Дворец

Кровь заливала лицо, затекала в рот — оставшуюся половину рта, потому что другая была снесена напрочь вместе с со скулой и осколками зубов, вместо одной глазницы зиял провал. Из другой желтым огнем горела ненависть, ярость. Он судорожно схватился рукой за острие каменного осколка, торчащее из собственной груди. Пальцы сомкнулись, под ними хлюпнуло влажно и мягко. Кончики когтей коснулись чего-то округлого и трепещущего, обидно маленького и слабого. Это было его сердце. Ладонь провела ниже по телу. Проклятье, он был возбужден. Разум стал огнем, перемалывающим в прах события и дела прошлого. Оставалась только белая зола кристального бешенства, разламывающая на куски боль, душащий, сладкий запах собственной крови и безумная волна похоти, накрывшая с головой. — Вазир, — хрипнуло горло Кощея. — Вазир, что со мной? — Всего лишь смерть, господин. — Так будет всегда… теперь? — Да, — кивнул слуга. — Всегда и никогда. Вы ведь бессмертны. Он подошел к Кощею, придержал за плечо, аккуратно приподнял неожиданно тяжелое тело. Каменное острие торчала из пролома грудины, где клокотала сиреневая ткань легкого в белом костяном забрале, тугими толчками изливался живой багрянец и билось что-то нелепо маленькое и трепещущее. Кощей застонал. — Вы всегда будете умирать, но никогда не умрете, — ровным учительским голосом сказал Вазир. — Такова суть вашего дара. Рана закрывалась, как некогда обжитая человеком земля зарастает лесом, только время будто ускорилось тысячекратно. Кости соединялись и крепли — так возвышаются вековые березы над холмами, оставшимися от остовов домов. Мышцы сошлись и срослись, словно края окопов от тысячелетних войн. А потом над возрожденным пейзажем установила свою власть вечная зима. Кожа стала белым снегом над памятью о былом. Лицо Кощея заново вылепилось из небытия, став лишь еще более совершенным. Только возбуждение не прошло. — Вы будете постоянно бороться со злом внутри вас и периодически отступать. Вот как сейчас. Но никогда не проиграете, потому что тогда зло проиграет тоже. Кощей вспомнил: яростный хохот из зеркала и костяной оскал, его отчаянный прыжок, выплеск магии, сравнимый с бурей, и ответный удар, холодный и точный, отбросивший его прочь, искалечивший, сокрушивший. — Но и выиграть вы не можете, — продолжал Вазир. — Ваша победа приведет к поражению. Уничтожив магическую сущность в себе, вы уничтожите себя. Кощей смотрел в его глаза, почти обычные. Сейчас они казались мутными и тусклыми, отчего сходство с нудным учителем сделалось еще более явным. Что ж, урок, который был преподан, наводил не на самые веселые мысли. — Что же я могу? Он медленно поднялся. Лицо горело, а грудь объял холод, который забрался под разодранную одежду. Кровь тоже никуда не исчезла, мерзко липла к коже, и от нее было еще холоднее. И эрекция не прошла. — Что мне делать? Вазир сделал шаг навстречу, протянул руку. Коснулся кончиками пальцев белой кожи в прорехе темных одежд. — Учиться обуздывать свое сердце. Красные радужки горели яркими рубинами. Все шесть. — На колени, — сказал Вазир. Глаза Кощея вспыхнули. — Что? Как ты смеешь, червь? Он замахнулся, но ударить не смог — как можно ударить туман? Мутную завесу, сквозь которую моргали мириады красных глаз. — Смею напомнить, я той же природы, что и составляющая вас тьма, — прозвучал спокойный голос. — А тему бесконечной и безысходной борьбы с собой мы уже обсудили ранее. Впрочем… может быть, вам будет проще так? Теперь перед ним стоял Мстислав — такой, каким Кощей видел его в последний раз. Рыжие кудри, аккуратная бородка, шитый золотом кафтан… И красные глаза. — На колени, раб, — приказал он. — Нет! Кощей закричал, стискивая кулаки — так, что надсадил горло. — Я не хочу быть рабом! — Ты уже раб, — сказал Мстислав. — Даже твое имя — имя раба. Снова борьба с очевидным. Стоит ли тратить на нее свою вечность? — На что вообще стоит тратить вечность? — нахмурился Кощей. Ему не нравились эти уроки. — Я трачу свою на вас. Хотя трачу — такое неприятное слово. Я отдал вам свою, но вам не нужно. В этом мое проклятье. Черты лица Мстислава дрогнули и преломились, как ломается от упавшей щепки отражение в воде. — Ты… — Встань на колени, пожалуйста, — сказал Ваня. — Ради меня. И он был таким, каким Кощей видел его в последний раз. Золотые кудри, василек в волосах, белая рубаха. Даже след от веревки на шее остался. Парень стеснительно прикрыл его воротом рубахи. — Ты перестарался тогда. Не мог разобраться в себе, понимаю. Любишь или ненавидишь. Хочешь обладать или уничтожить. А мы, люди, хрупкие создания. Ты нажал немного сильнее и лишился любимой игрушки. Теперь ты изнываешь от одиночества и похоти, но будь я снова с тобой, ты убивал бы меня снова и снова. А я мог умереть только один раз. Кощей рухнул на колени, вцепляясь когтями в бедра Вани. Уткнулся лбом в живот. — Прости меня… Живот был твердый и холодный. Ваня посмотрел сверху вниз сияющими красными глазами, легко провел пальцами по безупречным волосам Кощея. — Любить ты тоже не можешь. То есть, можешь, но от этого не будет никакого добра. Что-нибудь да пойдет не так… Кощей уткнулся лбом сильнее, сжал руки до боли и наконец заплакал. — Хочу видеть, как ты кончаешь, — сказал Ваня. По крайней мере, голос был в точности такой. Кощей стиснул зубы и запустил руку под одежду. По лицу текли горячие слезы, но он их не замечал. В движении, которым он обхватил свой член у корня, не было ни капли нежности: отвращение с болью пополам. Член стоял. Кощей дернул пару раз, скривился от досады, облизнул руку — ему показалось в этом жесте что-то стыдное и жалкое. Зажмурился — и снова сомкнул пальцы на себе, провел по рельефным венам раз, другой. Пока он хотя бы мог кончать. Он не видел, как Вазир опять превратился в себя, оставив его без краткого мига встречи с самой вожделенной иллюзией. Не видел — почувствовал. Кощей так и стоял на коленях, прижавшись лицом к животу слуги. Плечи его вздрагивали. — Ебаная вечность, — голос прозвучал глухо. — Зачем она нужна, что мне с ней делать? Он отстранился, посмотрел на Вазира. — Что мне с ней делать? Что мне делать с собой? В руке было мерзкое и мокрое. В душе — или что иное составляло витальную силу Кощея? — тоже. — Привыкайте, — сказал Вазир. — Я же привык.