Погибели навстречу

      — Потешаться надо мной вздумал, мальчишка? — сводя густые брови к переносице, Авральд смотрит на него неверящими глазами: лицо Ирзааса, по обыкновению исполненное пренебрежительного легкомыслия, ныне несет выражение почти что почтительное.              — Я пришёл просить исповеди, святой отец.              — Из твоих уст подобно оскорблению, — цедит инквизитор.              Явился глухой ночью, не отряхнув снега с плаща, и ещё смеет чего-то просить. Кроваво-красным шлейфом за рыцарем-копейщиком тянется дурная слава. И не взглянул бы с таким омерзением в его сторону Авральд, не имея чести личного знакомства, что закрепило образ, гуляющий в народе. Перед ним праздный заносчивый муж, не знающий цену крови и отнимающий без счета жизни лишь в угоду собственному удовольствию.              «Не судите безбожников, судите зверей, Верховный Инквизитор.» Авральд мрачно кривит губы: порой в словах герцога можно сыскать проблески истины.              Ирзаас молчит. Лишь внимательно смотрит, кажется, в самую душу. Инквизитору становится дурно — от того веет смертью: будто, сделай неосторожный вдох, и в нос ударит сладкий запах гниения. Впервые за долгие годы его голос вздрагивает посреди стройной череды слов.              — Как бы то ни было, ты оказался здесь по Божьей воле, — в низком рокочущем голосе смирение, — Проходи.              Ирзаас кивает; золото глаз на мгновение вспыхивает недобрым огнём и тут же тухнет. Некоторое время они следуют по коридору в молчании.              — Слышал, Вы поклонник несколько старомодных практик.              Сердце Авральда уходит в пятки.       

***

      — Ты волен кричать.              Ирзаас крепче стискивает зубы в выражении непоколебимого упрямства, граничащего с высокомерием.              — Лить слезы.              И ни на миг его затянутое вязким туманом сознание не посещает мысль об отступлении.              — Каяться в любых прегрешениях и читать псалмы.              Копейщик щурится, силясь припомнить порядок слов, хоть смазанным отражением напоминающий пристойную молитву. Но вскоре оставляет эту затею, поводя крепкими, рассеченными бесчисленным множеством старых отметин плечами, когда его беспокоит сквозной порыв северного ветра.              — И да будут твои молитвы услышаны, дитя.              Растекающийся по стенам небольшой комнаты и тревожащий могильным спокойствием голос звучит особенно цинично, предзнаменуя размашистый удар плети по спине. Свист — и точеные мышцы вздымаются кверху, норовя разорвать огрубевшую кожу раньше времени. Ирзаас давится хрипом и стискивает челюсти до скрежета.              У инквизитора тяжёлая рука. И по меньшей мере глупо было бы полагать, что в духовных практиках снисходительное милосердие одержит верх над беспрекословной верностью праведному труду. Авральд не отказал ему, когда Ирзаас, безрассудный и изуверный мальчишка, отринувший все святое, явился на порог храма за искуплением. И это уже великий жест доброй воли.              Вновь замахнувшись для удара, Верховный Инквизитор позволяет себе очертить глазами смуглую поджарую спину, по которой беспорядочно струится густая огненно-рыжая, почти что красная, грива. «Нет живого места,» — проносится робкая мысль. Но это не слова благоговейного восхищения. Шрамы уродливы, лишены любых смыслов. Подобные им не получить в честном бою. Сплетение рваных ран, рубцов и ожогов образует безобразное корневище, вырождающее нутро того, кто стоит на коленях, корчась от боли. То лишь бессмертная память о каждом поражении, скулящая под кожаными хвостами.              Спина инквизитора тоже покрыта великим множеством отметин. Каждую он подарил себе сам.              Должно быть, Авральд погружается в размышления глубже дозволенного, ведь на языке снова тошнотворная сладость.              — В чем дело, святой отец? — ублюдок ухмыляется. В свойственной ему манере, выставляя ровные желтоватые зубы. Инквизитор не видит его лица, но чувствует это всем своим существом, — Вам меня жаль?              Господь велел любить братьев своих. Господь велел являть им сострадание и милосердие. Так почему же под рёбрами праведника раскаленной сталью клокочет презренная ненависть?              Теперь Ирзаас кричит. Рвёт голос и без того напоминающий скрежет сочленения доспехов. «Не жаль.» Тело, бьющееся крупной дрожью, блестит от пота в скудном свете восковых свечей, тонкие струи крови алыми лентами обрамляют лопатки и изящную линию позвоночника. Звуки ударов слились воедино с надрывными стонами рыцаря.              Ни единая черта на испорченном грузом прожитых лет (но не растерявшем, однако, былого благородства) лице Авральда не искривляется в слабости. Четверть века назад, когда Инквизиция нуждалась в лидере, он принес себя в жертву. И колдуны стенали, и кровь их была красной.              С тех пор рука не забыла плети.              Тишина отдается тягучей болью в основании шеи. В Ирзаасе, опавшем на каменный пол, жизнь выдают лишь едва различимые сиплые вздохи; Авральд долго и пристально осматривает результаты своих трудов. Поверх старых отметин сочится и расцветает новый рисунок, оттеняя былой позор.              — Да простит тебя Господь Бог.              Инквизитор резким движением руки опрокидывает кубок кагора на истерзанную спину.