sing me to sleep.

Oh simple thing where have you gone? Чонин водит прутиком по песку, вырисовывая узоры и напевая песню. Бывает такое, что одна песня пристает и ты никак не можешь выкинуть ее из головы. Это даже не самая любимая и не из недавно прослушанных. В голове крутятся знакомые строки и ты неосознанно подпеваешь песне, что кажется в данный момент настоящим откровением. — Чонин! — доносится с другого конца дороги. Чонин оставляет прутик и плетется к хену. — Минхо, да твой комплекс старшего брата не шутки уже совсем, — качает головой Хенджин и цокает. — Заставляешь ждать себя после школы. Хенджин запускает руку в рыжие пряди, лохматит их до боли привычно, а Чонину ничего не остается, как взять его под локоть и состроить жалобное выражение лица, мол защити меня, Хенджин. — Да, хен совсем уже с катушек слетел. Хенджин смеется и, закинув руку на плечи Чонина, говорит Минхо, что заберет младшего к себе. — Забирай, больно нужен, — отмахивается Минхо. — От Джисона есть новости? Чонин мотает головой и опускает взгляд под ноги. Хенджин поглаживает по спине и ничего не говорит. По-своему успокаивает и утешает. В этом и весь Хенджин, в общем-то — не спрашивает и лишнего не говорит. Хотя, все понимает. И с Джисоном все было как всегда. Что тогда в школьное время, что сейчас. Джисон просто человек очень увлекающийся. Он как возьмётся за что-то, так забывает обо всем на свете. В голове одна работа, идеи, искусство, новые и новые идеи. Чонин привык. И на то, что Джисон может не звонить и не писать целыми неделями он закрывает глаза. Он смирился. Но далеко не сразу Чонин стал таким зрелым… или же он просто трус? Джисон ровесник с Минхо и Хенджином. В школе у него были большие амбиции, крупные темные кудри, что ниспадали на глаза, пустой рюкзак и пустая пачка Seven Stars, которую он стащил у отца. Их отношения завязались случайно. Хотя тогда Чонину показалось — судьба. — А дождь не на шутку так разыгрался. У тебя нет зонтика? Они с Джисоном стояли тогда под козырьком, то и дело высовывая руки и собирали на них холодные капли. Чонин на вопрос мотает головой. Он не сказать, что больно общительный, а тут видя перед собой старшеклассника просто растерялся. — Что ж, — Джисон засунул руки в карманы и посмотрел по сторонам. — Какие планы? Клуб рисования все еще открыт можно переждать дождь там. — Извини, мы знакомы? — Чонин развернулся и уставился на Джисона, все гадая видел ли он его вообще где-то. Если бы не одинаковая форма, Чонин бы принял его за студента. — А, прости, — усмехнулся Джисон и протянул руку, — я Хан Джисон. Лучший друг Хенджина. Ты ведь его знаешь, да? Вспоминая это, Чонин представляет перед собой две развилки: первая, в которой он поплелся за Джисоном на второй этаж в клуб рисования и просидел там с ним до вечера и вторая, в которой он в ливень пулей полетел домой и догнал Хенджина, укрывающегося одним желтым пиджаком. Но сколько назад не оглядывайся итог один. Чонин понимает, что выбор он свой сделал. И чтобы не выставлять себя ещё большим трусом ему остается только смириться и жить со своим выбором. — Ладно, давай. Джисон спрятав вытянутую руку в карман сказал подниматься на второй этаж в клубную комнату. Как только они пришли Чонин оглянулся по сторонам: везде постеры из аниме, на полках кассеты и видеопроигрыватель, в углу стояла гитара. — Клуб рисования, да? — Усмехается Чонин и косит взгляд на гитару. — Ладно, сдаюсь это моя клубная комната. Нравится? — Спрашивает Джисон и усаживается на диванчик. — Уютно. Но не помню, чтобы она была в общем списке. — Чонин проходится взглядом дальше по полкам. В стороне стоял винил и чуть правее в рамке автограф басиста из one ok rock. — Была в