Салам

На фреске в аэропорту Денвера очень разнообразные дети сдают оружие в пользу грядущих сельскохозяйственных работ. Разноцветные флаги, разноцветные дети, и слово "мир", написанное на разных языках — от иврита до арабского, от английского до русского. Фреска яркая и немного уродливая, но Стэн отчего-то долго на нее смотрит. Внизу, конечно, лежит война, похожая на персонажа какой-то старой компьютерной игры. Она, конечно, не умерла, а только спит: руки сложены так, словно она спит, и прижимает к себе, как игрушку, сломанный автомат. Стэн рассматривает фреску долго, но потом желание курить побеждает все на свете, и он выход под удар холодного воздуха. Ночные приступы астмы давно забыты, как и страх смерти, но холодный воздух все-таки укорачивает выдох, и Стэн думает о том, что не берет с собой ингалятор уже много лет — и очень зря. Мысль не такая уж тревожная, она так же не мешает ему закурить. Первый импульс: увидеть Кайла, а за ним — может и не нужно? Если закрыть глаза все равно кажется, что жаркий ветер метет золотой песок. Залезая в такси, Стэн говорит: — Марказ. Таксист смаргивает, от него пахнет мексиканской едой и сигаретами. И тогда Стэн поправляется: — В центр. Но, когда выходит, расплатившись, снова изо рта вырывается: — Шукриа. Нужно, конечно, увидеть Кайла. Вспоминается вдруг, как они сидели на крыльце, много лет назад, и между ними была россыпь абрикосовых косточек. Стэн ударял по ним молотком, и скорлупа лопалась, показывались беззащитные, белые почти до прозрачности ядрышки. Кайл ел их и что-то рассказывал, а потом вдруг зубом натолкнулся на скорлупку и: — Ай! Капризное, требовательное "ай", такое, словно Стэн мог повернуть время вспять. А ведь у него есть адрес. Он может поехать туда, хоть сейчас. Он поедет? В центре города стало больше коробок из стекла и металла, больше машин, больше людей и меньше деревьев. Холодно, и от холода нечем дышать. Стэн берет в супермаркете пиво и в три приема осушает банку — эффекта нет, только во рту привкус такой, будто его сейчас стошнит. О том, что он вернулся не знает еще никто. И в этом есть такая свобода: можно развернуться и уехать, можно убить себя, можно сдаться и посмотреть, что из этого выйдет. А вокруг пролетают загруженные рекламными баннерами автобусы, яркие вывески предлагают покупать или брать кредиты, если ты не можешь покупать. Стэн заходит в торговый центр, чтобы купить подарок. Он ничего не привез, потому что у всего запах смерти, да и там не было ничего такого, что понравилось бы Кайлу. Выгорели ли его клубнично-рыжие волосы в начале лета, и что он любит теперь, кого он любит, как живет. Впрочем, они сильно поссорились, может, они теперь не друзья, тогда лучший подарок — уехать сразу, не останавливаясь, не возвращаясь. Не все магазины открыты, и Стэн бродит в по-утреннему сонном торговом центре и смотрит, как свет льется через залитые бледным солнцем окна вовнутрь, и тут же тонет в стеклах витрин. Это красиво, но хрупко. Первым делом Стэн думает о том, что остов здания не переживет взрыв — бесконечные окна слишком его облегчают. А осколки стекла — не безопаснее пуль. В конце концов, Стэн покупает в магазине органической еды два килограмма инжира. Нечто восточное, но не отравленное еще смертью. Теперь у Кайла и Стэна есть еще одна общая вещь — оба пришли с востока, пусть и с разницей в два тысячелетия. Когда Стэн выходит, холод уже отступает, но вместо него приходит мысль с не меньшей прохладцей — ему было холодно летом, а если это теперь навсегда? Как малярия, если не повезет. Стэн бредет к парку, где они гуляли с родителями, когда Стэн был ребенком. Там он катался на роликах и на скейте, а Шелли сидела мрачная и пила молочный коктейль, купленный в лавке, которая давно закрылась. Воспоминания тусклые, но немного светятся — как брюшко у жемчугоносной ракушки, но сама жемчужина куда-то потерялась. Стэн, наверное, долго так сидит, потому что он все еще не уверен, что ему, со своими инжирами, нужно куда-то