими событиями. И, пожалуй, будь Никита на её месте, он вообще тут же бы помер. Так что, наверное, можно простить ей и вспыльчивость, и скрытность, и даже то, что вчера она таки съела обе палочки «Твикс» под шумок, хоть и прикинулась, что делится.       Но Сарычев! Но Савва!       Вот это новости! Что же делать!       Никита схватил телефон и набрал заветный номер.       К его ужасу, в трубке ему сообщили, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.       Получается, остаётся только Шуркин план, решил Никита, прыгая в джинсы и на ходу выбирая более-менее сухие и похожие между собой носки. Скажу ей потом, что она права, и куплю ей большой «Сникерс», а может, два — если всё хорошо пройдёт.       ***       Он бежал так, что отбил себе все пятки, собрал по пути каждую лужу и сшиб с ног и проклял, по крайней мере, треть населения Мурманска.       Пожалуйста пожалуйста пожалуйста будь дома. Савва, я тебя люблю, я тебя зацелую, только окажись дома. Савва, ради бога. Савва, ты…       — СУКА!!!       Никита бросился вперёд, едва открылась входная дверь, с размаху ударил кулаком, не глядя; попал в плечо. Савва пошатнулся, но не отошёл, не дал сдачи, не побежал. Замешкался. Никита орал.       — Сука! Трус!       Он продолжал лупить вслепую, зажмурившись. Савва пытался оборониться, отпихнуть его, но не выходило. Простуда ещё не отступила, ослабшее тело слушалось плохо. Урсегов, обычно не дававший другу форы в шутливых и всамделишных приятельских спаррингах, проигрывал.       Оба упали на пол и принялись кататься в пыли и кошачьей шерсти, пихая друг друга кулаками, куда придётся: то в нос, то в бок, то в ухо.       — Да ты чё. Да… Бл. Отвали! — Савва брыкался, пыхтел, работал ногами.       — Пошёл на хуй! — со слёзным надрывом кричал Никита. — Я блять! Я же в тебя правда влюбился! Я так старался! Какого хрена! Какой-то старый хрыч! И ты вообще! Куда ты! Как пиздюк заныкался! Так тупо! Я так… так!..       Драка постепенно перешла в обессиленную возню. Двое расцепились, отпихнули друг друга, вытянулись, усталые, на полу.       — Чего ты, — сквозь одышку спросил Савва. — От меня хочешь? Весь в слезах, Никита прохрипел:       — Ну, чтобы ты не мудил… Сав, я не знаю, у меня эти, чувства.       — Да я понял.       — Хуль ты понял, — всхлипнул-хмыкнул Лисин. — Если я сам ничё не понял ещё.       — Так ты — другое дело, — беззлобно парировал Савва. — Ты тупой.       Никита хотел было снова сжать кулак, но не вышло: помешала чужая ладонь — в его. Он стиснул Саввин руку, слабо понимая, когда начал её держать. Большим пальцем Урсегов гладил основание его кисти, тенар. Это не было странно или неловко. Оба сколько-то помолчали.       — Извини, что я тебя поцеловал, — топорное Никитино.       — Это я тебя поцеловал. Извиняться не буду, — Саввино наглое.       — Я знаю про Сарычева.       — Откуда?       — Шурка сказала.                   — Вот пизда.             — Сам ты пизда, она помочь хотела.       — А она откуда знает.       — Видела вас.       — Аа. Ну, — Савва замешкался. — Тебе. не противно?       Никита почувствовал, как Саввина влажная прохладная ладонь слегка дёрнулась, когда он задавал этот вопрос. Но не разжал пальцев.       — Нет. Я тебя с садика знаю, помню, как у тебя был ротавирус, кстати…       — Иди в сраку, а!..       — Да погоди, — Никита мягко хохотнул. — Я имею ввиду, мне не может быть от тебя противно. Ты, как бы… моё. Всё.       Он расцепил их руки, но только чтобы перекатиться на бок, поближе к Савве, и нависнуть над его страдальческим лицом.       Румяные температуристые щёки, маслянистые карие глаза и приоткрытые от невозможности дышать через нос губы. Прилипшая ко вспотевшему лбу чёлка. Чёрные волоски на висках, свернувшиеся в нежные завитки; бегущие к ним из уголков глаз блестящие слёзные дорожки.       — Кдасиво, — выдал Никита, страшно влюблённый, страшно довольный собой за то, что смог вспомнить и сделать отсылку к их с Саввой детскому, ласковому.       Урсегов смутился:       — Уйди, я болею.       — Я б тоже поболел, — весело отозвался Никита. — В понедельник пробник по обществу, а я как раз его рот ебал.       Он наклонился к самым Саввиным губам:       — Поделишься бациллой?       И прежде, чем тот смог хоть звук произнести в ответ, смачно, любовно, горячо поцеловал.       На этот раз Савва не просто не оттолкнул его. Он целовал в ответ.