самом конце. Не хочу чтобы кто-то вступал. Я тут обычно сплю. Чонин смеется и разворачивается от стеллажа к нему. Удивительный Хан Джисон. На вопросы о том, как его до сих пор отсюда не выперли, Джисон сказал, что пишет анализы прочитанного или посмотренного — так и держит ее при себе. Учителя, конечно же, не в курсе. — Значит, никому сюда вступать нельзя? — Тебе можно. Я кстати в одной группе играю. Приходи на концерт. Этот день, день когда они вместе с Джисоном переждали дождь в клубной комнате, стал днем, когда Чонин окончательно смирился с одной мыслью: ему никогда не стать счастливым. Мысль до того печальная и тоскливая. Она неприятно колет под бок и из-за нее собирается влага в уголках глаз. Мысль, что им с хеном никогда не стать счастливыми преследовала с раннего детства. Ведь, как же так вышло: мать бросила их вдвоем в один зимний вечер и погналась за новым мужчиной, даже не обернувшись. С самого начала жизнь будто говорила: «попробуй в следующей». Минхо было пять, Чонину три. Он громко плакал и тянул старшего в ту сторону, куда убежала их мать. В красных туфлях по сугробам. Минхо же стоял неподвижно, хмуро смотрел вперед и с полминуты, взяв Чонина под руки, понес в дом. Воспитывала их бабушка и о матери разговор никогда не заходил. Минхо — было все равно, Чонину… а старший, по правде, и не знал. Но понимал, что Чонин по своей натуре чувствительнее, чем он. Наверняка ему тяжелее. И Минхо хочет сделать легче. Хочет забрать эту ношу и прокричать: «отпусти!» Но Чонин упрямый до жути. — Эй, кто это был? — Минхо влетает в комнату и останавливается прямо перед столом Чонина. — М? — младший стягивает наушники, понимая о чем пойдёт речь. Скорей всего он видел их с Джисоном на заднем дворе. Но вот незадача, об этом ему говорить совсем не хотелось. Не сейчас. — Я все видел. Чонин закатывает глаза и бормочет «потом», натягивая наушники. — Закрой за собой дверь, Минхо-хен. — Мелкий, в глупости не ввязывайся. Минхо его слишком уж опекает. Но Чонин понимает, что это не беспочвенно. Он переживает и заботится о нем. Они ведь остались только вдвоем и только друг у друга. Вдвоём они делают вид, что все хорошо, пока грязнут в болоте под названием «жизнь». А напускная раздражительность и дерзость, можно сказать, досталась от старшенького, поэтому оба привыкли. Чонин даже осознал однажды, что так проще — не показывать настоящих чувств. И неважно куда это приведет. Ведь везде — вязкое болото, если не сугробы. — Что с тобой, хен? — бросает Чонин, открыв холодильник. Так непринужденно и бесстрастно. Будто и все равно. Чонин ведь действительно этому у хена научился. Делать только вид, что все равно. Жаль Хенджин в их жизни не появился раньше. — Я чувствую себя так, будто вечно болею. Может, это душа? — Протягивает Минхо, закинув голову на спинку дивана. — Получается болеть нечему, хен. Минхо замахивается подушкой и берет из рук младшего жестяную баночку с содовой. — У всех живых существ есть душа. Может, расскажешь кто задел твою? — Минхо смотрит на него в упор — никакой реакции. Прикладывает холодную баночку к коленке и Чонин тут же вздрагивает и отмирает. — Никто. — Неужели с тем парнем успели поссориться? Ты только скажи, мы с Хенджином быстро ему- — Хен! — Чонин закрывает лицо ладонями и вздыхает. Почему-то всегда, когда Минхо догадывался о чем-то, к горлу подступал ком и из глаз готовы были пойти слезы. Хоть они с Минхо и не были из тех, кто любит по душам разговаривать и сердце изливать — такие простые разговоры выводили на эмоции. Чонин чувствовал себя безопасно с хеном, чувствовал себя дома, которого у них никогда не было. В окно пробрался осенний ветер. Он подбирал листы тетради, шуршал где-то