Крысолов.
26 августа 2023 г., 21:30
Из узкой прорези отполированного до блеска шлема, по форме своей напоминающей изящный крест с обломанной вершиной, на Ирзааса пристально смотрят два тёмных глаза. Выражение их совмещает в себе сдержанный, но изобильный калейдоскоп чувств, что вызывает зудящую настороженность.
— Порой, Авлус, я задумываюсь о том... — Ирзаас прилагает недюжинное усилие, чтобы сохранить спокойствие голоса и не позволить каплям яда просочиться меж слов; он откидывается на спинку деревянного стула, — По чью сторону ты воюешь.
Шериф неподвижно сидит за потемневшим дубовым столом, что, того и гляди, переломится ни то под весом бумаг и печатей, ни то от трепета перед облаченной в тяжёлые доспехи грузной фигурой. Чудна́я привычка Авлуса скрываться под железной чешуей даже в часы спокойствия уже давно не подвергает его мучению расспросов, но впечатление производит соответствующее.
— Ты уходишь от ответа, — в низком бархатном голосе нет угрозы, но отчего-то копейщику становится не по себе.
— В самом деле?
— Не держи меня за дурака, Ирзаас. Да и себя не стоит. Мы оба знаем, что ты парень смышленый, — Авлус склоняет голову едва заметно, но таким образом, что свет обходит прорезь в шлеме кверху, оставляя Ирзааса наедине с черной зияющей пустотой.
— Я не приказывал ретироваться.
— В этом я сомневаться не смею.
— Так чего ж ещё тебе от меня нужно?! — копейщик вскидывает руки и позволяет себе взять ноту малым выше положенной в приличном обществе.
— Герцог непоколебимо уверен в том, — шериф тихо постукивает заточенным концом белого пера по бумаге, — что вольное отступление одной из фаланг, за распоряжение которой ты нес опосредованную ответственность, послужило причиной многих тяжестей в хронике сражения.
— И, стало быть, винит в этом меня лично? — Ирзаас выгибает бровь и поджимает губы.
— Герцог волен подозревать любого, кого его светлость пожелает. Но искать виновных не в его полномочиях.
— Верно, Авлус, в твоих.
На несколько мгновений глухой тишины, подпорченной лишь скрипом стула и тяжёлым мерным дыханием, оба рыцаря замирают. Первым голос, лязгающий и приглушенный, вновь подаёт Ирзаас.
— И потому ты просишь меня назвать тех несчастных, направленных прямиком в объятия гибели юнцов, чьи имена после, без сомнений, потеряют любую ценность и будут смешаны с грязью.
К его мрачному удивлению, шериф молчит. В подобном положении тот напоминает мраморное изваяние воителя, которому место нашлось не среди ему подобных, а, будто бы в жесте насмешки, лишь в тесном кабинете.
— Всех до единого наречешь дезертирами. А там и дело с концом, — в пламенной речи болезненный надрыв, но звучание ей он придаёт скорее жалкое, приближающее к шепоту.
— Так и есть, Ирзаас, — слова ударяются о стенки шлема и в отражении приобретают ноты стали; той, что звучит в бою. На пылкую натуру собеседника это действует умиротворяюще. Для человека, живущего войной, её песнь — лучшая из колыбелен.
— И все, же, Авлус. Ответь мне.
Шериф тяжело вздыхает, карие глаза на короткое мгновение сверкают янтарем в одном единственном, случайном луче заходящего солнца, лишь чтобы вновь провалиться во мрак.
— Я воюю по сторону тех, кто верен своему королевству и Господу Богу.
— Ты хороший человек, Авлус.
В самом деле, ни к единому другому рыцарю копейщик не испытывал столь глубокого и искреннего, пышущего из самых недр души, уважения. И потому склонил голову в красивом жесте почтения, прежде чем покинуть кабинет шерифа.
— Но не понять мне, отчего прозвище крысолова носишь с такой гордостью.