переться, о чем-то говорить. Просто так хочется. Он довольно скоро замечает полицейскую машину, но к водителю не присматривается. Машина стоит, в раскрытое окно улетает сигаретный дым. В конце концов, Стэну это надоедает. Он встает со скамейки, идет к машине и говорит: — Ну еб вашу мать, офицер Такер, следить за мной будет охуенно скучно. Крейг высовывает голову из машины. Лицо его вытянулось, заострились скулы, щеки кажутся впалыми, и весь вид — еще более изможденный, чем в детстве, а тени под веками стали только глубже. Зато взгляд по-прежнему такой же пустой. — Подвезти? — спрашивает Крейг. Стэн, не зная, в точности, ответ на вопрос "почему", залезает в машину. Крейг трогается с места, тоже еще не зная, куда Стэну нужно в итоге — но это ничего, Стэн и сам не знает, куда ему нужно. Водит Крейг осторожно, но довольно быстро, а на указательном пальце его, оторванном от руля, беспрестанно вращается ключик на кольце. Крейг ничего не говорит, и куда они тогда едут, Стэн не знает. Наконец, Стэн вздыхает: — Ну как ты, старина Стэн? Крейг не поворачивается к нему, но взгляд его в зеркале заднего вида чуть смещается вправо. — Повоевал, — отвечает Стэн сам за себя. — Еще инжиры, вот, купил. — Это славно, — говорит, наконец, Крейг. — Мужское дело. Ключик на кольце продолжает вращаться. Это успокаивает и тревожит одновременно. — Куда мы едем? — спрашивает Стэн. — Никуда, — отвечает Крейг. — Ты же не сказал. Значит, мы никуда не едем. — Пиздец, это мудро, ебать. Как в кино просто. Ключик на кольце вращается. Наверное, он Крейгу важен, может открывает что-то, о чем он думает непрестанно. — Ты изменился меньше, чем я думал, — говорит Крейг и закуривает еще одну сигарету. — А как ты? — Работаю. Самая скучная на свете вещь — разговаривать с Крейгом Такером. Планета сойдет с орбиты, и агнец возляжет со львом, и закончится календарь индейцев майя, но это — никогда не изменится. — Может, разовьешь свою мысль? Или пара конкретных фактов, чтобы мне не было скучно. Как Твик? Все так же свистит в обе ноздри? Взгляд Крейга не касается Стэна, но снова, в зеркале, видно движение его глаз. — Я приложил много усилий, — говорит он, потом хмурится — одна из немногих ярких черт в его мимике. Фраза никогда не будет закончена, поэтому смысл ее не вполне ясен. Стэн говорит: — А ты знаешь, что все аутисты вырастают шизофрениками? Все аутисты вырастают шизофрениками, а теперь ты работаешь в полиции. — Ты все такой же козел, Марш. — Это было забавно, когда ты был маленьким, но теперь ты почти двухметровый коп — люди ожидают от тебя большего участия. Крейг говорит: — Хорошо, давай попробуем с чуть большим участием. Он закуривает, ключик на кольце замирает секунд на тридцать, а потом снова начинает вращаться. — Когда ты уехал, я подумал, что это очередная ебейшая история. Может быть, ты окажешься на войне, а может и в катакомбах под костяным собором в Праге, или в Японии, где попадаешь к остаткам Аум-Сенрике, или раскроешь дело о торговле ядерным оружием где-то между Индией и Пакистаном. Честно говоря, я не много думал об этом, но поступок твой достоин уважения. Хорошо, что ты жив, хотя вряд ли ты сможешь рассказать нечто такое, чего не рассказывали до тебя. Какие планы на жизнь, Стэн? — Туманные, — отвечает Стэн. — Но рад, что ты спросил. Вдруг Стэну почему-то вспоминается, как Клайд говорил, что Крейг всегда моется с выключенным светом, залезает под душ и долго стоит под струями теплой воды в темноте. Может, поэтому он такой невозмутимый и спокойный. Хотя это и странно, а глядишь — и стоит того. Может, Стэну тоже попробовать? И будет, наконец, хорошо, темно и спокойно. А ключик на кольце продолжает вращаться. — Надо было идти в копы, — говорит Стэн. — Можно носить оружие и целый день кататься по городу. Ничего не взрывается над ухом и люди вокруг, если умирают, то не постоянно. Очень удобно. — Очень, — соглашается Крейг. — Но есть свои минусы. — Ты хочешь, чтобы я спросил, какие? — Нет. — Ты хочешь спросить