вдалеке, и совсем не успокаивал. Минхо нервно постукивал карандашом о парту и не сводил глаз с тетради по искусству. — Ну, рассказывай. — Хенджин, ты знаешь парня из второго класса? Высокий, черные волосы и брелок белки на рюкзаке. — Обернувшись, проговаривает на одном дыхании Минхо. — Таких пол школы ходит. А зачем тебе? — Мелкий. — Уже? — У Хенджина округляются глаза и сам он чуть не падает со стула, успев в последнюю секунду схватиться за край парты. — Да. Опоздал ты, Хенджинни. Хенджин, поникнув, подпирает ладонью щеку и опускает взгляд на парту. Потом и вовсе закрывает лицо руками. Минхо закусил щеку изнутри, бросая на него взгляд время от времени, «только не плачь, Хенджин, потерпи до дома». Минхо хлопает по спине и наклоняется к уху: — Ну, ничего. Ты еще поборешься за него. Обещаю. Хенджин же ничего не отвечает. Он пропускает через пальцы волосы и ложится на сложенные руки. Занавески колыхались из-за открытого окна и с улицы доносились шум, чьи-то голоса и смех. Минхо собрал брови к переносице. Нет, он точно не даст этому так закончиться. Ведь три года назад, увидев на заднем дворе то, как Хенджин заступился за Чонина, увидев то с какой заботой он потрепал его за волосы и сказал: «они настолько жалкие, что завидуют твоему свету, малыш» — Минхо и шага в их сторону не смог сделать. В тот день он понял, что готов поделить Чонина только с Хенджином. А потом и вовсе позволить забрать, позволить заботиться о младшем. Ведь Чонин — самое дорогое, что есть у Минхо и его главной целью было найти кого-нибудь, кто считал бы также. Минхо заключил сделку с судьбой. «Они завидуют твоему свету, малыш» Но для Минхо с Чонином — детей, которые выросли без любви и веры в людей, все это время единственным светом был Хенджин. И Минхо, вспоминая эти слова, все гадал: ошибся ли его друг в тот день или наоборот как раз таки все понял правильно. Ведь люди, убежденные в своей тьме, чудесным образом исцеляются в присутствии того, кто верит в их свет. Внезапно вместе с осенним ветром в класс влетел кто-то и, заметив Хенджина, обогнул все парты в два шага: — Хенджин, где Енок? — А я откуда знать должен? — Вздыхает Хенджин и поднимает взгляд. — Смотри, уведут, если не будешь внимательнее. Минхо осматривает парня перед собой и чувствует что-то неладное: те же темные волосы, рост чуть выше Чонина, брелок на рюкзаке. А вот и он. Минхо поднимается с места и, взяв Джисона за воротник рубашки, цедит сквозь зубы: — Так вот ты, какой. Если не серьезен к Чонину — бросай. Нечего на стороне интрижки заводить. Енок, кто дальше в списке? Джисон хлопает глазами и уменьшается под грозным взглядом в два раза. — Балда, Енок — подушка Джисона, — усмехнувшись бесцветно, Хенджин тянет Минхо за его пиджак обратно на стул. — Я… мне действительно нравится Чонин. — Проговаривает Джисон, обстоятельно и весомо, смотря на Минхо в упор. — И я настроен серьезно по отношению к нему. Но плохое предчувствие Минхо почему-то никуда не делось. Он только пожал плечами и бросил взгляд на Хенджина. А тот, смотря на Джисона, казалось ничего, кроме разбитого сердца не чувствовал. Минхо задумался: кого это? Кого это, когда внутри что-то начинает отдаваться резкой болью и ломаться так ощутимо и реально, на раз два. Минхо ощущает похожее, когда при нем у Чонина случается приступ или когда Чонин плачет. Сквозь небольшие витражные окна падал свет, оставляя большую часть мастерской во тьме. По лицам скользил свет от ночных фонарей. Он бегал по скульптурам, фрескам и картинам оранжевым цветом. Мастерская была захламлена художественными инструментами, сохнущими работами и макетами. Для Хенджина запах краски был слишком привычным, как и мозоли на пальцах. Вместе