Дворец

— Госпожа всегда безупречна и безукоризненна. Она не требует повиновения, ей подчиняются добровольно и благоговейно, любая ее прихоть должна быть исполнена… — Прихоть? Ее голос звучит низко, хрипловато. Ничего хорошего это не предвещает. Когда рядом находится темное создание, убивавшее многажды и собирающееся делать так и дальше, страх становится основной управляющей силой для маленькой и хрупкой жизни. Боязнь ошибиться — главной путеводной звездой. Ваня автоматически пытается скрестить ноги, сжаться, спрятаться, но это бесполезно. Госпожа наотмашь бьет его розгой поперек живота, красная полоска моментально вспухает. Он стонет, корчится. Госпожа всегда точна, и особенно она прилежна и талантлива во всем, что касается увечий и насилия. В этот раз она начала издалека. Жесткий край льняной рубахи с грубо прошитой оборкой при малейшем движении трется о рану, и маленькая боль, не утихая, предвещает большую. — Следи за своим грязным ртом, шлюха. Госпожа выговаривает слова людского языка немного странно, речь искажается из-за клыков, и это может быть смешно, но Ваня отвык смеяться, потому что Госпожа совершенна и жестока, и за каждую провинность она наказывает сполна. От мысли об этом ему становится жарко и беспокойно внизу живота, а потом приходит знакомая, душно-сладкая тянущая боль. — Я так и знала, деревенская сучка, ты возбуждаешься. Госпожа сама изготовила приспособление, которое сейчас сковывает член и яйца Вани. Правила строги: за неделю до того, как Госпожа решает облагодетельствовать свою шлюху, она запрещает дрочить. К тому моменту, когда она решает заковать его, от похоти мутится в голове. Теперь мутится еще и от боли: тяжелый, грубый пояс верности обхватывает член, стискивает яйца. На белых ляжках мальчика расцвели пятна от щипков, которыми она его наградила. Он и впрямь выглядит, как шлюха. Он и есть шлюха, послушная девка своей Госпожи. Его волосы были заплетены в девичью косу и перехвачены синим бантом — потом этот бант станет удавкой, а коса растреплется, ведь повелительнице так удобно придерживать голову своей шлюхи с нарумяненными щеками и размалеванным ртом, указывая, что делать. Рубашка на Ване тоже девичья, и конечно, девушке не положено надевать штаны, чтобы прикрыть свой срам. Зато на ногах — тончайшие шелковые чулки с бантами, цветущими, как васильки. Как синяки на молочно-белых бедрах. Ваня лежит перед своей Госпожой навзничь, он привязан синими шелковыми лентами за запястья и лодыжки на пыточном столе, он растянут. Его пах выбрит, Госпожа делала это собственноручно, и пара запекшихся следов от порезов остались не потому, что ее рука была неверна, а наоборот. Она подходит ближе, слегка наклоняется и отвешивает пощечину. Ваня всхлипывает и вздрагивает, но от унизительного удара возбуждение становится только сильнее. — Хорошие девочки так себя не ведут, — говорит Госпожа, сурово сводя брови. Из-под опущенных ресниц Ваня видит ее влажно поблескивающие клыки. Они смыкаются на его шее, и он задыхается, почти теряя сознание от острой, сладкой боли. Ваня стонет, его возбуждение становится невыносимым. Едва нагревшийся металл стискивает член, не давая ему распрямиться, давление на яйца делается болезненным. По бедрам проходит едва заметная судорога. По бедрам, затянутым в белый шелк. — Грязная шлюха, — цедит Госпожа. — Так и сочишься похотью. Хочешь, чтобы тебя трахнули? Мальчик всхлипывает, вытягиваясь на столе. Он хочет. Госпожа подходит ближе. Она достает нож и разрезает веревки, стягивающие ноги мальчика. Под белым шелком остаются синие следы, но пока они невидимы. Потом Ваня, оставшись один, будет гладить их и вспоминать, что с ним было. Что с ним делали и сделают еще много раз с его согласия, которое раньше казалось невозможным, а теперь стало единственно желанным. А пока что Госпожа и повелительница его похоти стискивает его щиколотки и закидывает их себе на плечи. Под ее странным одеянием скрыто устройство, всякий раз разное, созданное недоброй магией из камня или стали, дерева или кости. Каждый раз оно больше предыдущего, каждый раз его вид причудлив. В этот раз орудие было из темного стекла с лазоревым переливом. Госпожа резко разводит ноги Вани и усмехается: — Да, настоящая шлюха, твоя дырка даже не закрывается. Это неправда, она почти закрыта, но от самой мысли о том, что она видит его в таком неприглядном ракурсе, сердечко Вани трепещет. Раздается звук плевка, по промежности стекает прохладная влага. Ваня выгибается и стонет. Эта пытка невыносима. К его заднице прижимается гладкое и холодное. — Хочешь, чтобы тебя трахнули? — Да! — выдыхает он. — Да, я больше не могу, пожалуйста, трахни меня! — В поле безводном похотью твой лук скрутило, — она произносит это медленно, как заклятье. — Желанием твой колчан заткнуло… Очень медленно и точно она входит в его тело. Ваня ахает и выгибается, ему хочется обнять свою Госпожу ногами, но она не позволяет — это слишком отчаянный и слишком приближающий жест. Близость недопустима. Отчаяние неуместно. Она двигается. Ванино тело с готовностью обхватывает, обнимает холодное стекло, пропускает его в себя очень мягко и доверчиво, как и полагается покорной шлюхе, слабой девке. Орудие двигается в нем, распаляя больше и больше. — Пожалуйста, — стонет Ваня, — Пожалуйста. — Пожалуйста, — кивает Кощей, — Ингва, разреши ему. Хотя нет, подожди. Он встает с темного резного трона, украшенного символами смерти и колдовства. Оркская женщина послушно замирает и ждет, пока сильные пальцы с заточенными когтями откроют заветный замок и высвободят член, мокрый и разрывающийся от возбуждения. Горячая рука Кощея стискивает его у основания и проводит кверху. И еще раз. И еще. — Продолжай, Ингва, — говорит он. — А ты открой глаза, маленькая дрянь. Кощей смотрит в зрачки Вани, расширенные и подернутые дымкой, а Ваня смотрит на него, будто падает в бездну. Еще несколько толчков — и бездна накрывает его с головой. Кажется, Ваня кричит. Кощей методично выдаивает из него — кажется, всю его душу без остатка. Затем Ингва замирает. Стеклянное тело внутри Вани замирает тоже. Живот мальчика мокр от его собственной влаги. Лоб его в испарине. Запястья онемели, поперек белой кожи горит ссадина. — Спасибо, — еле слышно шепчет он. Кощей целует его в губы. Золото, которым он подвел глаза, легко осыпается на лицо мальчика. — Ты знаешь, Ингва, я люблю видеть все до последнего, — говорит Кощей. — И это последнее я люблю больше всего. Оркская женщина медленно покидает тело мальчика. Некоторое время Кощей смотрит, как пульсирует пунцово-розовая раскрытая дырка. Сочетание с лазурью на темном стекле кажется ему превосходным. — Спасибо, господин, — говорит Ингва. — Госпожа, — усмехается Кощей, запахивая на себе богато расшитое женское платье.