что-нибудь у меня? — Не очень. — Ты вообще чего-нибудь хочешь? — Да, — говорит Крейг, вращение ключика на кольце убыстряется. Потом Крейг добавляет: — А, впрочем, это не твое дело. Так куда? — Куда что? — Куда тебя отвезти, Марш? Туда, где Стэн бил молотком абрикосовые косточки во дворе, где полупрозрачные, белые их тела пропускали розовый цвет кожи, когда Кайл зажимал их между пальцами. Там было хорошо и просто, и пахло жимолостью, и одуряюще садилось солнце. Но машине туда не проехать, даже полицейской, закрыт проезд — теперь уже навсегда. Стэн говорит: — Да не знаю я, вези куда хочешь, а хочешь — никуда не вези, выкинь меня из машины на полном ходу. Я ж тебе работать мешаю. Крейг молчит, ключик на кольце, кольцо на пальце. — Я вернулся домой, а дома меня встречает аутист с кривыми зубами. — А ты упорный. — Кстати, я говорил, что ты еще и зоофил? — Ты говорил. Ты даже написал это в школьном туалете. И снова молчание, вязкое, как клей. Вдруг Стэна осеняет: — Я знаю! Знаю, Крейг, куда мне надо. В университет! Отвези меня, пожалуйста, в университет. И все это вдруг звучит так жалко. Сами слова, вроде бы, обычные, может что-то с голосом — отвези меня, пожалуйста, в университет. Как в каком-то длинном плохом стихе — отвези меня, пожалуйста, на море. Или отвези меня, пожалуйста, домой. Что-то, неважно, что угодно. Что угодно пронзительнее, чем университет, но и университет сойдет — это тоже грустно. — Знаешь, — вдруг говорит Стэн. — Что удивительного в евреях? — То, что после того, как ты у них поешь, Брофловски разводят огонь во дворе и промывают твою посуду в кипящей воде? — Это называется кошерование, — говорит Стэн. — Но другое. — Тогда то, что они постоянно режут баранов. — Господь, по-моему, вообще не любит баранов. Опять не угадал. Их любовь к Господу неотделима от смертной любви. От плотской любви. В Песне Песней ведь Суламифь — это и есть Израиль. — Чего? — Древний святой Восток — очень загадочно, куда тут прагматичному западу. А стишок? Он уже про другое. Запад есть запад, восток есть восток, и с мест они не сойдут. Крейг говорит: — Пока не предстанут Небо с Землей на страшный Господень суд. Попытка светского разговора засчитана. Дальше они едут молча, даже сигарету Крейг ему предлагает молча, и они курят, и машина наполняется едким дымом. От сигареты тошнит на вдохе, как будто сейчас начнется приступ, но Стэн выдерживает, и только пару раз его раздирает глухой кашель. Может, ему больше не подходит местный климат. Очень даже может быть. Вдали показывается упрямое здание Денверского университета. Картман говорил, что оно похоже на восьмибитный хуй. Это до сих пор забавно. Ухоженные кампусы стоят рядком, газон подстрижен, по дорожкам фланируют либерально настроенные студенты. Крейг паркуется, но не сразу снимает блокировку с дверей. Стэн дергает ручку, потом перестает — словно это и не нужно, и так они сидят еще некоторое время. Наконец, Стэн говорит: — Как Страйпи? — Страйпи номер девять, — говорит Крейг. — Он болеет. Вчера я делал ему укол. Я хорошо научился лечить их сам — я больше не доверяю ветеринарам. Думаю, с ним все будет хорошо. Он еще молодой. Спасибо, что спросил. Щелчок — и теперь двери открыты. — Шукриа, офицер Такер. — Будь здоров. Не сразу, но он уезжает, а Стэн глядит на солнце — оно высоко, и настало время обеда. Одни студенты устраиваются для пикника на лужайке, другие бредут в столовую. Учебный год почти завершен, и уже сейчас народу здесь намного меньше, чем обычно. Когда-то Стэн тут учился, потом он отсюда вылетел, потом он уехал далеко-далеко, и теперь ему больше не нужно никому ничего доказывать. А лужайки-то подстрижены все так же хорошо. Где-то, когда-то давно, можно было увидеть в это время, в этом месте, красновато-кровяной оттенок в волосах Кайла, ясный только под солнцем. Теперь Кайл, конечно, уже доучился. Есть, впрочем, и другие люди, встреча с которыми будет совсем не страшной. Стэн достает телефон и впервые за долгое время включает его.