с Минхо они пытались довести свои наброски с натуры до совершенства. На это могла уйти и половина ночи, но на то это и соперничество. Хоть и не совсем обычное. Ведь в их не сговоренном соревновании они оставались друзьями. — Почему ты не хочешь бороться? — А почему я должен? — в ответ спрашивает Хенджин, и его карандаш зависает над холстом. — Ты забыл наш план? Помочь Чонину расстаться с Джисоном, вернуть его к нам и переехать в Пусан. Минхо иногда слетал с катушек. Но Хенджин привык. — Говоришь так как будто Чонин не человек, а вещь. Минхо обычно в таких ситуациях закатывал глаза и брал за воротник рубашки, то ли спрашивая, то ли утверждая из раза в раз одно и то же: «ты же любишь Чонина». Конечно, Хенджин любил и любовь его была безгранична, как море в Пусане. Любил парня, которого уже свела судьба с другим два года назад. Хенджина винили в том, что он слабохарактерный, слишком добрый, и что любовь его лицемерна. Но он не мог по-другому. Он желал Чонину только счастья. И если он найдёт его в другом — Хенджин не будет мешать. Будет оставаться рядом, пока ему позволит время. В один из зимних дней, когда все ушли на каникулы, а Минхо попросил Хенджина сходить вместе с Джисоном и Чонином на концерт, о котором младший мечтает уже вторую неделю, пошёл очень сильный снегопад. Точно как в Саппоро оказались. Изначально Минхо хотел пойти с ними — не доверял Джисону, но слег с температурой и слезно настойчиво попросил Хенджина сходить вместо него. Он не стал отказывать, потому что отчасти тоже волновался за Чонина. Джисон ведь был довольно-таки непростым: ветреным, непостоянным, у себя на уме, своевольным, часто оставлял где-то Чонина, часто забывал о встречах и свиданиях. Но как бы там ни было, чувства Хенджина к младшему Джисон как-то заметил. — Как давно? — только и спросил Джисон, пока они ждали Чонина, укутавшись в тёплые шарфы и спрятав руки в карманы. — Два года. Но я не собираюсь у тебя его отбирать. Снежинки опускались на шарф и шапку, медленно и кружась. Вьюга постепенно стихала. — Я знаю. Вот так и поговорили. Хенджин привык во всем уступать Джисону. И против него он бы ни за что не пошёл. Думал: а чем он лучше, чтобы так отчаянно стоять на своём? С наступлением холодов все дороги подмерзли и воздух щекотал кожу. Чонин шёл к ним навстречу миллиметровыми шагами, боясь поскользнуться на снегу. И Хенджина и Джисона ужасно забавлял его огромный пуховик и нарочитая осторожность. Все это вызывало умиление и желание сгрести Чонина в охапку, чтобы тот уж наверняка не упал. Или же, что лучше: уберечь от падения, не разрывая объятий. — Ты же понимаешь, что должен оберегать и ценить его как ничто другое в своей жизни? — Конечно, понимаю, Джинни. Чонин знал, что всегда был лишь в шаге от своей счастливой жизни. В жизни, в которой есть человек, готовый выслушать все переживания даже поздней ночью, человек заботливый и искренний. Чонин знал, что всегда был лишь в шаге от Хенджина. И пока Хенджин со стороны наблюдал, Чонин падал в бездну все глубже. И с каждым метром все больше казалось — пути назад нет. Чонин до сих пор ничего не знает о любви. Да, ему 23 и он давно окончил школу, но до сих пор путает любовь с привычкой. Наверное, по-настоящему его любит только Хенджин. А он Хенджина. Наверное. Он и сам не понимает, потому что знает — когда Джисон вернется из тура они снова будут вместе и снова будут играть уготовленные им роли. Будут выжимать из их отношений все, что осталось. — Не хмурься, — тихо, соответствуя атмосфере в спальне, произносит Джисон, водя большим пальцем по складке между бровей, — морщины будут. Он перебирает тёмные волосы, оставляя где вздумается поцелуи. Оставив такой над верхней губой, Чонин отвечает. Совершенно не спеша, нежно. Одной рукой он водил по спине, другой сжимал талию. — Я не хочу… — произносит Чонин тихо и как только Джисон отнимает голову от его плеча, проговаривает как можно быстрее, зажмурив глаза: — Не хочу, чтобы ты уезжал. — Поехали со мной. Сперва может показаться, что это Чонин нуждается в Джисоне. Но все было с точностью наоборот. Таким людям, как Джисон нужно было просто место для передышки, место, чтобы отдохнуть и физически и ментально. И Чонин был для него как гавань. Безопасный остров. Довольно эгоистично, но как бы Чонин не хотел закончить это — не мог. Джисон ведь был на пике своей популярности. С ним хотели все сотрудничать и одним за другим предлагали выгодные контракты. Чонин переживал, что расставание сильно ударит по нему и гений соберёт все свои вещички и помашет Джисону ручкой. Что если Джисон и вовсе откажется петь? Чонин представлял самые страшные сценарии и одного не мог понять: он момент оттягивает или просто не умеет любить? Но в чем Чонин точно не сомневался так это в своей гордости. На все предложения Джисона поехать с ним он отвечал: «нет». Потому что понимал: это другая страна, другая обстановка — все, что ему останется, так это начать зависеть от Джисона еще больше, чем обычно, все что он будет делать — это сидеть дома и ждать его к ужину с приготовленным мисо супом, который с каждым днем станет только лучше. Сколько раз он хотел собраться с силами и сказать, что хочет расстаться, столько же раз и сдавался, поддавался обстановке, подростковым чувствам; в голове постоянно всплывал тот концерт Джисона. Чонин увидел его тогда на сцене впервые. До безумия красивый, недосягаемый он стоял под светом прожекта, обхватив двумя ладонями микрофон, он пел искренно, с особой энергией, как японская рок звезда 2000х. С Джисоном он с шестнадцати лет. Они были друг у друга первые во всем. За это время они только один раз расстались, но быстро сошлись. «Моя жизнь просто второсортная слезливая драма», думал Чонин, стоя у подоконника и смотря в глубь темноты. Драма, в которой главный герой, ошибочно полагая, что счастье не дается никому просто так и за ним нужно гнаться как не в себя — упустил из виду то, что было у него перед носом все это время. С улицы потянуло прохладой. Чонин высунулся из окна и повернул голову вправо. Виднелся знакомый силуэт. По, какой бы там ни было случайности, Хенджин жил в следующей двери от него. Снимал такую же небольшую комнатку с планировкой один в один. Его темные волосы перебирал ветер, задумчивый взгляд никуда не падал. Такой одинокий. В нем Чонину казалось все таким знакомым и близким. «Что же я делаю», запоздало одергивает себя он и закрывает окно. Конечно, он любил Джисона. До определенного момента он был для него всем. — Давай переедем в Пусан. Держа его руку в своей, произнес как-то раз Джисон. Они гуляли вдоль набережной и бросали камни в воду. — Зачем? — усмехнулся Чонин. — Портовый город, свежий воздух. — Джисон развел руки и потянулся. — Так будет лучше для тебя. Чонин улыбнулся и опершись руками о парапет смотрел на луну, восходящую на звездном небе. Говорить с Джисоном о неосуществимом, невозможном, о том, что в принципе трудно представить, стоя на бетонном выступе, возвращало в реальность. Куда бы они не переехали — Джисона все равно не будет рядом. Тогда какой во всем этом смысл? Хотя… даже не это волновало Чонина. Он понимал, что уже просто не может представить свою жизнь без Хенджина в соседней двери. Джисон писал музыку. В его голове всегда были сто и одна идея, его называли гением и тузом компании. Он был по уши в работе и всегда в разъездах. В очень долгих командировках, от месяца до трех. И в одну из таких все пошло наперекосяк, когда Чонин вдруг осознал, что плакаться Хенджину в жилетку вошло в привычку. Он мог прийти к нему в любое время и Хенджин всегда был дома, буквально в следующей двери. Это ведь была идея Джисона переселить Хенджина в соседнюю квартиру, чтобы пока он был в разъездах, за Чонином присматривал его близкий друг. Чонин думал, какая же это ответственность и ноша: видеть и понимать, что тебе все доверяют и не дают право на ошибку. — Я никуда не уйду, я рядом, — говорил Хенджин, приглаживая каштановые волосы. Чонин прижимался к его груди и дыхание понемногу выравнивалось. Приступ опять сходил на нет. Его окружил запах одеколона Хенджина, запах чего-то пряного с кухни. Слушая то, как бешено стучит сердце старшего, он обвил руками его талию. В отсутствие Джисона приступы были еще чаще, чем обычно. Так у Чонина всегда под рукой был бумажный пакет и Хенджин. — Все хорошо, — повторял Хенджин, водя по спине. Да, с Хенджином и правда все становилось хорошо. И эти объятия Чонину ни за что не хотелось разрывать. Он устраивает голову на его плече и прикрывает глаза, слушая лишь музыку, что доносилась из наушников, брошенных на диване. Он слишком цеплялся за присутствие Хенджина в своей жизни. Настолько отчаянно, что эти всеобъемлющие чувства вытесняли привязанность к Джисону. Бывало и такое, что Чонин просыпался в квартире Хенджина не помня даже, как сюда попал. Но все о чем он мог думать это о взгляде старшего, отведенным в сторону и все время вопрошающим: «скажи, что мне сделать, чтобы облегчить твою боль?» «Просто перестань врываться в мое сердце, Хенджин» Из-за приоткрытых штор выглядывали лучи солнца. Чонин понял, что он в квартире Хенджина по серым занавескам и по картине Мунка в углу. Чонин ложится на другой бок и, вынув руку из-под одеяла, кладет на спину Хенджина. Тот бормочет что-то и, перевернувшись на спину, спрашивает, не разлепляя глаз: — Что хочешь на завтрак? Чонин улыбается, смотря за тем как дрожат ресницы и лениво двигаются губы. Такой сонный. Почему же его так хочется поцеловать, а потом сделать вид, что ничего не было, просто сделать вид, что обоим приснилось. — Я поздно пришел, да? Хенджин переворачивается на бок и моргает пару раз, кажется начинает просыпаться. — Все в порядке. Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть. — Хен опять ворчать будет. — Он только и делает, что ворчит. Старик совсем. Чонин смеется и пододвинувшись на кровати обнимает Хенджина за плечи. Тот не сразу, но отвечает, обвивает руками за талию и кладет подбородок на плечо. — Мм, — сонно протянул он, щипая Чонина за бока, чтобы побыстрее отпрыгнул на свою половину кровати. — Объятия в постели. Джисон бы мне позавидовал. — Можешь написать ему прямо сейчас. Забавно посмотреть на то, как он по середине тура возвращается в Сеул. Чонин ловит руки Хенджина в свои и забрасывает ногу через бедро. Кажется, щекотки он бояться перестал. Это как-то даже расстроило Хенджина. — И правда забавно. Он тебе не писал? Чонин мотает головой и улыбается грустно. На завтрак они пожарили тосты. — У него опять был приступ. — Хенджин ставит стаканы на стол, покрытый стеклом и разворачивается за чайником. — Это уже второй за месяц. — Подперев рукой щеку, говорит на это Минхо. И кивает на чай, поставленный перед ним. — Как думаешь, это может быть из-за, — Хенджин, задумавшись, дует на горячий чай, пытаясь остудить, — ну, травма из-за того что случилось… Минхо только пожимает плечами. — В детстве Чонин был той еще плаксой. С дыханием проблем не припомню. — Просто, он как будто думает, что его бросают каждый раз, как Джисон уезжает. Минхо смиряет Хенджина взглядом. Бесстрастное и холодное выражение лица. Хенджину хочется по нему ударить как-нибудь, привести в чувство. Зачем делать вид, что все равно? — хотелось прокричать на весь дом. Хенджин отворачивается к окну. Сегодня моросило. Хотя ещё вчера выглядывало солнце. Ветер тряс ветви деревьев, капли скатывались по окну ручьями. — Джисон его не бросит. — Сухо проговаривает Минхо. — В этом-то и проблема, Хенджин. Утомленный вид врасплох проиграет пустом месту рядом на большой, двуместной кровати, которую они вместе выбирали когда-то. Вместе с Джисоном. Чонин, как и всегда, не может заснуть, хоть и устал. Удается быстро уснуть, только когда Джисон дома. Эффект плацебо. Чонину так плохо. Просто душно находиться в проветренной и одинокой комнате, в этих четырёх стенах, что пропитаны их разговорами, чувствами, от которых теперь ничего не осталось. В очень редкие дни, когда Джисон не думает о работе, когда не в разъездах и когда гитара стоит одиноко в углу, он отсыпается до обеда, а Чонин в соседней кофейне покупает два айс американо. И никто не нуждается в признаниях, потому что ими были действия. Но Чонину впервые в такой холодный вечер захотелось услышать от Джисона тихое и бархатное «я тебя люблю». Два месяца назад под шум вентилятора они ели горячую лапшу с морепродуктами. Сидели на подоконнике. Джисон, свешивая к полу левую ногу, Чонин, прижав колени к груди. И не спеша они о чем-то разговаривали. — На сцене ты совсем другой. — Я действительно настолько крут, малыш? Чонин толкает в плечо, это не нуждалось в повторении. Джисон неотразим на сцене. Хотя и этих слов недостаточно. Чонин вживую видел намного меньше, чем все его преданные фанатки: в школе пару раз и в родном Сеуле, но каждый раз невозможно было отвести взгляд. В вокале Джисона столько страсти и жизни, он чуть хриплый и свежий. Весь шум вокруг него оправдан. Такие люди, как Джисон притягивают своей аурой. Заметной, весомой. Аура таких людей делала воздух в помещении тяжелее и разреженее. К Хану все тянулись и их, как и Чонина затянуло с головой в этот омут. Вот только Чонин думает, что ему не место в этой реальности все больше. Казалось пропасть между ними становится все глубже. — Скажи это еще раз, любимый, — Джисон улыбается с набитыми щеками и ворует креветку из лапши Чонина. — Думаю, я лучше опубликую это на твоем фан аккаунте «джисон — голос рока». Джисон поднимает взгляд на протянутый экран телефона, где все пространство занимают его большие щеки. Он пытается выхватить телефон из рук младшего. Чонин смеется и улыбается так широко, что начинают болеть скулы. Он только мечтал о счастье и мысль эта грела душу, но все пришло к тому, что он опять на перепутье. Хенджин всегда находился в шаге от него, и это даже не метафора — это реальность от которой Чонин уже в конец устал. Чонин смотрит в окно машины, проносятся деревья, реки, небольшие поселения. Чонину лишь бы на некоторое время раствориться в этом всем: в солнечном свете, в согревающем лете, в песнях из плейлиста Хенджина, которые заполнили салон машины, переключаясь иногда на баллады корейских певцов. Ему бы почувствовать хоть что-то… Чонин отворачивается от окна и всматривается в профиль Хенджина. Светлые короткие волосы, образ, ограничившийся на этот раз лишь небольшими коричневым стрелками, природное очарование и мягкость во всем, к чему он прикасается. Поедем к морю, малыш? Море становится единым целым с небом, чайка улетает в закат, солнце спряталось за облаками, лодка становится всё меньше и меньше, а потом и вовсе маленькой точкой на горизонте. Чонин уверен: Хенджин любит его как в последний раз, любит по-настоящему и просто так. Почему же с этим всегда так сложно смириться? Они бегали по мягкому песку, Хенджин делал фотографии на старый пленочный олимпус. И со всех сторон их обдувает морской бриз. Они расправляют руки, ловя порывы ветра. — Хенджин, веришь нет, но я бы провел так целую жизнь. «Я тоже» Хенджин смотрит за тем, как сильный ветер разлохматил челку, как струится гавайка Чонина и видит совсем мягкую и такую спокойную улыбку. Хенджин подбегает и обхватив его за талию, крутит их вокруг собственной оси под смех Чонина и его попытки вырваться. — Только попробуй меня в море выбросить! А Хенджин и не думал, он целует в макушку и, отняв руки от талии, бежит по песку вдоль побережья, слыша быстрые шаги и звонкий смех за собой. Хенджин не знает зачем уступал Джисону и какой во всем этом он видел смысл. Счастье всегда находилось в шаге от него. Тогда почему же он отступил? Вряд ли он обошел бы Джисона, но в подростковом возрасте он все еще мог бы сражаться. Это легко можно было бы списать на эмоции и гормоны. Не то что сейчас. Сейчас Хенджин не сможет найти себе достойного оправдания рушить то, что стоит так устойчиво. — Ты когда-нибудь думал о перепутьях в своей жизни? — Перепутьях? Чонин поднимается с пледа и, положив голову на сложенные руки, продолжает: — Перед серьезным выбором я всегда представляю два пути. И если так подумать жизнь состоит только из перепутий. Хенджин пропускал через пальцы песок, поглядывая на море. — Есть выбор, о котором ты сожалеешь? Кожу приятно грело солнце, хоть его и затянуло туманная дымка. Подул ветер и где-то задрожала бельевая веревка с белыми простынями. — Я не знаю. — Отвечает Чонин. Он выпрямляется и встречается с карими глазами Хенджина. — Ну, остается только жить с этим. Иначе — никак. Я вот сожалею. — Хенджин улыбается грустно и опускает взгляд. — Сожалею, что не боролся. И ничего ведь не поделать. Они знали, что может случиться: пожертвовать всем и в результате навредить себе или угодить в ловушку чувств и начать все заново. Живи со своим выбором, кричал разум. Не причиняй боль хотя бы Хенджину. Хотя кому как ни Чонину знать — Хенджину он причинил боли более, чем достаточно. У старшего ведь и длительных отношений ни с кем не было. И в один день Чонин осознал простую истину: объятия Хенджина — только для него, теплые слова — только для него, одно существование Хенджина — только для него. Логика не контролирует эмоции. А действия контролировать можно. Хенджин хотел бы обнимать Чонина всю оставшуюся жизнь. Мягкие поглаживания спускались на грудь, они прошлись по позвоночнику и макушке. Гавайка висела на бельевой веревке, обдуваемая лишь теплым ветерком. — Я тебе нравлюсь, да? — Это настолько очевидно, что глупо отрицать. Хенджин не любил, когда перед ним плакал Чонин, потому что его приходилось утешать. Не любил идти рядом с Чонином, потому что их руки то и дело сталкивались. Не любил, потому что каждый раз хотел удержать ее в своей и потому что сердце с каждым днем разрывалось от боли сильнее. И не смотря на это, он позволял Чонину проникать в свое сердце все глубже. Хотя пообещал этого не делать — обещания глупее этого он еще не давал. Хенджин теперь понимает. Все, что у них с Чонином было — обрывок давно умершего времени. Но старые теплые огоньки еще блуждали в душе. И когда смерть схватит Чонина, чтобы опять забросить в пустоту, в тот самый снежный вечер, когда его лишили счастливой жизни, ступая по сугробам в красных туфлях, Чонин ступит туда же только вместе с этими огоньками. Чонину скоро двадцать пять, а он так и не может найти выход из этого лабиринта, не может разобраться в себе, он так и не может решить: переждать дождь в клубной комнате с Джисоном или догнать Хенджина, собирая все лужи по пути. Он опять оказывается на перепутье.